— Покажи мне вещи, — сказал мальчик. — Прямо здесь есть поляна побольше.

Хищник огляделся. На его взгляд, лощина была слишком открытой. И все же мальчик был прекрасен. Он последовал.

'Как вас зовут?' — спросил хищник.

— Эдуард.

«Это чудесное имя. Весьма царственно.

Они подошли к небольшой, залитой солнцем поляне. Справа хищник увидел нечто неожиданное. Там было небольшое захоронение с тремя грубо сделанными крестообразными. — Посмотри на это, — сказал хищник. «Кажется, кто-то похоронил своих питомцев в парке Лиллепи».

Хищник шагнул вперед, наклонился и увидел, что на маркерах написаны имена. Доктор Андрус Кросс. Марта Кросс. Кайса Кросс.

— Доктор Андрус Кросс, — сказал хищник. «Я знаю это имя. Как странно, что это было бы…

Поначалу хищник отреагировал на порез так, будто просто зацепился передней частью одежды о шип. Когда он посмотрел вниз и увидел, что его туника разрезана из стороны в сторону и начала литься кровь, он понял, что произошло. Мальчик стоял в нескольких футах от него, с острым как бритва ножом с костяной ручкой в руке.

Хищник упал на землю.

Мальчик, полное имя которого было Эдуард Олев Кросс – сын Андруса и Марты, брат Кайсы – взял небольшой сосуд с кровью мужчины. Прежде чем отойти, он еще раз провел ножом по ране. Кишки хищника теперь блестели в лучах полуденного солнца.

«Говорят, раны в живот особенно болезненны», — сказал мальчик. Он вытащил три импровизированных кола и положил их в сумку. Его отец, мать и сестра здесь не были похоронены. Вместо этого они находились в братской могиле в Выру, убитые рукой человека, истекающего кровью прямо перед ним. «Говорят, смерть может занять много времени».

Мальчик, которому было двенадцать лет, а не девять, перекинул сумку через плечо.

— О чем вы будете думать в свои последние минуты, майор Абендроф? — спросил мальчик.

Умирая, хищник повернул голову и увидел мальчика, стоящего в лощине. В полумраке своего пути хищнику показалось, что он увидел в глазах мальчика что-то, чего никогда раньше не видел у такого юного мальчика, злобу, которая, казалось, кружилась внутри, как темный шквал.

Десять минут спустя, когда грозовые тучи сгустились над Финским заливом, хищник был мертв.

1977 – Филадельфия, Пенсильвания.

Белая Рита сидела на полу, спиной к стене, расставив ноги. Вода скапливалась на грязном линолеуме под ней. Ее назвали Белой Ритой, потому что в ее палате были еще две женщины по имени Рита. Один из них был черным, другой немым. Это были Черная Рита и Молчаливая Рита.

Белой Рите удавалось скрывать свою беременность от персонала и других пациентов больницы все восемь месяцев. Много ночей она пыталась перемотать свои мысли – именно так она думала о своем уме, как о большом магнитофоне – чтобы вспомнить, кем мог быть отец. Она не могла вспомнить.

В Длинном коридоре, который, помимо прочего, служил коридором для перевозки пациентов, Белая Рита сидела возле Т-образного перекрестка с Эхо-холлом. Люди всегда кричали в коридоре Эха, просто чтобы услышать эхо, поэтому, когда Белая Рита кричала, никто не обращал на нее внимания. Казалось, несколько часов спустя – в Длинном коридоре не было окон, поэтому невозможно было сказать, ночь сейчас или день – Белая Рита посмотрела себе между ног и увидела ребенка.

Кто-то оставил ребенка.

Ночной медсестрой оказался мужчина лет пятидесяти, бывший военный медик. Он служил в 12-м полевом госпитале во Франции, в грязи и хаосе французского военно-морского госпиталя, который сначала был захвачен немцами, а затем союзниками при освобождении Шербура.

Когда он устроился на работу в больницу в Филадельфии в начале 1950-х годов, он встретил немало мужчин, которым он помог подлатать в Шербуре, большинство из которых принадлежали к контингенту военнопленных, которых нельзя было транспортировать, когда 68-я медицинская группа ушла. Он часто задавался вопросом, видя этих людей в почти кататоническом состоянии, не было ли ошибкой их спасение.

Когда интерн принес новорожденного ребенка в клинику, ночная медсестра посмотрела ребенку в глаза и почувствовала то, чего он никогда раньше не чувствовал. Бездетный и неженатый, он никогда не задумывался о том, каково это - заботиться о ребенке.

Он обмыл новорожденного, запеленал его в марлю. Стажер, принесший ребенка, сказал, что нашел его в Длинном коридоре, возле входа в катакомбы. Вероятно, это означало, что ребенок принадлежал одной из женщин, находившихся под опекой государства.

Ночная медсестра задавалась вопросом: какое будущее ждет этого мальчика? Был хороший шанс, что он вырастет в каком-нибудь грязном общежитии, а в конечном итоге окажется в тюрьме. Или, того хуже, вернись сюда, в этот ад на земле.

Во всей больнице было много мест, где можно было спрятать ребенка: каморки, кухонные лифты, коридоры для перевозки пациентов, карнизы, чердаки. Как трудно это может быть? Там были сотни, а возможно, и тысячи мужчин и женщин, которые были для персонала и администрации просто призраками. Многие не мылись, а их открытые язвы не лечили неделями.

Он снова посмотрел в глаза ребенка. Он задавался вопросом, как его назвать. Он был твердо убежден в том, что человек становится тем именем, которое ему дали. Его мать родилась в Норвегии, и, хотя она неправильно произносила имя своего единственного сына вплоть до самой смерти, называя его Лутером , что было источником насмешек со стороны немногих друзей детства, которые у него были, он всегда любил свое имя, и оно сослужил ему достаточно хорошую службу за пятьдесят четыре года.

Он тут же решил, что ребенок будет носить его имя.

Его будут звать Лютер.

1982 – Северо-Восточная Эстония.

Двое мертвецов лежали на дне карьера, их штаны были спущены до лодыжек, их обнаженные ягодицы резко выделялись розовым рельефом на ослепительном белом фоне известняка.

Убийца стоял на вершине ущелья. Он не слышал, как подошли четверо мужчин.

К тому времени, когда он обернулся, самый крупный из мужчин – неуклюжий гигант в плохо сидящей на нем пехотной форме Советской Армии – поднял приклад своей древней винтовки Мосина-Нагана и ударил им в подбородок убийцы. Убийца обвис, но двое других солдат не позволили ему упасть в яму.

Четвертый мужчина в группе, старше солдат более чем на три десятилетия, достал из кармана носовой платок. Он накинул его на правую руку и положил под подбородок убийцы. Он повернул голову почти потерявшего сознание человека, человека, которого преследовал более двадцати лет.

— Хулкур , — сказал мужчина, используя провинциальное прозвище убийцы, эстонское слово, означающее бродяга . — Мы наконец встретились.

1990 – Ямейала, Эстония.

За восемь лет, что Эдуард Кросс провел в легендарной психиатрической больнице в сельском приходе Парсти, он не произнес ни слова. Говорят, что за свою многолетнюю деятельность он совершил более ста убийств. Его злой путь простирался от Финского залива до рижских лесов.

В течение тридцати четырех лет – с того момента, как он едва не выпотрошил человека, которого он считал ответственным за убийство своей матери, отца и сестры – Эдуард Кросс был призраком, передвигающимся по ночам, которого никогда не видел никто, кто дожил бы до того, чтобы рассказать о нем. мужчина в костюме из мешковины и мягкой фетровой шляпе.

Доктор был молод – молод для этого учреждения, где средний возраст врачей, казалось, был за шестьдесят.

Его звали доктор Годехард Кирш.

Среди преимущественно эстонского персонала больницы о Кирше было мало что известно, но предположений было много. Мало кто сомневался в том, что он был единственным наследником очень богатой семьи – его покойный дедушка заработал миллионы на Густаве фон Болене и Хальбахе, пруссаке, которому посчастливилось жениться на семье Круппов в 1906 году. и предусмотрительность перевести свое состояние на швейцарские счета перед войной.

Среди других слухов было то, что за несколько месяцев до прибытия в Эстонию доктор Кирш приказал начать курс лечения Эдуарда Кросса, включающий тестирование различных комбинаций лекарств для искусственного вызывания сновидений.

— Это он? — спросил Кирш, заглядывая через портал с зеркальным стеклом в мягкую комнату Эдуарда Кросса.

«Да», — сказала медсестра-администратор. Риина была крепкой, костлявой женщиной лет под сорок, непривлекательной по всем критериям, с широким лбом и мужской челюстью. В то время, когда она работала медсестрой-администратором в клинике, она встречала немало таких людей, как этот доктор Кирш, назойливых, сверхобразованных людей, занимающихся маргинальной наукой, господствующих над своими докторскими степенями и богатством над персоналом, как какой-нибудь тевтонский Хохмейстер . Да, после его имени стояли буквы «MD», но это не производило и никогда не впечатляло Риину.

Поскольку она была свободна от ограничений игр, в которые играли между привлекательными женщинами и мужчинами, с которыми они имели дело, она могла высказывать свое мнение. Зачастую это доставляло ей неприятности, и, вероятно, именно поэтому она не работала в одной из крупных клиник Таллинна или Пярну.

— Как долго он здесь? – спросил Кирш.

Риина знала, что доктор знает ответ на этот вопрос. Она много лет задавалась вопросом, почему они играют в эту игру. Она улыбнулась. — Чуть больше восьми лет.

— И каков его прогресс?

Риина чуть не рассмеялась, но сдержалась. Смеяться было бы непрофессионально. — Никакого прогресса, доктор. Мы не оснащены и не финансируем ни реабилитацию, ни даже самый простой режим поведенческой терапии».

— Тогда чем ты здесь занимаешься, Лапсехойджа Риина?

Титул, который он ей дал, был оскорблением. Это означало няню, а не медсестру . Риина положила блокнот на стол и встала перед доктором. Он был всего на дюйм выше ее, но они были почти с глазу на глаз. Она подождала, пока доктор не перевел на нее взгляд.

— Доктор Кирш, мы — склад — причём разваливающийся провинциальный склад — для безумных преступников. Не больше, не меньше. Мы их купаем, убираем дерьмо и рвоту, вмешиваемся, когда их агрессивные порывы пересиливают лекарства, и запираем их на ночь. Чем вы занимаетесь, доктор Кирш?

Доктор продолжал невозмутимо. — Каков его протокол?

Риина перевернула страницу в планшете. «900 мг лития трижды в день».

Доктор надел пальто, надел дорогие кожаные перчатки. Он протянул ей тонкую пачку документов. «Я принял должность в Соединенных Штатах. Филадельфия, если быть точным. Мистер Кросс поедет со мной. Нам есть чему у него поучиться».

Риина взглянула на форму сверху. — Я ничего об этом не слышал.

Не глядя на нее, он предъявил еще один документ, судя по всему, о переводе пациента в желтый дом в Новосибирске, ГУЛАГ по любым меркам.

Риина знала, что это значит.

«Насколько я понимаю, он еще не сказал ни слова», — сказал Кирш.

Риина подавала формы, как добрая маленькая лапшойджа .

— Он говорит, — сказала она.

Доктор обернулся к двери с выражением удивления на лице. 'Он говорит?'

«Да», — ответила Риина. Она захлопнула ящик картотечного шкафа, села на край стола, вытряхнула из пачки сигарету и не торопясь закурила ее.

Время было ее единственным оружием.

Наконец она сказала: «Но только во сне».

1990 – Филадельфия, Пенсильвания

В больнице, которую они называли Колд-Ривер, мир Лютера представлял собой катакомбы, соединявшие здания глубоко под землей, мили длинных каменных коридоров, освещенных тусклыми светильниками в стальных клетках. Лютер дал каждому коридору название, как если бы это были улицы города наверху. Единственный раз, когда он видел других мальчиков и девочек своего возраста (не предполагалось, что пациенты моложе восемнадцати лет, но Лютер знал многих, кто были), были во время нечастых пикников персонала, в основном летом.

Лютер не любил солнечный свет.

Катакомбы переносили его из палат для пациентов в палаты врачей, из корпусов медсестер в столовую, где он ел излишки еды до тех пор, пока не был готов взорваться.

Перед своей смертью от рака желудка тремя годами ранее Большой Лютер – человек, который тайно заботился о Лютере до тех пор, пока мальчик не мог бродить по коридорам Колд-Ривер, не опасаясь, что его обнаружат или выгонят, – научил его читать в небольшой стационарной библиотеке. Нередко Лютеру приходилось пропускать разделы книг из-за размазанных по страницам фекалий и еды.

Из выброшенной корреспонденции и записок Лютер узнал обо всех различных недугах, которые лечили в его больнице: органических психозах (старость и сифилис), токсических психозах (алкоголь), аффективных психозах (маниакально-депрессивные расстройства) и даже неврологических состояниях, таких как гемиплегия и хорея.

Лютер не знал, какой из них у него есть. Возможно, они были у него все.

Лютер был не единственным ребенком, родившимся в огромном комплексе Колд-Ривер. Не далеко. Учитывая многие сотни пациентов, находившихся под опекой округа и штата, многие из которых страдали целым рядом психологических расстройств, сексуальные посягательства были обычным явлением. Не раз Лютер ухаживал за новорожденными младенцами, которых он находил выброшенными, как мусор, вокруг зданий и территорий, только для того, чтобы они умирали от воздействия или, когда их обнаруживали, забирали и отправляли в соответствующее учреждение. За годы, проведенные в Колд-Ривер, количество младенцев, о которых он заботился, даже в течение такого короткого периода, как дни, исчислялось десятками.

Как персоналу, так и пациентам было хорошо известно, что многие пациенты-мужчины на протяжении многих лет сами отправлялись в Колд-Ривер из-за доступности бесплатной еды и секса.

Когда Лютеру было двенадцать, одного из пациентов, биполярного расстройства по имени Хьюберт Тилтон, целый год держали у стены в Длинном коридоре, его руки и ноги были связаны, его еда и отходы перемещались по трубкам, и Лютер выглядел почти так же. . Лютер наблюдал за ним из неиспользуемого медпункта поблизости, каждую неделю рисуя умирающего человека. Иногда Лютер читал этому человеку по ночам. Хьюберт так и не ответил, но Лютер мог сказать, что старику нравились приключенческие рассказы Джека Лондона.