Шон.

Полночь.

Билли припарковался возле старого склада в конце Рид-стрит, вдали от ближайшего уличного фонаря, всего в пятидесяти футах от входа на Филадельфийский троллейбусный завод. Время от времени мимо проезжала полицейская машина.

Билли ждал Шона. Было уже за полночь, а Шон не появился. Что-то пошло не так.

Он шагнул в затемненный дверной проем склада, вытащил «Макаров» из кобуры и держал его рядом с собой. Он прислушивался к шагам и быстрому пыхтению собаки К-9, идущей по улице, но не услышал ни того, ни другого. Однажды на него напала немецкая овчарка с серебряными глазами, когда он вынес пару подсвечников из дома в Торресдейле. Это было, когда ему было около девяти, до того, как ему приснился сон, и он помнил каждую деталь, каждый скрип ступенек лестницы, даже запах собаки.

Он оглядел здание. Возле белого фургона стояли двое полицейских, мигая фарами. Билли вытащил глушитель из кармана джинсов и навинтил его на ствол. Он еще раз взглянул, когда подъехала вторая патрульная машина.

Он посмотрел направо, на квартал рядных домов на Эрп-стрит. Он знал, что за ними был переулок, переулок, ведущий на Южную 36-ю улицу. Дальше, примерно через квартал, в Уортоне, он сможет сесть на автобус SEPTA.

Билли закрыл глаза, пытаясь привести в порядок свои мысли. Когда он был маленьким, он проводил много времени в этом районе, идя по следам. Однажды он нарисовал свое имя на этом складе. Он задавался вопросом, было ли оно еще там. Возможно, если бы он это увидел, это вернуло бы его обратно.

Он открыл глаза и оглядел здание. Каким-то образом Эмили стояла на углу, прямо под уличным фонарем. На ней было пудрово-голубое платье и тонкая нитка жемчуга. Когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, Билли поднял руку, чтобы помахать рукой. Затем он увидел, что правая сторона ее головы отсутствует.

Это была не Эмили. Это была девушка из «Нефритового чайника». Мертвая девочка.

Это были тени.

Билли глубоко вздохнул и переложил тяжесть сумки на плечо. Прежде чем он успел сделать шаг, он увидел слева от себя лужу теней. Мужчина находился на расстоянии менее пяти футов. Билли не услышал, как он подошел. Его шаги заглушал звук сирены.

'Полиция!' - крикнул мужчина.

Билли развернулся, вытащил оружие и выровнял его. Он выжал один раунд.

Пуля попала в правый глаз полицейского и вышла из задней части черепа с сильной струей алой крови. Полицейский рухнул на правый бок, перекатился на спину. Билли приставил ствол оружия к сердцу мужчины и еще раз нажал на спусковой крючок. Сила взрыва заставила тело мужчины слегка приподняться над землей.

Билли отступил назад, посмотрел на мужчину и увидел распущенные красные нити над карманом, теперь уже пропитанным кровью. Он спрятал оружие в кобуру, когда полицейская машина свернула за угол, всего в двадцати ярдах от него. Он заглянул в пальто и на фотографию.

Мужчина на земле не был полицейским.

Это был Шон Фаррен. Его брат.

Шон не говорил, что он полицейский. Он пытался его предупредить.

Билли наблюдал, как дух Шона начал подниматься. Он увидел их мать, Дину Фаррен, такую худую на больничной койке, с фиолетовыми синяками на руках, с кожей цвета костей. Он увидел, как его брат стоял перед отцом и принимал на себя избиения, от которых у него на глазу остался шрам. Он увидел разбитую чашку на полу. В тот сочельник он увидел своего брата, стоящего над ним на Карпентер-стрит. Он видел себя рожденным во тьме.

Билли снял фотографию Шона со своего пальто. В нем он вдруг смог увидеть все. Каждая черта лица Шона. Он поместил фотографию на тело брата. Затем он полез в карман Шона и достал опасную бритву. Теперь ему придется подвести окончательную черту.

РОТАС .

Билли знал дорогу.

Билли побежал.

10

Анжелика Лири поймала номер 40 SEPTA на углу 24-й и Южной улиц. Ей оставалось пройти всего четыре квартала, и она подумала о том, чтобы пойти пешком, но у нее заболел ишиас, она забыла зонтик, и казалось, что идет дождь.

Если бы это было не одно, то было бы все остальное.

Было время, когда ничто не могло ее остановить, время, когда она заправляла талию своих платьев и брюк вместо того, чтобы выпускать их наружу, время, когда она выходила из дома в шестидесятиградусный день без свитера.

Был даже случай, когда ей было шестьдесят восемь лет, когда она отражала попытки угловых мальчиков, разворачивалась и отбрасывала их назад, отсекая их на коленях.

Теперь ей казалось, что ей все время холодно. Угловые мальчики были стариками.

Она милостиво нашла место в передней части автобуса. На полу было что-то липкое, маленькая блестящая коричневая лужица. Ей приходилось сидеть, расставив ноги в стороны, но это было лучше, чем целый день топтаться с ней по чему бы то ни было, особенно по белому нянькому костюму, к которому она была привередлива. Она часто думала, что люди помнят о тебе две вещи: твою обувь и твое дыхание. Ее рабочая обувь всегда сияла белизной, даже в разгар зимы, и прежде чем покупать еду, она покупала мятные леденцы.

Мужчина рядом с ней пах чесноком и бензином.

Господи, подумала она. Был ли когда-нибудь день более длинным?

Анжелика заметила, что кто-то оставил две передние части «Инкуайерера » на сиденье слева от нее. Она осторожно взяла их, сложила и положила в сумку. Ей по-прежнему нравилось читать газету, но она уже много лет не подписывалась. Сэкономлена каждая копейка.

Пока автобус ждал, чтобы объехать дорожные работы, Анжелика взглянула на часы. Ей оставалось десять минут до опоздания. Если и было что-то, чем она гордилась – и на чем настаивала от всех, кого знала, – так это пунктуальность.

В качестве медицинского работника на дому она за годы работы успела поработать на многих работах. Общий уход, прием лекарств, респираторная терапия, лечение ран. К сожалению, дни, когда она тащила вверх по лестнице большие кислородные баллоны или оксигенаторы, остались позади. Тем не менее, она по-прежнему оставалась лицензированной практической медсестрой с хорошей репутацией, и вместе с этим у нее был ряд обязанностей, не перечисленных в должностной инструкции. В эти дни, помимо медицинских осмотров, проверки жизненно важных функций и подбора лекарств, она стала нечто большим, чем просто сиделкой за примерно двадцатью пациентами, совершавшими ее обходы. Каким-то образом, несмотря на все ее усилия сопротивляться, она стала исповедницей, наперсницей, сообщницей во всех отношениях сердца и вечной души.

И, в основном, друг.

Когда двадцать два года назад она покинула клиническую среду Пенсильванского университета и начала работать на дому, она обнаружила, что заботится о ней слишком много, даже больше, чем когда работала в больнице. В большой больнице никогда не бывает достаточно тихо, чтобы слишком много думать о своих эмоциях. Большую часть времени людей выписывали – в основном головой вперед, но иногда ногами вперед – прежде чем они слишком запутались. Как бы она ни старалась, ей не удалось полностью оградить свое сердце от посягательств своих пациентов. Некоторые из них даже звонили ей домой посреди ночи, но только потому, что она дала им свой номер.

Джеку Пермуттеру был восемьдесят один год, половину своей жизни он был вдовцом и ни разу не женился повторно после того, как его жена Клаудия умерла от рака толстой кишки в сорок три года. Сама Анжелика была дважды замужем, но уже давно считала, что она из тех людей, которые сильно влюбляются только один раз, и этого достаточно. Она часто думала, что ей в этом повезло больше, чем большинству.

Ее первый муж Джонни, любовь всей ее жизни, обращался с ней как с королевой, никогда не пропускал ни годовщину, ни день рождения; очаровашка с изумрудными глазами, который каждый год водил ее на берег в годовщину их свадьбы, угощая выходными в Оушен-Сити и ужинами на берегу моря с крабами и пивом.

Джонни заболел раком из-за асбеста и за три месяца полностью исчез, оставив на этой земле оболочку молодого человека, которого она встретила и в которого влюбилась в пятнадцатилетнем возрасте на вечеринке в Пойнт-Бриз. Ему было тридцать три.

Она долго и упорно искала замену, однажды летом даже заходила в бары отелей Центр-Сити, но не было никого, кто заставил бы ее сиять так, как Джонни. Никто никогда этого не сделает. Долгое время все мужчины казались либо слишком старыми, либо слишком молодыми.

Ее второй муж, Том Лири, был ошибкой. Почти фатальная ошибка: вспыльчивый пьяница, не раз поднимавший на нее руку. Анжелика вышла за него замуж просто из-за одиночества. И медицинская страховка, по правде говоря. Это была одна из причин, по которой она до сих пор сохранила его имя. Брак продлился менее трех лет. Горький вкус все еще сохранялся.

Если бы она увидела в этот день Тома Лири, она бы не стала мочиться ему на голову, чтобы потушить пожар.

Она вышла из автобуса на 20-й улице и прошла полквартала до Родман-стрит. Дождь прекратился, пока она не вошла в жилой дом. Маленькие благословения.

К тому времени, когда она достигла площадки второго этажа, она уже начала готовиться к встрече с Джеком Пермуттером. По правде говоря, в глазах Бога он был не более особенным, чем любой другой из ее пациентов. На самом деле, большую часть времени он мог быть совершенно вспыльчивым, но никогда не злым. Просто он нашел способ проникнуть в ее сердце, когда она не смотрела. Одной из причин было то, что он сделал то, чего не делал ни один из ее пациентов за последние двадцать два года.

Он всегда готовил ей обед.

Официальный диагноз – во всяком случае, один из них; Еще у него был рак простаты – была хроническая обструктивная болезнь легких.

Анжелика постучала дважды, затем еще дважды. Это была еще одна ее манера поведения, когда дело касалось Джека. Он ожидал этого. Однажды, когда она забыла, он не подошел к двери, и она опасалась худшего. Затем она вспомнила о сигнале, подождала десять долгих минут на ступеньках и повторила попытку. Два удара. Два удара. Он ответил.

Они никогда об этом не говорили.

В этот день Джек открыл дверь, выглядя гораздо хуже, чем три недели назад.

— Привет, Энни. Его улыбка осветила его лицо, коридор, день.

Джек Пермуттер был одним из двух человек, которым она позволила называть себя Энни.

— Привет, матрос.

— Где твой зонтик?

— Оставил его дома.

Анжелика полностью вошла внутрь и расстегнула кардиган. Джек помог ей избавиться от этого. Он разгладил его, повесил на крючок за дверью, закрыл и запер дверь.

Анжелика была очень наблюдательным человеком и всегда умела одним взглядом охватить место целиком, не упуская ни одной детали. Она всегда знала, чего ожидать в маленьком, захламленном жилище Джека Пермуттера, но это всегда терзало ее сердце. В доме пахло старостью и болезнью. Мази, нестиранная одежда, плесень, сладкий, рыхлый аромат бюджетных блюд, приготовленных в микроволновой печи.

Стол рядом с кроватью был завален пузырьками с таблетками, комками пыли и полупустыми бутылками с водой. Некоторые бутылки были настолько старыми, их столько раз наполняли, что Анжелика задавалась вопросом, доступны ли еще эти марки.

Всякий раз, когда у нее была возможность, она покупала несколько бутылок воды и пыталась спрятать их на журнальный столик, даже доходила до того, что открывала их и выливала на несколько дюймов, надеясь, что Джек не заметит. Она много раз пыталась объяснить ему, что бутылки можно наполнять столько раз, прежде чем в них станет больше бактерий, чем воды, но безуспешно.

Она прослушала его сердце и легкие, измерила кровяное давление и пульс.

Когда они закончили, Джек быстро застегнул рубашку до манжет. Он был застенчивым человеком, не особенно тщеславным, но из-за его чувств к Анжелике бестактность сидеть без рубашки хотя бы несколько мгновений доставляла ему дискомфорт.

Анжелика усердно занималась своими записями, проверяла подачу кислорода. Все было так, как должно было быть.

— Я приготовил обед, — сказал Джек. — Если ты голоден.

Дошло до того, что Анжелика не завтракала в те дни, когда знала, что собирается увидеться с Джеком. За те три года, что она заботилась о нем, он ни разу не упустил возможность приготовить ей обед. В большинстве случаев, как и сегодня, это было просто: консервированный суп, мясной обед на белом хлебе собственного приготовления, в конце пара печенья, растворимый кофе в промытых пластиковых стаканчиках.

За все время, что она знала Джека, она никогда не видела и не слышала, чтобы кто-нибудь еще посещал этот дом. Знакомства не осталось и следа. Джек Пермуттер был один в этом мире.

«Голодный».

Как всегда, он поддержал для нее стул, затем медленно прошел через маленькую кухню и взял кастрюлю с плиты. Он разлил суп – «Выбор Америки» с курицей и рисом – по тарелкам, вернул кастрюлю, затем полез в холодильник и достал две тарелки, уже приготовленные с бутербродами и картофельным салатом.

Примерно в середине обеда он спросил:

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как встретил мэра? Он промокнул губы темно-синей бумажной салфеткой. «В те дни это был Уилсон Гуд, а не то, что сейчас».

Всякий раз, когда Джек начинал предложение со слов «Я тебе когда-нибудь говорил» , ответ всегда был «да» . Во всяком случае, это была правда.

Анжелика всегда говорила:

'Нет. Я не верю, что ты это сделал.

— Имейте в виду, я тогда был молодым человеком, я был моряком, подтянутым и сильным. Был такой раз…»

Анжелика улыбнулась и взяла печенье со своей тарелки.

Покинув дом и компанию Джека Пермуттера, Анжелике нужно было осмотреть еще одного пациента, женщину по имени Сара Грейвс. Школьной учительнице на пенсии Саре было восемьдесят пять лет, и помимо гипертонии и анемии она восстанавливалась после замены артериального клапана.

В отличие от Джека Пермуттера, Сара редко разговаривала и редко пыталась вовлечь Анжелику хотя бы в непринужденную беседу. Несмотря на многочисленные попытки Анжелики вовлечь ее, она видела, как женщина медленно ускользала из этой жизни в место глубоко внутри, куда не мог проникнуть свет, в темное место сердца.