Сразу же обратим внимание на то, что термина «национализм» стесняются обе страны. Юг говорит о том, что патриотизм – это хорошо, а национализм – это плохо, Север формально критикует буржуазный национализм и рассуждает о пролетарском интернационализме. Но на деле идеология обоих корейских государств строится на национальной идее. Не случайно одним из основных постулатов идеологии чучхе провозглашается принцип политической независимости как «первый признак самостоятельного социалистического государства».
Современный национализм возник как реакция на внешнее вторжение второй половины XIX в. (объединение «против»), базировался на определенной идеологической базе, элементами которой были сирхакисты, прогрессисты и деятели «Клуба независимости», но в полной мере активировался японской агрессией.
Дело не только в том, что появился универсальный общий враг, объединяться «против» которого всегда легче, чем объединяться «за», но и в том, что утрата национального суверенитета подхлестнула чувство национальной самоидентификации. При этом, в отличие от иных азиатских или африканских стран, до 1945 г. корейский национализм был направлен против японцев, но не против Запада, который воспринимался не как совокупность колониальных держав, а как источник поддержки и прогрессивных идей.
С другой стороны, не имея возможности что-нибудь сделать в современной им политике, корейские националисты занимались своего рода богоискательством, куда можно отнести не только собственно попытки создания национальной религии с «родноверскими»[79] корнями, но и написание исторических трудов, рассказывающих, какой великой и могучей была Корея в древности. Тексты о славном прошлом должны были мотивировать борцов национально-освободительного движения не терять боевой дух, и значительная часть таковых являлась «изобретенной традицией».
В этом контексте историки (националисты типа Син Чхэ Хо) уже использовали термин «чучхе», которым обозначалась самая суть корейского национализма. Изобрели его не они – это слово еще в XVIII в. использовали философы школы сирхак, и оно состоит из двух иероглифов: «сам/хозяин» и «тело/сознание/общество».
Единого и адекватного перевода понятия «чучхе» на русский язык нет: наиболее распространенный и наименее точный – «опора на собственные силы». С. Курбанов предлагает вариант «[человек] – хозяин [всего] сущего». Однако автору кажется, что наиболее точным было бы переводить «чучхе» как «суверенность», особенно в контексте того, что его часто противопоставляли концепции «служения старшему». Свой собственный путь, а не низкопоклонство перед внешними образцами. Так, передачу власти от японской колониальной администрации в руки корейцев в 1945 г. Ё Ун Хён обусловил обязательным суверенитетом (чучхечжогыро) корейцев в вопросах обеспечения безопасности.
Из патриотизма старого конфуцианского типа корейский национализм превратился в движение, освоившее современную политическую культуру. Однако затем оно было сильно ослаблено фракционной борьбой и раскололось на два крыла – левое, коммунистическое, и правое, капиталистическое.
Правый национализм, являющийся государственной идеологией РК, коренится в идеологических воззрениях представителей Шанхайского Временного правительства, которые к началу 1940-х гг. создали законченную систему националистических мифов и стереотипов, которая превратилась в государственную идеологию Республики Корея после 1945 г.
Левый национализм на некоторое время ушел в подполье и начал свое возвышение в КНДР на фоне развития идей чучхе. Как говорил Ким Ир Сен, «для того, чтобы совершить революцию в Корее, мы должны знать корейскую историю, географию и обычаи. Только тогда мы сможем воспитать наш народ и вдохновить его на искреннюю любовь к своим родным местам и к своей родине».
В итоге на Юге левый национализм во многом стал идеологией оппозиционного студенческого движения, многие ячейки которого, кстати, существовали под маской клубов изучения корейской народной музыки, песен, танцев и т. п., а затем начал проникать во власть с приходом туда демократов.
Ведущие установки, лежащие в основе националистического компонента идеологии обоих корейских режимов, можно перечислить достаточно легко. В первую очередь это миф о национальной исключительности корейцев, замечательных во всем. Т. Габрусенко приводит целую коллекцию таких «бытовых мифов», хотя те элементы национальной традиции, которые в глазах иностранцев могут стать поводом причисления корейцев к «варварам» (например то, что корейцы спят на полу или едят собачье мясо), замалчиваются или отрицаются.
Однако данный миф распространяется скорее на бытовом, а не государственном уровне. Нам гораздо более интересен миф об исключительной древности корейского этноса, продиктованный желанием «уравнять» во времени историю своей страны с исторической традицией своих соседей. Все граждане РК хорошо знакомы с формулой «пятитысячелетняя история Кореи», которую принято отсчитывать с 2333 г. до н. э. (времени восшествия Тангуна на престол[80]).
Для корейского национализма характерны две тенденции в отношении прародины корейцев, которые несколько противоречат друг другу. С одной стороны, это желание доказать, что корейцы издревле присутствовали на полуострове, с другой – корейскому этносу приписывали распространенность на большей территории, а на полуостров древние корейцы пришли с некоей мистической прародины.
На Севере все было достаточно просто. Как только чучхе стало господствующей идеологией, было объявлено, что Корея – одна из колыбелей человечества, и что корейцы всегда жили там, где живут сейчас. Любые попытки изучать родственные связи корейского языка находятся в Северной Корее под строжайшим запретом.
На Юге основу корейского национализма во многом строили на рассуждениях Чхве Нам Сона, который пытался объявить Корею колыбелью мировой цивилизации и родиной солярного мифа и даже доказывал, что представители корейской цивилизации основали Персию и Бухару. В трудах националистов этой группы активно муссируется тема Тангуна не только как первопредка корейской нации, но и как создателя новой цивилизации, распространившейся по всей Азии и имевшей свои религии – шаманизм и солярный культ. Так называемые доказательства этого базируются на существовании в различных регионах якобы единой шаманской традиции и поклонения Солнцу, а также – на вырванных из различных языков сходно звучащих элементах топонимики.
Никуда и без мифа о былом величии. «Униженное настоящее» стремятся компенсировать выдающимся прошлым, начиная от раздувания тех моментов корейской истории, когда маленькая Корея смогла взять верх над большими соседями (Китаем или Японией), до активного педалирования корейского вклада в мировую культуру: о наборном металлическом шрифте, дождемере и кобуксоне знает каждый кореец.
Очень важен для понимания корейского национализма миф о внешних происках: «у нас была великая традиция, но злые японцы все уничтожили». Даже написание слова «Корея» с буквы «К» иногда объясняется тем, что японцы специально навязали миру написание через «К», а не через «С», с тем, чтобы при перечислении стран в алфавитном порядке на латинице Япония шла раньше[81].
Отголоски этого мифа видны и в трактовке корейскими националистами причин Корейской войны, вину за развязывание которой они стремятся возложить не на руководителей корейских государств, а на Россию и США. На Севере эта пропаганда разворачивается в рамках общей концепции антиамериканизма в сочетании с рассказами о зверствах янки во время войны, на Юге более правые националисты называют виновником Сталина, более левые – Сталина и Трумэна.
Проявлением этого же мифа является болезненная реакция на «искажения истории» или «культурные войны», связанные с попыткой иных стран, в первую очередь Китая, «присвоить корейское национальное наследие», но эту обширную тему мы более подробно рассмотрим во втором томе, в разделе по исторической и культурной политике.
Как видно, набор довольно типичен, и один из респондентов автора даже использовал для этого термин «мелкодержавный шовинизм», типичный для национализма иных малых стран.
Напомним, что отождествление японцами любой антиправительственной активности с большевизмом и коммунизмом как бы размывало определение коммуниста, отчего значительная часть корейских коммунистов были коммунистами весьма условными. Не случайно Ч. Армстронг воспринимает коммунистов как радикальных националистов вне зависимости от того, насколько они усвоили марксистско-ленинскую методологию.
Слово «чучхе» Ким Ир Сен впервые произнес 28 декабря 1955 г., когда заговорил о необходимости «искоренения догматизма и формализма в идеологической работе и установлении „чучхе“»: «Хотя некоторые утверждают, что лучшим путем является советский или китайский, неужели мы не достигли того момента, при котором мы можем создать наш собственный путь?»
Присутствие в более ранних текстах Ким Ир Сена термина «чучхе» является позднейшей вставкой. Активно это слово начало употребляться только в 1960-х гг., и именно с этого времени политика чучхе стала способом сохранять определенную свободу мнения в советско-китайских разногласиях.
В 1970-е идеи чучхе стали основным элементом идеологии северокорейского режима, а националистическая составляющая в них начала набирать силу. Ст. 4 конституции КНДР 1972 г. говорит, что КНДР руководствуется чучхейскими идеями ТПК, которые являются творческим применением марксизма-ленинизма к реалиям страны. С этого времени чучхе – это единственная генеральная линия ТПК и, как неоднократно отмечал Ким Чен Ир, другим идеологиям в партии не место.
Со временем момент появления термина «чучхе» в трудах Ким Ир Сена стали сдвигать на все более и более ранние сроки. В 1980-е официальная историография КНДР и статьи Ким Чен Ира утверждали уже, что Ким Ир Сен провозгласил создание идей чучхе в июне 1930 г., утверждая, что свои проблемы надо решать без опоры на внешние силы, но опираясь на народные массы. Позднее начало создания идей чучхе стали относить к 17 октября 1926 г. – дате образования так называемого «Союза свержения империализма», первой настоящей революционной организации, которую Ким Ир Сен якобы создал в 14 лет из числа своих соучеников.
Основополагающего текста, излагающего суть этого учения, нет. Хотя в работах Ким Ир Сена термин встречается постоянно, теоретические статьи на эту тему стали появляться только в 1980-е годы и были написаны Ким Чен Иром[82]. Однако даже труд под названием «Об идеях чучхе» 1982 г. или более ранняя работа 1974 г. «О верном понимании самобытности кимирсенизма» (можно обратить внимание, что термин «кимирсенизм» присутствовал уже тогда) напоминают скорее краткий перечень основных постулатов, а не серьезный теоретический труд.
Тем не менее суммировать идеи чучхе можно следующим образом. Основная мысль – «человек является хозяином всего и сам решает все», преобразовывая природу в свою пользу. Понятно, что под термином «человек» где-то понимается отдельный индивидуум, где-то «человек» означает коллектив, народ, нацию и страну, а где-то – все человечество, так что жизнь коллектива значимее жизни отдельного человека.
Особенности человека включают в себя самостоятельность (чаюсон), способность к творчеству (чханчжосон) и сознательность (ыйсиксон). «Самостоятельность как свойство человека выражает его стремление жить независимо, будучи хозяином мира и своей судьбы. Способность к творчеству выражает его умение целенаправленно преобразовывать мир и решать свою судьбу. Сознательность определяет всю его деятельность, направленную на познание и изменение мира и самого себя». Человек, таким образом, «является хозяином своей судьбы» (кор. «чаги унмён»[83]), и не случайно чучхе всегда противопоставляется садэчжуый, который в Северной Корее стремятся переводить как «низкопоклонство», а не как «служение старшим».
Элементами чучхе применительно к политике страны являются чаюсон, минчжок тоннип и чарип кёнчжэ. Под чаюсон подразумеваются и режим экономии, и умение обходиться подсобными материалами и творчески их применять. Минчжок тоннип переводят как «национальная независимость», или «независимость во внешней политике», а чарип кёнчжэ означает «независимую», а точнее «самоокупаемую» или «самостоятельную» экономику.
Чучхе включает в себя культ вождя, что сразу обращает на себя внимание критиков: если каждый человек от природы самостоятелен и независим от внешнего влияния, зачем тогда ему вождь. Однако северокорейские философы разрешают эту проблему так – «человек» может означать не только человека или человечество, но и народные массы, которые должны знать, чем руководствоваться: кто-то должен указать путь. И если, к примеру, люди живут в эксплуататорском обществе, кто-то ранее других понимает необходимость революции и дальнейшего развития и создает руководящую идеологию, становясь вождем. Народ не может решать свою судьбу «разбросанными действиями или акциями отдельных групп», и все неудачи и поражения масс чучхе объясняет отсутствием точки сплочения: «им Вождя недоставало».
Вождь, таким образом, является жизненным центром общественно-политического коллектива. Оттого отношения между вождем и солдатами революции основаны не только на правах и обязанностях, но и на товарищеской любви и революционном долге. Более того, организационная связь с вождем дает человеку общественно-политическую жизнь, которая делится на партийно-организационную и партийно-идеологическую. В процессе второй члены партии получают духовную пищу для поддержания своей политической жизни.
Ставя в центр чучхе человека, Ким Чен Ир тем не менее жестко отделяет чучхе от «гуманистической философии». Во-первых, гуманистам «не удалось раскрыть существенные черты человека как хозяина, властелина и преобразователя природы и общества», а во-вторых – если философия чучхе воспринимает человека как самостоятельное, творческое и сознательное существо, гуманисты, по мнению Кима, видят в нем существо, оторванное от мира и подчиненное инстинктам.
Что же до марксизма, то «нет надобности утверждать, что чучхе – это развитие материалистической диалектики марксизма на новых началах». Как пишет Ким Чен Ир, «если марксистская философия считала своей важнейшей философской задачей анализ сущности материального мира и общих закономерностей его движения, то философия чучхе – выяснение существенных особенностей человека и закономерностей, свойственных движению людей, социальной форме движения».
Конечно, это не означает полного разрыва с диаматом – чучхе его признает, потому что если рассматривать мир как творение божественного разума, то нельзя прийти к выводу, что человек способен управлять миром. А если рассматривать его не диалектически, а метафизически, то нельзя прийти к выводу, что человек способен преобразовывать мир.
Однако диамат страдает определенной ограниченностью и незрелостью. С чучхейской точки зрения, «действия законов общества и природы отличаются друг от друга»: марксизм дает правильное объяснение процессам, происходящим в природе, однако общественные изменения развиваются по иным законам, и дело опять-таки в преобразующей роли человека. В природе законы действуют стихийно, независимо от деятельности человека, а в обществе они проявляют себя «через творческую, самостоятельную и сознательную деятельность».
В результате Ким Чен Ир даже выступает против маскировки чучхе под марксизм для пропаганды идей чучхе за рубежом: «Мы ни в коем случае не должны допускать любых чуждых нам философских идеологических течений, противоречащих философии чучхе, надежно обеспечивать ее чистоту».
Еще одно направление объяснения приоритета чучхе над марксизмом связано с тем, что тот был разработан с учетом опыта развитых европейских стран, – но не Кореи, которая стала колонией еще будучи феодальным государством. Ленин в своей работе «О национальном вопросе» отмечал, что революционная борьба в колониях могла привести к победе только под влиянием рабочего движения в метрополии. Таким образом, сначала должна была случиться революция в Японии, и только потом – в Корее. Но вплоть до конца Второй мировой в самой Японии никакого серьезного сопротивления не было. В итоге марксизм скорее позволял корейским революционерам утверждаться в своем бессилии. А чучхе давало обоснование вооруженной борьбе и шанс на победу.
Первый источник идеологии чучхе – традиционные корейские этические учения. Так, С. Курбанов считает, что основной догмат чучхе о человеке как центре Вселенной проистекает из употребляемого в чхондогё понятия «иннэчхон» – «человек является ничем иным как Небом». Он указывает на то, что в конституции КНДР 1998 г. есть примерно такое же по содержанию утверждение o том, что девизом Ким Ир Сена всегда было выражение «иминвичхон» – «считать людей Небесами»[84]. Положение о человеке – хозяине Вселенной – соотносится и с высказыванием из конфуцианского канона «Сяо цзин».
Из чхондогё, по мнению С. Курбанова, пришла и фразеология, связанная с образом светлого будущего как построения «небесного государства на земле» («чисан чхонгук»), что сами северяне нередко переводят на русский как «построение рая на земле».
Политическая составляющая чхондогё, призывающая к самостоятельности, к независимости во всех сферах государственной политики, также во многом близка чучхе.
Что же до наследия конфуцианства, то обратим особое внимание не только на место человека в мироздании, где Человек распространяет благодать Неба на Землю/материальный мир), но и на чучхейское отношение к роли сознания (идея стоит на первом месте), являющееся гораздо более конфуцианским, чем марксистским. На первом месте стоит именно работа с человеческим сознанием, а не создание материально-технической базы и материальных ценностей.
Интересны и выкладки относительно государственной структуры, которая строится по иерархическому принципу: в основе – народные массы, над ними стоит коллектив, над коллективом – партия, наверху – вождь. Такая структура похожа на конфуцианские представления о месте вана и чиновников, при этом мандат от народа, который служит источником легитимности вождя, подобен ванскому Небесному мандату. Народ, заметим, являет собой не собрание индивидуальностей, а коллектив, интересы которого превалируют над отдельным человеком. Более того, индивидуализм рассматривается как одно из наиболее явных проявлений ревизионизма.
С. Курбанов обращает особенное внимание на то, как в идеях чучхе регулируются отношения между вышестоящими и нижестоящими: нижестоящий должен уважать вышестоящего, а тот в свою очередь заботиться о нижестоящем, будучи его лидером. Правитель должен заботиться о своих подопечных как о детях, а наивысшим моральным долгом каждого члена общества является беспредельная верность вождю. Такая модель гораздо более похожа на конфуцианский характер взаимодействия правителя и подчиненных, чем на советские заявления о демократическом централизме.
В работах Ким Чен Ира о чучхе затрагивается и особая роль семьи как первой ячейки общества, причем в семейных отношениях важнейшим оказывается не столько родство, сколько соблюдение моральных принципов, что тоже соотносится с конфуцианским восприятием государства как одной большой семьи во главе с правителем.
К конфуцианству или корейским религиям вообще имеют отношение и некие элементы ритуала, окружающего культ личности Ким Ир Сена. Способы выражения уважения к его портрету или статуе напоминают способы и приемы выражения уважения к табличкам с именами предков.
Ряд зарубежных авторов считает, что «кимирсенизм как религия» гораздо ближе к христианству, чем к традиционным дальневосточным вероучениям. Они связывают догмат двух Кимов с идеей Бога-отца и Бога-сына, проводят аналоги между парадным портретом и иконой, а равно – между христианскими реликвиями и предметами личного обихода вождей, служащими объектами музейных экспозиций. Вспоминают, что отец Ким Ир Сена был преподавателем в протестантской школе и вроде бы даже одно время посещал Пхеньянский колледж теологии, а Б. Камингс обращает внимание, что по отношению к Ким Ир Сену использовались выражения, характерные для христианской религиозной терминологии, а первая статуя Вождя была торжественно открыта аккурат в день католического рождества 1949 г.
Вопрос о связи культа Ким Ир Сена с христианским культом достаточно интересен, но автор не считает, что имело место сознательное копирование, в рамках которого Ким Ир Сен превращался в живого бога как антонима Господу. А многие элементы идеологии и культа, которые западные исследователи считают прямым заимствованием из христианства, являются скорее вторичным заимствованием из чхондогё.
Второй источник, который западные и японские политологи (в особенности Харуки Вада) стремятся объяснить специфическими элементами жизненного уклада партизанского отряда. Надо помнить, что и Ким Ир Сен, и большая часть его окружения были партизанами достаточно долгий срок, что не могло не отразиться на формировании их характера, а также – на их представлениях об организации административной системы. Затем, когда во время Корейской войны и после нее КНДР оказалась в кольце блокады, эти элементы сознания не ушли, а, наоборот, были активизированы требованиями времени. Партизанские командиры по-прежнему ощущали себя руководителями освобожденного района, находящегося во враждебном окружении, только площадь этого «района» выросла до размеров половины полуострова.
Среди основных элементов «партизанского» мировоззрения как компонента идеологии, характерной для малой группы, находящейся во враждебном окружении, можно выделить следующие.
– Внимание к военному блоку и проблемам безопасности, поскольку вопросы обеспечения выживания стоят на первом месте. Все остальные программы, в том числе и рассчитанные на социальные нужды или связанные с правами личности, закономерно отставлены на второе место, ибо если отряд будет уничтожен, все остальное уже не имеет значения.
– Ощущение пребывания в «тылу врага» или в «огненном кольце», то есть на переднем крае своей обороны по всему периметру, с которым естественно связана и определенная ксенофобия – каждый чужак может оказаться потенциальным предателем. Второе следствие – прерогатива независимости как свободы принятия решений: размеры помощи для КНДР были менее важны, чем свобода определения внешней и внутренней политики без необходимости ходить на поклон к Москве или Пекину.
– Впрочем, непримиримость по отношению к предателям вызвана еще и тем, что в маленькой группе взаимозависимость людей друг от друга гораздо выше, и измена одного оказывается более вредоносной. Отсюда же декларированное внимание к народу. Потому что, если партизаны испортят отношения с населением, которое их кормит и укрывает, оно перестанет это делать и выдаст их карателям.
– Меньшее значение формальных бюрократических ритуалов: руководитель является таковым не за счет стоящих за ним институтов, а за счет личных качеств.
– Стремление к полной автаркии ввиду отсутствия внешних связей – отсюда лозунг опоры на собственные силы, продиктованный вынужденной необходимостью. Ни на какую серьезную и регулярную помощь извне партизаны рассчитывать не могут, и потому максимально используются местные и собственные ресурсы по принципу «если хочешь сделать хорошо, делай это сам».
– Партизанский отряд существует в ситуации хронического дефицита ресурсов – как материальных, так и людских. Отсюда – определенная готовность к лишениям, которые воспитывают невысокую планку потребностей и привычку довольствоваться малым, а равно способность «выжимать» все имеющиеся ресурсы, поддерживать в рабочем состоянии те предметы (от оружия до обуви), которые в обычной ситуации, скорее всего, выкинули бы или уничтожили.
– Следствие такой стратегии – консервация традиционных/существующих моделей, так как цена ошибки очень высока. Когда ресурсов мало, «синица в руках» предпочтительнее «журавля в небе».
– Необходимость быстро и оперативно решать проблемы воспитывает определенную ожесточенность и склонность к насилию, потому что заставить иногда проще, чем уговорить.
– Война партизанского отряда – это всегда война против противника с превосходящим военным и экономическим потенциалом. Это порождает необходимость асимметричного ответа, воспитывает умение уклоняться и лавировать, избегая прямого противостояния.
C вытеснением марксизма-ленинизма из идеологии КНДР началось внедрение лозунга «превосходства корейской нации», «проживающей более 5 тысяч лет на одной территории и связанной кровью одних предков», что является основой для возможного сближения на основе корейского национализма. С этого же времени начинается пропаганда, что Северная Корея обладает не только большей настоящей легитимностью, но и большей национальной идентичностью. Если ранее акцент делался на экономическое и военное преимущество, теперь стали говорить, что именно Север – место, где сохранился истинно корейский национальный дух, в то время как на Юге все прозападно и бездуховно.
Отдаление северокорейского национализма от марксизма вызвало у антипхеньянских пропагандистов реакцию типа «чем дальше от Сталина, тем ближе к Гитлеру». Тон задал беглый секретарь ЦК ТПК Хван Чжан Оп, который, став из коммуниста не менее активным и деятельным антикоммунистом, долго говорил об увлечении Ким Чен Ира Гитлером и его идеями.
По его словам, многие теоретические постулаты чучхе оказываются очень близки к германскому национал-социализму. К ним можно отнести социалистическую фразеологию без упоминания о Марксе; подмену лозунга классовой борьбы борьбой всей нации за достижение высших целей; идею национальной исключительности, первородности корейской нации; культ вождя в сочетании с усиливающейся ролью армии в обществе.
В 2013 г. разговоры о гитлерофилии в КНДР получили новый толчок после того, как «Вашингтон пост» напечатала материал о том, что книга Адольфа Гитлера «Майн кампф» была издана ограниченным тиражом и распространена в КНДР среди чиновников высокого ранга. Источником новости, однако, оказалась базирующаяся в Южной Корее пропагандистская организация New Focus International, которой обо всем сообщил «анонимный доверенный источник в Китае».
Ряд западных интеллектуалов вполне впечатлился обвинениями Хвана, тем более что люди, плохо разбирающиеся в тоталитарной эстетике, легко могут найти в политической культуре КНДР то, что им привычно отождествлять с национал-социализмом. Например, массовые спортивные праздники или спекуляции вокруг термина «чистейшая раса», под которым и на Севере, и на Юге понимают в основном то, что корейский этнос сформировался самостоятельно, а корейское государство всегда было мононациональным.
К тому же тема КНДР и национал-социализма – частый элемент дискуссии среди европейских и, частично, российских левых, которым не очень нравится аргумент «Раз вы так любите социализм, – поезжайте в КНДР». Отмежевание выглядит так: КНДР называет себя социалистическим государством, но при этом там велик националистический тренд, значит они – национал-социалисты. Так что сейчас в Пхеньяне не коммунисты, а фашисты, и не надо нас с ними равнять.
Однако разговоры о превосходстве корейской нации и попытки объявить тэдонганскую культуру одной из пяти великих цивилизаций лишены главной характеристики расизма, говорящего не столько о том, что «наша нация/раса лучше», сколько о том, что одни нации лучше, а другие хуже, и неполноценные расы должны уступить дорогу. Инвектив в адрес китайцев или белой расы в чучхе нет, как нет и идей о расширении жизненного пространства или существовании «недолюдей», подлежащих истреблению. А борьба с «доминационизмом» подразумевает противостояние чуждому культурному влиянию и низкопоклонство перед сюзереном.
Иногда в качестве свидетельства расизма предъявляются материалы, где Южную Корею критикуют за то, что там размывают смешанными браками священную корейскую кровь, но этот аргумент встречается эпизодически, ибо главное здесь – критика Юга как общества, которое погрязло в низкопоклонстве и отходит от истинно корейских образцов.
Подробнее, однако, стоит поговорить о риторике крови, так как понятие «линии крови» (кор. «пхиччхуль», «хёльтхон») было официально введено в общественно-политический дискурс КНДР как минимум с 1973 г. и продолжает использоваться. Например, нация описывается как «единица социальной жизни, сформировавшаяся исторически на основе кровной, языковой, культурной и территориальной общности, являющая собой устойчивый коллектив людей c [единой] судьбой».
Такое определение может создать впечатление, что нация формируется на основе кровной общности, но в 1985 г. линия крови объяснялась как «сформированная в течение длительного исторического процесса», а также отдельно подчеркивалось, что «нация обладает кровной общностью, но она не является кровнородственной организацией как клан или племя». В 2014 г. при определении кровной общности также указывалось, что она «отличается от общности кланов или рас».
В отличие от нацистской концепции «крови и почвы» (Blut und Boden), применявшейся в Германии, когда почва сакрализировалась, а возвращение к ней являлось идеалом, в идеях чучхе общность территории рассматривается исключительно как пространство для совместного проживания. Более того, подчеркивается, что «наша нация не заявляет о том, что ее биологическая структура развилась как-то отлично от других [наций]. Определение национального превосходства в соответствии с биологическими расовыми особенностями – это реакционная расовая теория, а абсолютизирование исключительно превосходств своей нации и презрительное отношение к другим нациям – это национал-шовинизм».
Отдельный дискуссионный вопрос – в какой мере чучхейская идеология остается социалистической. Брайан Майерс воспринимает идеологию КНДР как радикальный национализм, Кан Хе Сок полагает, что в КНДР сложилась особая форма «адаптивного государственного национализма», а Аврам Агов считает, что преемственность и устойчивость режима Кимов частично основана на том, что Северная Корея стояла особняком от международной социалистической системы в области идеологии и политики. Однако, с точки зрения автора, социалистическая риторика и ключевые элементы социалистического строя остаются на месте, и поэтому авторам проще использовать клише «социализм с северокорейской спецификой».
После смерти Ким Ир Сена усиление националистического компонента идеологии, в том числе – намерения развивать науку, культуру, образование и т. п., продолжалось. «Нодон синмун» 4 января 2001 г. писала: «С началом новой эры в 2000-х годах следует подвергнуть полному пересмотру и перепроверке старые образцы и старую практику, которым следовали другие страны, а все дела нужно вершить нашими собственными методами». «В соответствии с чаяниями нашего народа и нашей действительностью», «наше» требуется беззаветно любить и не допускать появление элементов «не нашего»[85]. В. И. Дмитриева в этом контексте упоминает лозунги типа «Защитим свой язык» или «Будем хранить национальную одежду».
Элементом новой концепции чучхе было и понятие сонгун. Буквально термин означает «приоритет армии» или «армия впереди/превыше всего», официально расшифровываясь как «способы руководства революцией и ведения социалистической политики, которые предполагают считать военное дело важнейшим государственным делом и позволяют при опоре на присущие Народной армии революционные качества и ее боеспособность защитить Родину, революцию, социализм и наращивать темпы строительства социализма в целом». При Ким Чен Ире прилагательное «сонгунский» употреблялось не реже, чем «чучхейский».
Как обычно для корейской традиции, термин не объявляется новым. Хотя слово «сонгун» появляется лишь в конце 1990-х, считается, что идея во всем опираться на армию принадлежала еще отцу Ким Ир Сена Ким Хён Чжику, а сам Ким Ир Сен употребил этот термин еще в 1930 г. Ким Чен Ир лишь выстроил принципы сонгун в четкую систему, и потому никакого противоречия между сонгун и чучхе нет. Идеи приоритета армии преподносятся как продолжение и развитие идей чучхе в соответствии с требованиями нового времени.
Новизна сонгун в первую очередь заключается в том, что «главной движущей силой революции» и ядром социалистического строительства объявляется не рабочий класс, а армия. Это объясняется тем, что современный рабочий класс уже давно не тот пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей: изменились реалии жизни, поменялся сам принцип производства и даже характер классовых отношений. «По своему классовому составу рабочие превращаются в интеллигентов, (…) развитие капитализма приводит к (…) дальнейшему наводнению реакционных буржуазных идейно-культурных течений, что оказывает пагубное, сковывающее влияние на рост классового сознания рабочего класса, повышение его сознательности и революционности». Это кажется весьма важным, так как распад СССР, по мнению северокорейской печати, произошел не по причине экономической отсталости, а из-за начала экспансии буржуазной идеологии.
Насколько такая сверхмилитаризация общества была правильным шагом? Так как военные стали «двигателем» экономического строительства и социального развития, особенно в период тяжелого кризиса 1990-х, решение опереться на них было единственно правильным, позволив мобилизовать нацию и оптимизировать управленческие структуры.
Другим новым элементом идеологии стала выдвинутая в 1998 г. доктрина строительства «могучей процветающей державы» («кансон тэгук»). Создание таковой включает три основных элемента: создать могучую идеологию, которая бы овладела массами (в качестве таковой упоминается именно чучхе), превратить страну в неприступную крепость, построить мощную экономику: «Когда идея будет стойкой, оружие могучим, а наука и техника развитыми, страна станет чучхейской социалистической могучей державой». Однако при Ким Чен Ыне после 2012 г. строительство державы считается завершенным, после чего стал использоваться другой термин – «сахвечжуый кангук» («могучее социалистическое государство»).
Затем Ким Чен Ын отошел от политики сонгун как знака чрезвычайной ситуации и термина, более ассоциированного с правлением Ким Чен Ира, но при этом самоназванием северокорейской идеологии стал «кимирсенизм-кимчениризм». Ряд западных экспертов восприняли этот термин как замену чучхе, но это не так.
Как поясняли автору представители Корейской ассоциации работников общественных наук[86], кимирсенизм-кимчениризм включает собственно идеи чучхе как философское обоснование внутренней и внешней политики КНДР, чучхейские революционные теории и чучхейские методы руководства. Кимирсенизм-кимчениризм – это большая идеология, куда входит все, что связано с революцией и строительством нового общества: теория об освобождения человека, нации и класса, вопросы революции, сохранения мира и безопасности, сохранения самостоятельности и т. п. Это руководящие методы, поясняющие, как вести народ, строить партию и государство, но в основе их остается чучхе.
Таким образом, нельзя говорить, что кимирсенизм-кимчениризм – это попытка отказаться от чучхейской идеологии и заменить ее чем-то новым. Скорее налицо попытка создать более широкий термин, который бы, как зонтик, объединял все, что было выдвинуто вождями, – чучхе же остается стержнем и ручкой этого зонтика. Просто то, что ранее соотносилось с одним вождем, теперь соотносят с двумя – например, Союз молодежи из кимирсеновского переименовали в кимирсеновско-кимченировский.
Впрочем, в 2016 г. определение кимирсенизма-кимчениризма включало в себя пассаж о том, что это «самобытные революционные идеи, появившиеся как отражение требований чучхейской эпохи». Некоторые комментаторы связывают это с тем, что Ким говорит про самобытность руководящей идеологии куда реже, чем его отец, а в последних изданиях по идеям чучхе появляются высказывания его предков о преемственности идей чучхе от марксизма. Завершение съезда 2021 г. пением «Интернационала» тоже трактовали как попытку позиционировать чучхе как социализм, а не как самобытные теории, хотя возникает вопрос, в какой мере это был реверанс в сторону Китая, а в какой – действительно поворот в идеологии.
Официальной идеологией режима Ли Сын Мана была «единонародность» (кор. «ильминчжуый»[87]), разработкой которой занимались премьер-министр Ли Бом Сок и министр образования Ан Хо Сан, обучавшиеся в Германии и испытывавшие существенное идеологическое влияние Третьего рейха, которое, в частности, проявилось в призыве ковсем корейцам слиться в единую национальную организацию, которая была бы выше всех классовых или личных интересов.
Ли и Ан планировали создать свою теорию общественно-политического устройства, которая была бы конкурентоспособной по отношению к другим идеологиям, в первую очередь – к коммунизму. Однако в концепцию «единонародности» были включены и тезисы, направленные на критику капиталистической формы общественно-политического устройства – «свобода личности и сила денег» также противопоставлялась корейской традиции, в каковой отвергались любые формы проявления индивидуализма, идеализировалось историческое прошлое страны, подчеркивалась необходимость объединения нации. Кстати, в работах Ли Бом Сока упоминался и термин «чучхе», хотя в контексте новой идеологии он уже не встречается.
Единонародность опиралась как на конфуцианский традиционализм и эгалитарные идеи, так и на «национализм Тангуна», утверждая «единство нации, единство территории, единство духа, единство жизни». Подобная догма включала концепцию равенства, которое противопоставлялось коммунистическому эгалитаризму и рассматривалась на основе конфуцианской этики: «через [общие] кровь, традиции и обычаи, язык корейцы, как связанные с Тангуном духовно его потомки, имеют общие права и обязанности, общую судьбу…». Слабость нации при этом объяснялась тем, что отдельные личности стремятся добиться особой выгоды, в то время как долг народа – сплотиться в одно целое, отбросив эгоистичные интересы.
Важно, что, «рассматривая социальное, экономическое и политическое равенство как основополагающий принцип нового корейского общества, идеологи единонародности выделяли властные и чиновничьи структуры, определяя их статус выше, чем рядовых граждан. В дальнейшем спекуляция данным принципом привела к тому, что власть рассматривалась выше закона».
Естественно, в рамках данной концепции Тангун появился в учебниках истории, а государственное летоисчисление от 2333 г. до н. э. было принято в качестве официального. Однако после того, как Ли Сын Ман стал воспринимать Ли Бом Сока как политического соперника и удалил его от власти, эта идеология стала сходить на нет. Ряд корейских авторов полагает, что после интернационализации Корейской войны «антиимпериалистическая риторика больше не имела морального оправдания», и националистический характер идеологии ослабел, уступив место антикоммунизму.
Смена идеологической доминанты с антикоммунизма на национализм была важной характеристикой правления военных. В одной из своих речей Пак подчеркивал, что «идеология меняется, а нация остается», что идеологические различия и политические системы играют второстепенную роль перед лицом «великой национальной общности Кореи», и призывал как можно быстрее восстанавливать и развивать национальную самобытность. Восстановление страны может произойти только на основе общности языка и культуры, исторических традиций и семейно-родственных отношений.
Центральное место в националистических концепциях Пака занимает принцип чачжу (кор. «независимость», «самостоятельность»), который Пак трактовал так: «Кратко говоря, чачжу означает то, что мы должны быть хозяевами в своем собственном доме. Также это значит, что мы, корейцы, обитаем на этой прекрасной земле и что именно мы, корейцы, – наследники ее древней истории, которая насчитывает более 5000 лет. Являясь на протяжении долгого времени гомогенной нацией, мы являемся горячими сторонниками жизни в коллективе, развили в себе чувство ответственности за его судьбу».
В книге «Государство, революция и я» Пак Чон Хи подчеркивал, что «ведущими принципами нового общества должны стать лозунги „Национализм прежде всего“ и „Экономика прежде всего“». А один из его политологов Чха Ги Бэк заявлял, что «трудно ожидать быстрой индустриализации без воспитания в народе чувства национальной самобытности».
История страны оценивалась с точки зрения национального сознания и национальной самобытности. По словам историка Чхве Чхан Гю, принимавшего участие в создании государственной трактовки истории, «главное для южнокорейской политической теории – освещение ее кореизированной сущности, что может быть достигнуто лишь путем выяснения исторической исключительности корейской нации».
Заметим, что при этом Пак Чон Хи отказался от курса Ли Сын Мана на политизацию мифа о Тангуне – все мероприятия, связанные с Тангуном, кроме Дня образования Кореи, были отменены, а из школьных учебников по истории изъяты посвященные мифическому первооснователю разделы.
Государство осуществило (и осуществляет до сих пор) целый комплекс мер по пропаганде корейской культуры и поддержанию интереса к истории страны. Среди предпринимаемых в этом направлении действий – создание музеев, превращаемых в большие историко-архитектурные и ландшафтные комплексы культуры и отдыха; создание фильмов и телесериалов на исторические темы; массовые походы студентов и школьников по историческим местам, напоминающие наши походы боевой славы. Восстановление исторического наследия проявлялось и в реставрации разрушенных при японцах памятников старины, и в строительстве новых – как мемориальных храмов, посвященных тому или иному выдающемуся деятелю корейской истории (наиболее типичные примеры – посвященный адмиралу Ли Сун Сину мемориальный храм Хёнчхунса или Дворец объединения в Кёнчжу), так и памятников европейского типа, которые воздвигались в местах, непосредственно с их деятельностью не связанных[88].
Правительство поощряло проведение национальных праздников и фольклорных фестивалей, ношение национальной одежды и сохранение традиционной культуры в быту, включая современный аналог традиционной системы отопления в многоквартирных домах.
Важным моментом развития концепции национализма было создание Пак Чон Хи так называемого Корейского института духовной культуры как своего рода головного объединения, призванного заниматься как сохранением достояния прошлого, так и пропагандой национальной культуры и национального искусства. По сути, на институт было возложено создание концепции национализма и отбора исторических фактов, призванных пропагандировать славные традиции корейского народа. Под эгидой института был переиздан ряд исторических памятников письменности, а также создана 27-томная «Большая энциклопедия корейской национальной культуры» (1988–1991).
Поддержка национальной культуры сочеталась с попытками ограничить влияние Запада, что проявлялось даже в быту. Так, в начале 1980-х гг., когда кофейные автоматы только входили в моду, любой такой автомат должен был торговать не только кофе, но и каким-нибудь традиционным корейским чаем, а в 1972 г. был предпринят поход против европейской культуры, сопровождавшийся запретами на западные кино, моду и музыку.
И хотя откровенные перегибы закончились после смерти Пак Чон Хи, в 1990-х гг. против «загрязняющей сознание молодежи вестернизации» выступали не только представители старшего поколения, но и студенческие радикалы, для которых массовая культура была инструментом закабаления.
Как бы то ни было, Паку удалось закрепить в массовом сознании большинство мифов, характерных для националистической идеологии. Это проявляется даже в том, что современные критики националистической концепции Пака, особенно левые националисты, любят упрекать его именно в том, что созданная им идеология базировалась не столько на ценностях корейского национализма, сколько на японском бусидо, а одним из основополагающих постулатов режима был переписанный немного другими словами японский лозунг начала ХХ в. «Богатая страна, сильная армия».
Не всем известно, что чучхе существовало не только на Севере, но и на Юге в версии «чучхесон», где «сон» – это иероглиф со значением «-сть». При этом первым, кто использовал термин «чучхесон» в РК, был отмеченный выше Ан Хо Сан.
Суть концепций Ана хорошо показывает следующая цитата: «Чтобы стать свободным, необходимо, чтобы мои братья-соотечественники, моя страна, стали независимыми от других стран. Национальная свобода и независимость родины могут быть достигнуты только через объединение, а последнее в свою очередь – благодаря… подчинению порядку. Порядок этот олицетворяет вождь, т. е. президент, фигура которого связывает понятия великого предка (Тангуна) и единой родины, единой территории, общей судьбы. Отрицая либеральные ценности и ценности социализма, во главу угла эта идеология ставит исконно корейские идеи, основой которой является образ Тангуна».
Впрочем, если северокорейский термин мы транскрибировали, то южнокорейскую идеологию в русскоязычной литературе с советского времени принято называть национальным субъективизмом, не используя его корейское название с целью затушевать его созвучность с северокорейской идеологией чучхе, хотя термин «чучхе» в значении «самобытность» как деталь южнокорейской идеологии отмечается еще авторами советского учебника 1974 г.
Чучхесон как система появился в середине 1960-х и окончательно оформился к началу 1970-х, когда корейская традиция политической культуры вышла на новый этап. Адаптация западной системы ценностей к традиционным условиям завершилась, и началась выработка соответствующей требованиям времени «идеологии с корейской спецификой», построенной на национализме, опоре на собственные силы в экономике и относительной независимости во внешней политике (в значительной степени – за счет лавирования между сверхдержавами). В разработке теории приняли участие такие ученые, как Ким Ун Тхэ, Хан Сын Чжо, Чхве Чхан Гю, Пэк Ван Ги и Ли Чжон Ик.
Активное внедрение чучхесон и использование термина «чучхе» началось в период Юсин. Специальный орган, параллельный Национальному собранию, название которого переводится обычно как «Народное собрание самостоятельного объединения», назывался по-корейски «Тхониль чучхе кунмин хвеый».
Основная идея чучхесон – процветание нации, тесно связанное с ее независимостью, под которой понимается экономическое самообеспечение государства и его политическое самоопределение. Средством достижения процветания является поставленная на «здоровую корейскую основу» административная демократия, реализуемая с помощью государства, вмешательство которого как носителя справедливости во всех сферах жизни является нормой. С точки зрения управления по-прежнему действует система «вождь – чиновники – народ», где роль вождя играет лидер, а чиновниками является новая элита, состоящая из молодых и компетентных кадров, которые и здесь «решают все».
Идеология чучхесон обосновывала необходимость укрепления сильной централизованной власти, существование иерархических отношений подчинения, возможность социальной гармонии на базе национального сознания и оправдывала авторитаризм как явление, изначально присущее корейской национальной культуре и региональной культуре вообще. Западной идее правового государства был противопоставлен «силласский коллективизм, основанный на конфуцианстве и общинной традиции». Консервативность политической системы объяснялась спецификой социально-политического развития азиатских стран и ролью традиционных ценностей. Неоднократно подчеркивалось, что «самое опасное для азиатских государств – потерять все связи с традиционными ценностями».
Конфуцианская система социальных отношений называлась «патриархальным авторитаризмом», истоки которого усматривались в традиционных семейных отношениях, каковые проецировались на взаимоотношения государства и подданных. Авторитет родителей, например, подавался как пример политического авторитета вождя, вследствие чего «взаимное уважение, почтение, доверие и любовь между руководителем и массами обеспечивают гармонические отношения между правительством и народом».
Понятно, что отмежевание демократии корейского типа от европейских стандартов носило более мягкий характер, чем отделение чучхе от марксизма-ленинизма, ибо эти стандарты не являли собой столь четко организованную концепцию.
С другой стороны, в собственно корейской традиции стремились найти черты западной демократии, чтобы представить ее не как чуждое заимствование, а как элемент собственной культуры, уже тогда нацеленный на сочетание демократии и авторитаризма властей.
С третьей – подчеркивался акцент на необходимость опоры на свои собственные силы, на свою государственную мощь для достижения всех выдвигаемых целей. Риторика Пак Чон Хи в этом вопросе очень напоминала кимирсеновскую: «Юсин не имитирует какие-либо системы, а является оригинальной и творческой… Иными словами, с точки зрения международных отношений, Юсин – это система, по которой зависимые отношения от сверхдержав ликвидируются, а устанавливаются отношения „взаимодействия и сосуществования“, т. е. складывается такая система, по которой мы сами несем всю ответственность». Еще цитата: «Юсин – это творческое проявление национальной воли для создания стабильности, процветания и новой истории объединения на основе нашего великого самосознания, которое мы вновь обретаем».
Таким образом, чучхесон вобрал в себя традиционные конфуцианские установки и принципы управления государством, далекие от европейского понимания демократии, и давние представления корейских буржуазных националистов об особенности корейского пути развития и невозможности механического переноса на корейскую почву иных моделей. В отличие от «административной демократии», которая определялась как временная идеология переходного периода, национальный субъективизм подавался уже как единственно возможный и верный путь развития корейского общества.
По замечанию И. А. Толстокулакова, несмотря на сходство названий и наличие других общих черт, между чучхе и чучхесон существовало важное различие. Если в КНДР акцентировалась исключительная самобытность и подчеркивалось отмежевание от марксизма, в РК подчеркивался синтетический характер доктрины и отмечалась необходимость перенять западные институты и ценности, пусть и сквозь призму корейских реалий.
Правительство Чон Ду Хвана в качестве господствующего элемента национализма также пропагандировало идеологию национальной исключительности, и пропаганда эта была более оголтелой. В августе 1981 г. в Национальном собрании было решено пересмотреть содержание учебников по отечественной истории, а точнее – разделов, посвященных корейской древности. После обсуждения в содержание школьных пособий был внесен ряд изменений, важнейшим из которых были утверждения об историчности Тангуна.
Также в конце 1970 – начале 1980-х гг. в исторической науке РК появляется так называемая Оппозиционная историческая школа (кор. «Чэя сахак»), – своего рода ревизионисты, отталкивающиеся от национал-исторической пропаганды начала века. В 1979 г. «летописи» были официально изданы. В результате, даже по мнению Хан Ён У, которого сложно назвать противником национализма, такое понимание истории «повлекло за собой большой беспорядок в историческом образовании».
Кроме того, в 1985 г. в центре Сеула было решено построить храм Тангуна, причем этому предшествовал социологический опрос: из 1301 респондента. 75,4 % сказали, что Тангуна необходимо почитать, а 63,7 % высказывались за строительство храма, каковой был построен в парке Сачжик.
Затем корейский национализм стал «поспокойнее», так как заметная часть южнокорейской деловой, интеллектуальной и политической верхушки училась или стажировалась на Западе и воспринимала классические мифы с должной долей скептицизма. С середины 1980-х гг. поводом для националистической пропаганды стала скорее подготовка к Олимпиаде 1988 г. в Сеуле.
В эру глобализации национализм начал проявляться и в повышенном внимании к успехам представителей Кореи в тех видах деятельности, которые ранее считались принадлежностью сугубо европейской культуры (будь то классическая музыка или европейские виды спорта). При этом лейтмотивом освещения таких достижений является «Мы, корейцы, можем делать это не хуже, чем они».
К началу-середине 1980-х гг. окрепла и идеология левого национализма, известная под названием «минчжун» («народные массы»). Идеологи этого движения были в первую очередь националистами, а уже во вторую – левыми радикалами, доминирующей методологией которых стала смесь неомарксизма с новейшей французской философией и модифицированным вариантом корейского национализма. Так, важными постулатами минчжун были представления о том, что исходной причиной всех современных проблем Корейского полуострова был раскол страны, спровоцированный Америкой, и Корея сможет стать сильным государством, только избавившись от неоколониальной зависимости от США.
Новая вспышка национализма снизу в РК произошла в ответ на «эру МВФ», но это было не столько сплочение «за», сколько сплочение «против». Студенты, учащиеся за границей, возвращались домой, многие люди были готовы продать свои золотые украшения, чтобы инвестировать деньги в экономику страны, а среди большинства простого народа было популярно движение покупать товары только национального происхождения.
Всплеск ксенофобии породил достаточно бурную волну дискуссий о том, чем отличается любовь к родине от поддержания престижа нации и где «хороший» патриотизм переходит в «плохой» национализм. В эти споры был вовлечен и президент Ким Дэ Чжун, который оказался в двойственном положении. С одной стороны, он должен был проводить политику, ограничивающую тенденции к ксенофобии, которая отталкивает иностранных инвесторов и формирует негативный облик Кореи в глазах Запада. С другой – как президент был обязан играть роль патриота № 1 и таким образом контролировать ситуацию, направляя волну патриотических настроений в нужное ему русло. Обратившись к населению с просьбой прекратить действия, вызывающие национализм и ксенофобию, он отметил, что пришло время, когда корейцы должны искать сотрудничество с остальным миром. Времена, когда покупать только корейское было патриотично, давно прошли, ибо в период системы мировых внешнеэкономических связей национальные барьеры теряют значение, поскольку «мы должны состязаться со всем миром».
Однако отношение к давлению со стороны Запада следует отделить от отношения к вестернизации вообще. Молодое поколение активно гонится за модой, одним из экстремальных проявлений которой является мода на пластические операции. М. Брин отмечает, что новое поколение корейцев начало более активно ездить за рубеж и более спокойно относиться к чужой для них пище. Молодежь все чаще отдает предпочтение гамбургерам и пицце, открывает для себя сыр и вино.
Впрочем, и сейчас любое действие, способное спровоцировать ксенофобию или воспринятое как намеренное неуважение традиций или унижение корейского национального достоинства, вызывает яркий отклик. Пристрастное судейство по отношению к корейским спортсменам на зимней Олимпиаде 2002 г. вызвало всплеск антиамериканских настроений, выразившийся и в массированной хакерской атаке на американский интернет, и в создании серии сайтов яркой антиамериканской направленности.
Для корейских патриотов, как националистов, так и коммунистов, был характерен своеобразный почвеннический комплекс. С одной стороны, они выросли под влиянием внешней среды (будь то Китай, Россия/СССР или Америка), с другой – всегда пытались доказать, что у них есть что-то свое, и при этом не менее древнее, чем та политическая традиция, которая в данный момент оказывает на них влияние. И потому люди поколения Пак Чон Хи или Ким Ир Сена, осознанно или нет, могли полагать себя коммунистами или демократами, оставаясь на деле националистами определенного толка[89].
Идеи, подобные идеям Ким Ир Сена, выдвигали и южнокорейские националисты-традиционалисты типа Ли Бом Сока или Ан Хо Сана, которые отстаивали образ Кореи как державы сильной, самодостаточной и опирающейся на собственные ресурсы.
Затушевать сходство идеологий Севера и Юга стремятся многие. Как правило, это делается в форме «там – тоталитаризм, тут – демократия» или «там – коммунизм, тут – национализм», однако сходство «окончательного продукта» эволюции идеологии авторитарного режима там и там лежит на поверхности.
Пожалуй, на текущий момент именно национализм является элементом идеологии, играющим основополагающую роль в установках каждого из корейских государств, нередко принимая достаточно экзальтированную форму, характерную для национализма малых стран, стремящихся найти козыри в противопоставлении себя более сильным соседям. Несмотря на то, что между патриотизмом и корейским национализмом существуют определенные расхождения, опыт РК по стимулированию интереса к национальной культуре, выходящий за рамки квасного патриотизма, а также по работе с историческим пространством заслуживает внимательного изучения.
Чучхе/чучхесон в этом контексте – естественное продолжение националистического тренда. При этом если северокорейская трактовка чучхе более близка к исторической традиции, а смерть Ким Ир Сена добавила идеям некоторые элементы религиозного учения, то на Юге эти идеи, как и концепцию модернизации вообще, воспринимали через призму японского опыта. С другой стороны, если на Юге связь чучхе с традиционной философией искусственно не обрывалась, на Севере чучхе стараются отделить от конфуцианства, маскируя таким образом часть его корней и критикуя учение Конфуция как «реакционную феодальную идеологию, оправдывавшую феодальный нравственный порядок».
Однако, если на Севере курс опоры на собственные силы остался государственной идеологией, то на Юге эта идеология умерла вместе с Пак Чон Хи. Хотя последующие лидеры продолжали говорить о демократии корейского типа, сочетающей Восток и Запад, их концепции были менее стройны, хотя ряд положений чучхесон был ретранслирован обратно на Север[90].
Например, кимченировское чучхе активно выдвигает идею «приоритета корейской нации», очень похожую на положение чучхесон о том, что «идеология меняется, а нация остается». Подход, похожий на отношение Пак Чон Хи к сбережению традиций, сегодня декларирует Ким Чен Ын, заявляющий о необходимости сохранять исторические реликвии, развивать национальные искусства и культуру, сохранять «достопримечательности и естественные реликты», куда входит и охрана окружающей среды, предлагает после посещения Музея подарков «пройти по альпинистским маршрутам и осмотреть исторический музей и памятники старины».
Смена официального названия идеологии КНДР неозначает отказа от идей чучхе и замены их идеологической составляющей на что-то новое. Чучхе остается «душой» северокорейской идеологии, однако новое название дополнительно подчеркивает роль Ким Ир Сена и Ким Чен Ира и включает в данное понятие не только идеи чучхе, но и методы руководства.