Движение разбудило Елену лязгом и толчком, заставившим ее ахнуть. Было очень темно, настолько темно, что она ничего не могла разглядеть, и достаточно холодно, чтобы поранить кожу, когда она растянулась на чем-то комковатом и холодном.
— Мама? Мы в грузовом отсеке?
Никто не ответил. Елена шарила в темноте, пытаясь нащупать руку матери, но ее пальцы натыкались только на непонятные жесткие предметы. Ее охватила паника.
— Мама!!!
Ее наручный коммуникатор тихо запищал.
— Да, сладкая моя?
— Мама! Где ты?
— Это не важно. Но мне нужно сказать тебе кое-что важное. Я не могу полететь с тобой. Есть кое-что, что я должна сделать. Или, во всяком случае, попытаться. Передай своему отцу, что я люблю его…
— Мамочка! Ты не можешь! Ты должна улететь со мной!
— Не могу, милая. И мы не можем говорить всего по открытой линии связи. Я люблю тебя. Помни об этом всегда, что бы ни случилось. Сейчас я кое с кем поговорю, и ты будешь в безопасности.
— Мамочка! — Елена, слепая и напуганная, шарила по стенке контейнера, пытаясь отыскать ручку двери, но скоро обнаружила, что изнутри ее открыть невозможно. У нее перехватило дыхание. Ее мать не смогла пойти с ней, потому что не было способа запереть дверь изнутри. Кто-то должен был запереть ее снаружи. Она закрыла ее снаружи и осталась в ловушке на Джефферсоне. Она, наверное, с самого начала знала, что все так и будет!.. Скоро контейнер полетит на орбитальную станцию, а из него не выбраться!
Елена разрыдалась, и контейнер закачался. Это грузчики перемещали контейнер на ожидающий грузовой шаттл, который должен был доставить его на орбиту. Контейнер дернулся, заскользил, с лязгом остановился. Потянулось томительное ожидание. Елена дрожала от холода, несчастная и напуганная. Затем по контейнерам прокатился гул. Она знала этот звук: включились орбитальные двигатели.
Мгновение спустя шаттл тяжело поднялся в воздух и заложил вираж, от которого у нее заложило уши. Потом колоссальное ускорение вдавило ее в груду замороженного мяса. Она не могла пошевелиться, едва могла дышать. Это продолжалось вечно, боль в каждом мускуле…
Внезапно двигатели шаттла замолчали, и Елена воспарила в воздух. Ее стало тошнить. Она не чувствовала собственного тела. Елена пыталась убедить свое внутреннее ухо, что это просто невесомость на орбите, но ее внутреннее ухо слов не понимало. Девочку вырвало. Неаппетитное содержимое желудка Елены витало рядом с ней в маленьком пространстве, освобожденном для нее матерью среди окороков и колбас. Вес вернулся на несколько секунд, когда шаттл короткой очередью запустил двигатели. Пилот, вероятно, маневрировал, чтобы состыковать их со станцией.
Елена не знала, сколько прошло времени. Снова раздались выстрелы двигателей шаттла. Затем по корпусу пронесся лязгающий звук, и Елена резко упала на замороженное мясо. вошел в док вращающейся станции, и центробежное вращение снова придало ей вес. Она понятия не имела, куда именно попала. Ей было известно лишь то, что шаттлы никогда не стыкуются прямо с грузовыми судами. Они причаливали к станции и передавали груз через “Зиву-2”, чтобы дать инспекторам возможность искать контрабанду.
Проверят ли они контейнер Елены? Ее мать так не считала, и чем больше Елена думала об этом, тем больше убеждалась, что никто не откроет этот контейнер, чтобы досмотреть его. При таком количестве вывозимой контрабанды команда инспекторов станции обязательно должна знать о ней. И им, несомненно, хорошо платили в обмен на то, что они держали рот на замке, пока модифицированные контейнеры беспрепятственно проходили через границу.
Грузовой контейнер сдвинулся с места, трясясь и подпрыгивая на пути из грузового отсека шаттла на станцию. Потом он поехал вперед в плавном устойчивом темпе, двигаясь по чему-то вроде конвейерной ленты, проходя через систему “случайных” проверок. Лента несколько раз останавливалась, но никто не открывал ее контейнер. Потом его сгрузили с конвейера и покатили в другом направлении. Дугой конвейер, поняла Елена. Это было долгое путешествие, двигавшееся так же медленно, что путь показался девочке вечным. Наконец, ее тряхнуло, контейнер накренился и в конце концов остановился с лязгом и стуком.
Если она не ошибалась, то контейнер добрался до трюма грузового судна.
Были и другие резкие сотрясения, в трюм грузили все новые и новые контейнеры. Елена начала паниковать. Они собирались похоронить ее в задней части трюма, навалив на нее столько всего, что она окажется в ловушке и умрет от голода или, может быть, просто от сильного холода. Звук резко оборвался, когда погрузка прекратилась. Девочка затаила дыхание и прислушалась, но из своего заточения ей ничего не было слышно.
Внезапно у нее под боком что-то заскрежетало, и дверь ее тюрьмы резко распахнулась. Свет пронзил тесное пространство, ослепив ее. Послышался мужской голос, и чьи-то сильные руки вытащили ее из ледяного контейнера. Ей было так холодно и нее так затекли ноги от лежания там, что она не могла встать. Елену бережно подняли на руки и куда-то понесли. Когда ее глаза привыкли к яркому свету, она поняла, что ее держит мужчина, мужчина, который выглядел странно знакомым, хотя она была совершенно уверена, что никогда раньше его не видела.
Он смотрел на нее, озадаченно сдвинув брови.
— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина. Елена отрицательно покачала головой
— Я Стефан Сотерис, суперкарго на “Звезде Мали”. Твоя мать, — добавил он с легкой улыбкой, — моя двоюродная сестра.
— Вы ее кузен? — Глаза Елены расширились.
— Ага. И твой троюродный брат. Тебе повезло, что мы вовремя причалили.
Елена не знала, что сказать. Она не знала, что двоюродный брат ее матери работал на малийском грузовом судне. Затем чувство вины ударило ее прямо между глаз. Она этого не знала, потому что никогда не проявляла ни малейшего интереса к своей семье. Она даже не знала, сколько у нее двоюродных братьев и сестер, не говоря уже о троюродных. Ее невежество было ее собственной виной, и ничьей больше.
— Простите, что доставила столько хлопот, — прошептала она. — Я была такой гадкой по отношению ко всем. Глупой и отвратительной, а теперь… теперь люди рискуют собой ради меня… а я того не стою…
Как только она начала плакать, она уже не могла остановиться. Мамин двоюродный брат шагал по кораблю все быстрее и быстрее, пока она рыдала у него на плече. Она услышала голоса, Стефана и какой-то женщины, затем ее опустили и усадили на край чьей-то кровати. Твердое плечо Стефана сменилось более мягким. Нежные руки обняли ее, обнимали и укачивали.
— Ну не плачь, детка! Не надо!
Когда душераздирающие рыдания наконец утихли, Елена поняла, что прижимается к плечу пожилой женщины с седыми, коротко подстриженными волосами. Она была одета в облегающую форму члена экипажа космического корабля, сшитую из чего-то эластичного. Все одно ее плечо было мокрым.
— Извините… — пробормотала Елена.
— Не нужно извиняться, — сказала женщина, заглядывая ей в глаза. — За последние часы тебе пришлось перевидать такое, чего не пожелаешь и врагу. Тебе нужно было выплакаться, потом поспать. У тебя очень усталые глаза. А вот и корабельный врач.
Врач осмотрел ее с большой осторожностью.
— Я даю вам успокоительное, юная леди. Довольно сильное. Это сильное лекарство, и вы как следует отдохнете. А завтра посмотрим…
— Извините, — вновь пробормотала смущенная Елена, не в силах сказать что-либо еще. Врач ввел успокоительное, осторожно, используя гипоспрей[32], который вообще не жалил. После этого они оставили ее в покое, и она погрузилась в свои невеселые мысли. Оказаться лицом к лицу с самой собой было так же страшно, как встретиться лицом к лицу с Боло. Все эгоистичные, подлые, глупые поступки и злые слова, которые она когда-то делала или говорила, возвращались и гремели в ее голове, как набат. Как она могла загладить ту боль, которую причиняла своей матери на протяжении многих лет?
Еще хуже была перспектива встретиться с отцом. Ей было так страшно и стыдно, что Елена почти предпочла бы выпрыгнуть через ближайший воздушный шлюз. Воспоминание о том, как она сидела в приемной больницы, с детским эгоизмом настаивая на том, что она не уедет с Джефферсона, когда ее отец был тяжело ранен и ему предстояло пережить кошмар реабилитации в одиночестве, заставило ее корчиться внутри.
Как она могла требовать своего, когда ее родители отчаянно нуждались друг в друге? В тот день ее мама разучилась улыбаться… Елена захныкала от мучительного осознания того, что два долгих года усугубляла ее боль каждым язвительными комментарием, каждым принижающим предубеждением, каждым мелким требованием, которые она выдвигала в качестве ультиматума.
В ее голове всплыла веселая песенка из детства, о том, как быстро растут овес, горох, ячмень и пшено… О фермерах, которые якобы только поют и пляшут, а в перерывах сосут кровь честных тружеников, заламывая неимоверные цены за растения, которые растут сами по себе… Красивая, ядовитая ложь, преподнесенная забитому, отчаявшемуся ребенку. Все, что говорила ДЖАБ’а, было ложью. Значит, и вся ее жизнь насквозь лжива, изодрана в клочья, разрушена в руины, которые никто и никогда не сможет собрать снова.
И все же ее мать рисковала жизнью, спасая Елену из этой смертельной ловушки. Зачем? Ведь она всю свою жизнь предпочитала общество друзей и школьные сплетни. А теперь у нее даже этих друзей не стало. ДЖАБ’а их раздавила. Холодно и без угрызений совести.
При мысли об этом Елена почувствовала такую лютую ненависть к ДЖАБ’е, что даже сама испугалась.
Я не смогу загладить свою вину перед тобой, мама, прошептала она, когда слезы снова потекли. Я никогда не смогу исправить этот ущерб. Но я могу перестать быть глупой и я могу перестать причинять людям боль. И, может быть, однажды… Елена закусила губу и перевернулась, зарывшись лицом в подушку. Может быть, однажды я смогу сделать что-то, что заставит тебя гордиться мной. Затем рыдания снова вырвались наружу, и она намочила подушку под щекой. Она все еще плакала, когда успокоительное погрузило ее в мягкое забытье.
Я ковыляю обратно к своему ангару под покровом темноты и кажущейся секретности. Самое примечательное наблюдение, которое я делаю по пути, — это полное отсутствие человеческого присутствия где бы то ни было на пути, по которому я иду. Фермерские дома, деревни и случайные заправочные станции пустуют, что создает впечатление, что их покинули в большой спешке. Я прихожу к выводу, что правительство отдало приказ о принудительной эвакуации по моему пути, чтобы никто не видел, как я ползу домой.
Я все еще нахожусь в тридцати километрах от ангара, когда с базы в Ниневии внезапно раздается сигнал “Мэйдэй”[33]. Кто-то бессвязно кричит о нападении. Я улавливаю звуки мощных взрывов, затем трансляция прерывается. Я слежу за правительственной связью и подключаюсь к планетарной сети передачи данных по беспроводной связи. Однако я не могу получить доступ к системе безопасности базы без стационарного подключения, что фактически оставляет меня слепым. Мне нужно знать, что происходит на базе в Ниневии.
Я пытаюсь связаться со своим механиком.
Он не отвечает. Он либо настолько пьян, что потерял сознание, либо его нет на базе. В обоих случаях он мне ничем не поможет. Я пытаюсь связаться с комендантом базы “Ниневия”. Никто не отвечает. Мне не нравится такое положение дел. Я продолжаю тащиться на север, не в состоянии ускорить передвижение, рискуя еще больше повредить свои гусеницы. Проходят минуты. При моей нынешней скорости мне потребуется тридцать часов, чтобы добраться до моего ангара. Я обдумываю целесообразность обращения к президенту Джефферсона или даже к Сару Гремиану. Я сомневаюсь, что кто-либо из них захочет ответить.
Через шестнадцать целых три десятых минуты после отчаянного сигнала бедствия с базы “Ниневия” на северном горизонте вспыхивает мощная вспышка. Отдаленный грохот перерастает во взрыв такой ошеломляющей силы, что я едва не застываю на месте от шока. Я — единственное существо на Джефферсоне, способное устроить взрыв такого масштаба. Только если…
Меня волнуют последствия.
Весь мой запас боеприпасов находится на базе “Ниневия”. Вместе со всеми моими запасными частями и тем, что сойдет за механика. Я набираю скорость под зловещий лязг поврежденных гусениц. Вспышка света, возвестившая о взрыве, превращается в ровное, тусклое свечение, обозначающее большой пожар, а мой последний беспилотник, кружащий над каньонами позади меня, фиксирует вспышку винтовочного огня. Нервничающие отряды ПГБ, ищущие повстанцев с украденным снаряжением, стреляют прямо вверх. Беспилотник сбит.
Мой личностный гештальт-центр выражает тревогу и отвращение в равной степени. База “Ниневия” подвергается нападению, и только что был сбит мой последний беспилотник, став жертвой “дружественного огня”. Без беспилотника я не смогу найти нападавших, чтобы нанести дистанционный удар. Даже при моей возросшей скорости я не могу добраться до базы “Ниневия” вовремя, чтобы что-либо предпринять в связи с атакой, не говоря уже о том, чтобы отследить нападавших. Ударная группа полностью исчезнет задолго до моего прибытия.
Со мной связывается Сар Гремиан.
— Машина, ты видишь там какие-нибудь признаки орудийных расчетов повстанцев?
— Нет. Запрашиваю VSR. Что стало причиной взрыва, который только что зарегистрировали мои датчики?
— Кто-то расстрелял к чертям собачьим базу в Ниневии. Найди их.
— Я получил повреждения, которые не позволяют…
— Мне насрать на твою крысиную задницу! Найди их!
— Я был бы рад получить инструкции о том, как мне этого добиться. Я не способен развивать скорость более трех километров в час. У меня не осталось средств воздушной разведки, поскольку подразделения ПГБ, прочесывающие каньоны позади меня, только что сбили мой последний беспилотник. Я не могу стрелять во врага, которого не могу найти…
Следующее предложение Сара Гремиана анатомически невозможно. У меня нет такого отверстия, в которое он предлагает мне вставить придаток, которого нет у Боло, поскольку мы не размножаемся биологически. Следовательно, его приказ недействителен и не может быть выполнен. Когда я пытаюсь ему это разъяснить, он просто прерывает звонок. Я поддерживаю боевую готовность и напрягаю свои сенсоры до максимальной дальности действия, но не улавливаю никаких признаков присутствия каких-либо сил повстанцев.
Очевидно, что атака на Барренский утес была проведена специально для того, чтобы получить доступ к тяжелому вооружению, необходимому для штурма базы “Ниневия”. Аниш Балин зарекомендовал себя проницательным и находчивым командиром. Я предполагаю, что семейный кооператив Хэнкоков был целью масштабной спасательной операции, а уничтожение группы воздушного нападения на Барренском утесе было намеренно использовано в качестве отвлекающего маневра, чтобы выманить меня с базы “Ниневия”. Мое присутствие там обрекло бы на провал любую подобную операцию, о чем командир мятежников, несомненно, очень хорошо знал.
Если бы семи “Хеллборам”, оставшимся позади, удалось уничтожить меня — а они могли бы это сделать, если бы их команды были лучше обучены, — восстание могло бы поставить ДЖАБ’у и ее правящий режим на колени за одну ночь. Это говорит о скорости и хорошей военной разведке, которая, вероятно, является результатом того, что талантливый программист взломал правительственные компьютерные системы безопасности, и уровне организации, удивительном для такой молодой группы, у которой не было ни времени, ни возможности обучиться. Армия гражданских с оружием тоже может быть грозной, особенно когда ими движет сочетание высоких идеалов и праведного гнева.
Грейнджеры имеют достаточный запас и того, и другого.
Однако им не удалось уничтожить меня, что обрекает их на долгую и дорогостоящую войну на истощение. Насколько дорогостоящей будет эта война, я осознаю, когда, наконец, оказываюсь на расстоянии прямой видимости от своего склада технического обслуживания. Небо на востоке над Дамизийскими горами превратилось в пламя, предвещающее восход солнца Джефферсона. Я останавливаюсь на пойме, в километре от тлеющих обломков.
Базы в Ниневии больше не существует. Как и моего склада технического обслуживания. Жилье Фила Фабрицио полностью разрушено. Как и большая часть окружающих его трущоб. Здесь погибли тысячи людей. Боевой гнев пронзает гештальт-схему моей личности. Возмездие за эту бессмысленную резню будет. Одно дело стрелять в солдат в бою. Другое дело — уничтожать ни в чем не повинных мирных жителей, чьим главным преступлением было лишь слишком близкое проживание к ответному удару войны.
Я чувствую укол в своей сложной логической схеме, который я подавляю. У меня нет желания следовать цепочке мыслей, которая сравнивает действия повстанцев-Грейнджеров с моими собственными действиями в центре Мэдисона. Я действовал по приказу законно избранного президента. Повстанцы-Грейнджеры действовали в сознательном неповиновении этому правительству, совершив незаконный акт войны. Мой долг ясен.
Как я буду выполнять этот долг, я не знаю. Я вступил в схватку с повстанцами единственный раз и уже получил серьезный урон. Этот урон не может быть устранен, даже не своевременно. Я сомневаюсь, что Сар Гремиан пришлет кого-то на замену механику Филу Фабрицио. Нет смысла отсиживаться здесь, в километре от места разрушений, поскольку люди Аниша Балина ушли уже несколько часов назад. Они, несомненно, разбежались по укрытиям в Дамизийских горах.
О погоне за ними по узким и извилистым горным каньонам не стоит даже и помышлять. Объясняя Сару Гремиану, что мне не найти там мятежников, я не лукавил. Аниш Балин, несомненно, знает об этом и воспользуется этим к своей выгоде и моему разочарованию. Поскольку продолжать сидеть на месте нет смысла, я осторожно продвигаюсь вперед. Разрушения были жестокими и основательными. Когда я достигаю периметра моего пропавшего склада, я снова останавливаюсь, буквально не зная, что делать дальше. По периметру базы нет охраны, в основном потому, что охранять, собственно говоря, нечего. Спасатели прочесывают обломки лачуг, пытаясь найти выживших. Или, возможно, просто собирают трупы, чтобы уменьшить вероятность распространения инфекции от непогребенных останков. Спасатели замечают меня и с испуганным видом тычут в мою сторону пальцами.
Я все еще сижу там, когда приближается гражданский наземный автомобиль, осторожно пробирающийся по усыпанным щебнем улицам трущоб. Моя первая мысль — что представители ДЖАБ’ы прибыли, чтобы осмотреть ущерб — верна лишь частично. Пассажир автомобиля действительно прибыл, чтобы осмотреть ущерб. Но он не является высокопоставленным членом джабского правительства. Фил Фабрицио вылезает из машины и с ошеломленным видом взирает на пепелище своего дома.
— Ох ни хрена ж себе! Они разнесли тут все к чертовой матери!
Я так поражен, увидев своего механика живым, что мне требуется целых три секунды, чтобы найти, что сказать.
— Ты жив, — наконец выдавливаю я, проявляя не слишком искрометное остроумие. — Почему?
Фил пристально смотрит на мой боевой корпус.
— А? Что ты имеешь в виду, говоря “почему”?
— Почему вы живы? Точнее, где вы были, поскольку вас явно не было в вашем доме в момент его разрушения.
— Ха, — фыркает он, — меня там не было, потому что я не совсем дурак. Когда началась стрельба, я сорвался с места, просто запрыгнул в свою машину и смылся. Они первым же залпом разнесли полбазы. Я подумал, что не слишком полезно для здоровья оставаться здесь, понимаешь? Поэтому я помчался к дому моей сестры Марии. Мы услышали, как эта база взорвалась, сразу после того, как я добрался к сестре, как вулкан или что-то похожее, но в новостях об этом нет никаких сообщений, нигде. Даже в чатах. Поэтому я решил, что единственный способ выяснить, как дела — поехать домой и посмотреть самому. Только — он уставился на то место, где больше не было его дома. — У меня не осталось дома. Черт бы их побрал! Как же все мои вещи? Кто, по-твоему, заплатит за них? Можешь поспорить на свою кремневую задницу, Сар Гремиан за них не заплатит.
Я сочувствую потере Фила, поскольку сам нахожусь в точно таком же затруднительном положении. Однако, в отличие от Фила, Сару Гремиану придется возместить мои потери, если он, конечно, хочет, чтобы я продолжал функционировать в качестве мобильной силы пресечения. Фил совершенно прав в своей оценке реакции Сара Гремиана. Ему не понравится размер ценника.
— А с тобой что такое? — спрашивает Фил, наконец заметивший мои искромсанные гусеницы.
— В меня стреляли. Мне требуется капитальный ремонт поврежденных гусениц.
— Но… — ошеломленно спрашивает Фил. — Где тебя подстрелили? Я смотрел новости вчера вечером, до того, как здесь началась вся эта стрельба и прочее дерьмо, они ничего не сказали о том, что в тебя стреляли. Он хмурится. — Если подумать, они вообще ничего не говорили о том, что ты куда-то выезжал. Тебя нигде не было ни на фотографиях ни на видео. Только взрывы, когда стреляли по повстанцам. Я и не думал, что это ты стреляешь, потому что знал, что ты а ангаре, и все такое. Почему же не показали, как ты крошишь этих свиноводов?
— Правительству политически выгодно скрыть тот факт, что от меня требовалось подавить вооруженное восстание. В интересах правительства также скрыть тот факт, что повстанцы были настолько хорошо вооружены и опасны, чтобы нанести мне серьезный ущерб. Этот ущерб должен быть устранен. Вам понадобятся направляющие пластины и дюрахромные крепления, чтобы заменить семнадцать целых три десятых метра сегментов на моей левой гусенице, двадцать целых пять десятых метра на моей правой гусенице и одиннадцать целых девять десятых метра на моей центральной.
Нанотатуировка Фила скручивается в узловатый клубок черных нитей, неприятно напоминающий пехотинца Дэнг. Он хмуро смотрит в землю, затем бормочет:
— Я не умею чинить гусеницы, а если бы и умел, что я могу использовать в качестве инструментов и материалов? Шарики из слюны и смазку для локтей? У меня нет инструментов, не говоря уже о запчастях!
— Сару Гремиану придется санкционировать закупку их за пределами Джефферсона, что займет время. А ты тем временем посмотри, что можно найти поближе.
Фил чешет за ухом.
— Да что тут можно найти? На Джефферсоне ничего никогда не делали из дюрахрома. Черт возьми, мы даже не выплавляем дюрахром. Что я должен использовать? Сталь?
Я просматриваю технические характеристики и составляю требования к материалу моих гусениц.
— Не оптимальный металл, но стальные соединения должны сработать, если мне не придется сражаться с Яваками дэнгов. Однако их придется заменять после каждой миссии. Мой вес будет деформировать их при любом выезде с базы. Я выгружу тебе технические спецификации по металлургии, требования к литью и ковке в качестве справочного материала при обращении к потенциальным поставщикам. Допуски также должны соответствовать спецификации. Я бы посоветовал обратиться за помощью в отдел инструментов и штампов Горнодобывающего консорциума “Таяри”.
— Как это?
— Найдите его адрес в информационной сети, — терпеливо объясняю я. — Ваш статус единственного на этой планете механика Боло дает вам разрешение согласно договора с Конкордатом требовать техническую помощь от местной промышленности.
Этот элементарный совет, похоже, подействовал на Фила Фабрицио как Божественное Писание.
— Я могу? Я имею на это право?! Эй, это чертовски потрясающе! Да, я сделаю! Я скачаю те спецификации, о которых ты говорил… эй, а как мне теперь это сделать? Мой компьютер взорвался…
— Возвращайся в дом своей сестры. Когда приедешь, позвони мне по коммуникатору и скажи сетевой идентификационный код учетной записи твоей сестры. Поскольку технические характеристики моих гусениц не засекречены, я смогу выгрузить их на незащищенный компьютер. Очевидно, тебе также понадобится новый компьютер.
Он улыбается мне.
— Теперь, я могу добыть его сам. Сиди тихо, здоровяк. Я тебе позвоню!
Он с важным видом возвращается к своей машине, выпятив грудь от перспективы позвонить всемогущим руководителям “Таяри” с вопросом, на который они обязаны ответить по договору. Мой механик в восторге. В других обстоятельствах мне стоило бы научиться завидовать такому беззаботному созданию.
Фил отсутствует уже двенадцать целых и три десятых минуты, когда со стороны центра Мэдисона появляется аэромобиль. Он подает мне сигнал, используя соответствующий командный код, чтобы войти в зону сближения, не вызывая защитного рефлекса. Аэромобиль кружит над разрушенной базой в течение трех целых семи десятых минуты, очевидно оценивая ущерб. Еще две минуты и двенадцать секунд спустя многоместный аэрокар приземляется рядом с моим военным корпусом. Появляется Сар Гремиан. С ним одиннадцать высокопоставленных военных чиновников и еще четверо гражданских. Я готовлюсь к неприятностям.
— Боло, — говорит Сар Гремиан неприятным тоном, сквозящим в его голосе, — мы прибыли вручить тебе медаль. Ты доволен?
Я скорее удивлен. Из всего, что я ожидал услышать от Сара Гремиана, “мы прибыли вручить медаль” — наименее ожидаемая фраза, которую только можно себе представить. Это показатель того, насколько я был обескуражен, что такой уловке удается угодить взъерошенной логике моего личностного гештальт-центра. Приятно, когда тебя признают за хорошо выполненную работу, особенно когда это привело к физическому ущербу для тебя самого. Битва за Барренский утес была по-своему особенно жестокой и будет иметь долгосрочные последствия.
Главный советник президента привез с собой четырех генералов, а также трех полковников и четырех майоров — удивительно большое количество офицеров штабного звена для армии, которая была расформирована до нуля. Судя по их униформе, сейчас генералов на этой планете больше, чем батальонов. Странный способ управлять армией.
Генералы и два полковника знакомы мне по выпускам новостей, за которыми я следил. Передо мной не просто офицеры, а высокопоставленные партийные чиновники ДЖАБ’ы, ответственные за пропаганду, захват частной собственности, умиротворение городских безработных, а также за конвертацию конфискованной собственности в валюту, используемую для финансирования социальных и экологических программ ДЖАБ’ы. Я не очень польщен визитом таких личностей.
Генерал Теон Майнхард несколько секунд задрав голову, несколько секунд смотрит на мою башню и, откашлявшись, говорит:
— Ну, а теперь, как видишь, мы пришли вручить тебе медаль. Красивую, блестящую. Она будет хорошо смотреться, приваренная рядом с остальными. Это награда за государственную службу. Самая высокая, которая у нас есть. Ты получаешь ее за мужество, проявленное при охране закона и порядка.
— Благодарю вас, генерал. Нелегко уничтожить семь 10-сантиметровых мобильных “Хеллборов”, ведущих огонь из укрытия.
Генерал недоуменно таращится в мою сторону.
— “Хеллборы”? Я говорил не об уничтожении каких-то “Хеллборов”. — Он бросает подозрительный взгляд на Сара Гремиана. — Так вот како они это сделали! — Он машет рукой на разрушения, окружающие нас. — “Хеллборы”? Откуда, черт возьми, у обычных преступников взялось что-то подобное? Я и не знал, что на Джефферсоне вообще есть “Хеллборы”!
Я потрясен полным отсутствием у генерала информации о боях, которые велись в последние несколько часов. Генерал, который остается в полном неведении относительно основных фактов, связанных с самым тяжелым боестолкновением со времен вторжения дэнгов, не стоит ничего. Сар Гремиан объясняет ситуацию генералу Майнхарду в откровенно презрительных выражениях, и я подозреваю, что такое отношение вполне заслужено. Другие офицеры ухмыляются, и даже гражданские, кажется, прячут в рукава усмешки. Я начинаю думать, что не было бы большой потери, если бы генерал Майнхард и другие сопровождающие офицеры были расквартированы на базе “Ниневия”, а не жили в богатых кварталах Мэдисона, официальные адреса которых указаны в досье этих офицеров.
Когда Сар Гремиан заканчивает свой краткий рассказ о ситуации, я прошу разъяснений.
— За что вы награждаете меня медалью, если не за битву у Барренского утеса? Там произошел первый бой на Джефферсоне с момента вторжения дэнгов. Я не участвовал ни в каких других сражениях, которые можно было бы квалифицировать как защиту чего-либо.
— Но ты участвовал, — протестует генерал Майнхард. — Ты подавил мятеж, в результате которого погиб президент!
Я потерял дар речи. Правительство Джефферсона награждает меня медалью за отвагу за разгром мирных жителей во время беспорядков? За беспорядки, которые не закончились бы смертью Жофра Зелока, если бы мне изначально не приказали давить протестующих? И если бы он руководствовался обычным здравым смыслом, а не прыгал в толпу, полную разъяренных грейнджеров. Я пораженно молчу, наблюдая, как один из майоров взбирается на мою башню с медалью и сварочной горелкой в руке.
— Я приварю ее с этой стороны, — говорит майор, — чтобы она выделялась среди остальных.
Он приваривает новую “побрякушку” — так на военном сленге веками называют подобные вещи — к моей башне. После ста пятнадцати лет службы я, наконец, понимаю, почему о медалях можно говорить в таких пренебрежительных выражениях. Я рад, что он не запятнал другие мои почетные знаки, добавив этот яркий орден к ряду медалей, отражающих мое подлинное служение человечеству. Майору удается приварить эту штуку к правой стороне моей башни, где она теперь ярко сверкает, нелепо и безвкусно.
Пока майор спускается вниз, Сар Гремиан подходит поближе, и критически осматривает повреждения моих гусениц. Он хмурится.
— На этот раз ты скулил не зря, — бормочет он. — Гусеницы действительно надо ремонтировать. Нельзя, чтобы какой-нибудь репортер сфотографировал тебя с такими видимыми повреждениями. И, полагаю, нам также придется подыскать замену твоему никчемному сдохшему механику.
— В этом нет необходимости, — говорю я. — Фила Фабрицио не было на территории базы в момент ее разрушения. Он покинул базу, чтобы навестить свою сестру. Я разговаривал с ним перед прибытием вашего аэромобиля.
Сар Гремиан нахмурился.
— И где он сейчас? А, неважно, просто позвони ему и скажи, чтобы тащил свою задницу сюда. Пусть отрабатывает ту шикарную зарплату, которую мы ему платим.
— Принято. Сообщение отправлено.
Советник президента говорит:
— Теон, пришлите сюда несколько рабочих бригад. Я хочу обнести Боло забором, высоким и без дырок, через которые любопытные репортеры смогли бы сфотографировать эту машину, и наложить запрет на пролеты в этом районе, пока мы не соорудим какой-нибудь ангар, где можно будет припарковать эту штуку. Доставьте их сюда и пусть начнут работы в течение тридцати минут! Финеас, — обращается он к человеку, чей сигнал наручного коммуникатора посылает идентификационный номер генерала Орлежа, главного советника ДЖАБ’ы по вопросам пропаганды, — нам понадобятся чертовски серьезные усилия по ликвидации последствий этого беспорядка. Мы не можем скрыть потерю базы “Ниневия” и арсенала на Барренском утесе. Эти события должны быть объяснены.
— Все решаемо, — не моргнув глазом, отвечает Финеас Орлеж. — Я уже обсудил основную стратегию с Витторио и Насонией. Как бы дорого ни обошлась замена вот этого, — он машет рукой на выжженную землю базы “Ниневия”, включая в свой жест и меня, — инцидент сыграет нам на руку. По моим скромным подсчетам, события последних двадцати пяти часов, к которым я отношу и гибель Жофра Зелока вместе с пожарами в Мэдисоне, сдвинут наш график как минимум на несколько месяцев вперед. Уже завтра к этому времени мы будет опережать график, возможно, на целый год, и это очень хорошая новость. Массы городского населения не потерпят такой жестокости, и их реакция даст нам именно то, что нам нужно. Материальный ущерб, нанесенный в результате этих нападений, ничто по сравнению с тем, какую они принесут нам пользу, особенно учитывая размер ставок в этой увлекательной маленькой игре.
— Тогда я доставлю вам удовольствие представить счет Витторио и Насонии, — ледяным тоном говорит Сар Гремиан. — Да смотрите, не наложите при этом в штаны.
— Не переживайте за меня, — любезно улыбается Финеас Орлеж.
Я пытаюсь определить, содержит ли этот комментарий угрозу или вызов, но тут появляется автомобиль Фила Фабрицио. Он останавливает свой автомобиль в шести метрах от группы, рядом с моими изуродованными гусеницами. Он вылезает, видит группу увешанных регалиями офицеров и останавливается. Его нано-татуировка приобрела оттенок едкой горчицы, а остальная часть лица побледнела. Получившееся сочетание не выглядит визуально привлекательным.
— Кто это? — спрашивает генерал Майнхард.
— Это, — ледяным тоном отвечает Сар Гремиан, — механик Боло. Вы бы его знали, если бы потрудились прочесть отчеты службы безопасности, которые я отправил, когда мы нанимали его на работу.
Майнхард багровеет и брызгает слюной. Сар Гремиан игнорирует его и вымещает свой гнев на моем механике, на котором ему проще сорвать зло.
— Под каким предлогом ты оставил свои пост во время сражения? — Он указывает на пустые сгоревшие руины моего склада технического обслуживания. — Ты имеешь хоть малейшее представление о том, сколько стоило это оборудование? Или запасные части? Ты сделал хоть что-нибудь, чтобы их спасти?!. Нет! Ты смылся, как испуганный заяц, и позволил шайке террористов все уничтожить. Клянусь Богом, я должен бы вычесть стоимость взорванных боеприпасов из твоей жалкой зарплаты. А еще лучше, отдать тебя под трибунал и расстрелять за государственную измену!
Фил, кажется, разозлился. У него на скулах заиграли желваки, а нано-татуировка пульсирует багровым. Он поджимает губы и свирепо смотрит на главного советника президента, но ничего не говорит. Это, пожалуй, самое мудрое, что я когда-либо видел от него.
— Ты слышал меня, тупица косолапый?
Фил упрямо выставил вперед подбородок, увеличивая свое сходство с разъяренным австралопитеком. Совершенно неожиданно я начинаю ему сочувствовать. Ведь и мне приходилось выслушивать оскорбления Гремиана.
В следующий момент Фил Фабрицио еще больше вырос в моих глазах, когда не выдержал и все-таки заговорил:
— Как насчет того, чтобы кое-что прояснить, мистер высокопоставленный как вас там? Военный трибунал — это для солдат, только я не солдат. Я механик Боло. И на твоем месте я бы визжал от радости, потому что чертовски хорошо, что я убрался отсюда к чертовой матери, когда началась стрельба. Если бы я не свалил отсюда, вам пришлось бы искать нового механика, вдобавок ко всему прочему, за что вам пришлось бы платить. Так как насчет того, чтобы уже перестать макать меня рожей в дерьмо и достать уже мне какие-нибудь чертовы инструменты и прочее дерьмо, чтобы я его починил?! А заодно, купить мне компьютер, зубную щетку и новые трусы, потому что я только что потерял все, что у меня было, из-за того, что кто-то облажался и позволил кучке свиноводов выкрасть оружие, которое им не положено было иметь. Как насчет того, чтобы сделать вот это все, прежде чем приходить сюда и обсирать меня? Тебе-то есть где переночевать сегодня. Я не в настроении слушать, как какой-то наглый осел орёт мне, что это моя вина, когда любой, у кого есть хоть капля мозгов, мог бы увидеть, как они приближаются, за десятки километров!
Сар Гремиан бледнеет.
— Я отказываюсь выслушивать оскорбления от вульгарной уличной крысы!
— Кто-то засунул тебе в задницу раскаленную кочергу? Тебе не о чем жаловаться, ты просто тратишь время, трепешься, вместо того, чтобы делать свою работу. Не нравится, что я говорю? Ты всегда можешь уйти тем же путем, каким пришел. — Он мотает головой в сторону аэромобиля. — Эй, Сынок, он тебя еще не достал? Скажи только, и я вытолкаю его отсюда взашей!
Мне начинает нравиться Фил Фабрицио. Он жутко невежественен, но не так глуп, как я считал. И он крепкий орешек, по-видимому, его невозможно запугать никем и ни чем, включая меня, если уж на то пошло. Эти качества сделали бы его прекрасным специалистом, если бы он действительно что-то умел. Возможно, есть надежда на курсы дополнительного образования?
— В этом нет необходимости, — говорю я ему. — Но спасибо тебе за предложение, — добавляю я со всей искренностью. — Однако это не решит насущную проблему получения достаточного количества запасных частей для устранения повреждений. Вероятно, в ближайшем будущем мне снова понадобится ремонт, поскольку в руках у повстанцев по-прежнему находится захваченное высокотехнологичное оружие и они только что продемонстрировали, что умеют им пользоваться. У них три мобильных “Хеллбора”, сотни октоцеллюлозных бомб, гиперскоростных ракет и стрелкового оружия, которое, несомненно, будет использовано при первой возможности. Учитывая обстоятельства, крайне важно, чтобы я как можно быстрее восстановил мобильность. Вряд ли Аниш Балин и его последователи проявят большую снисходительность к должностным лицам ДЖАБ’ы, чем они проявили к федеральным войскам на Барренском утесе или персоналу ПГБ на базе “Ниневия”.
Мой анализ ситуации вызывает минуту ледяного молчания.
— Джентльмены, — ледяным тоном произносит Сар Гремиан, — предлагаю немедленно вернуться в Мэдисон.
Они быстро удаляются, оставляя Фила смотреть им вслед. Когда их аэромобиль отрывается от земли, Фил бормочет:
— Им не следовало быть такими высокомерными, все-таки чиновники. Во-первых, это неправильно. Во-вторых, джабовцы таким не должны заниматься.
Я молчу, так как не разделяю взгляды своего механика на членов правящей на Джефферсоне политической партии. Фил, кажется, этого не знает и спрашивает меня в лоб:
— А сам-то ты что об этом думаешь?
Мне задали вопрос, позволяющий мне ответить, а не просто выслушивать жалобы.
— ДЖАБ’а существует на двух уровнях. В нижнем эшелоне находятся его простые члены, которые предъявляют свои требования тем, кто находится на более высоком уровне. Нижний эшелон состоит из населения внутренних районов города, которое служит основой партии. Представители низшего звена, как правило, получают образование в государственных школах, и если они стремятся к повышению квалификации, то получают образование в учреждениях, предоставляемых государством. Это крыло составляет большинство членов ДЖАБ’ы, но практически не оказывает никакого влияния на практические действия ДЖАБ’ы в социальной и прочих областях. Они голосуют за ДЖАБ’у и получают за это пособие по безработице, почти бесплатное жилье и почти бесплатное образование и иногда льготное трудоустройство на государственный должности, например, вы стали моим механиком. Очень немногие с нижнего уровня поднимаются до высоких постов в государстве.
Высший эшелон, в который входит большая часть руководства партии, практически все назначенные и избранные правительственные чиновники и все лица, принимающие в партии решения, набирается исключительно из пригородных районов. Основным критерием для приема в качестве постоянного члена является богатство. Эти члены партии ДЖАБ’ы, как правило, получают образование в частных школах и посещают частные колледжи, многие из них учатся на Вишну. На них не влияют схемы распределения продуктов питания, ограничения доходов или законы о налогообложении, поскольку законодательство, разработанное и принятое членами их социальной группы, неизбежно содержит лазейки, которые эффективно защищают их доходы и делают их невосприимчивыми к законам, ограничивающим жизнь членов партии более низкого уровня и всех беспартийных граждан.
Руководство ДЖАБ’ы понимает, что его щедрые обещания, раздача денег и продуктов, постоянная беззастенчивая лесть и демагогия обеспечивают ДЖАБ’е голоса праздного и многочисленного городского населения. Однако даже самый поверхностный анализ их действий и взглядов указывает на то, что они не популисты, а, по сути, убежденные антипопулисты, которые активно презирают своих избирателей. Это подтверждается не только такими конфронтациями, какой вы только что наслаждались с Саром Гремианом, это подтверждается их усилиями по низведению государственных образовательных систем до уровня, когда студентам высших учебных заведений неизвестно то, что знает большинство младших школьников в других мирах, под предлогом того, что такая учебная программа — это все, с чем могут справиться местные ученики. Джабовцы добились того, что полуграмотное городское население полностью зависит от их действий. А их нынешние действия являются репрессивными и жестокими. Прошлогоднее упразднение сроков президентской деятельности является показательным примером. Поправки были приняты с явным нарушением конституции этой планеты, но никто их не оспорил. Пока этот закон не был принят, ДЖАБ’а должна была умиротворять те партии, которым не нравилась экстремистская повестка дня. Теперь этой сдерживающей силы больше не существует, что позволяет руководству ДЖАБ’ы стать настолько экстремистским, насколько они пожелают. Учитывая события последних двух дней, я предсказываю жесткие шаги, которые обнажат истинное лицо ДЖАБ’ы для всеобщего обозрения.
— Но… — бормочет Фил. — Ведь ДЖАБ’а совсем не такая! Вовсе нет! ДЖАБ’а любит людей! Она за справедливость! И я могу это доказать! ДЖАБ’а отнимает деньги у богатых фермеров и раздает их бедным. И если этот закон был неконституционным, то почему Верховный суд ничего не предпринял по этому поводу?
— Сегодняшний состав Верховного Суда составлен, кроме одного человека, из высшего эшелона руководства ДЖАБ’ы. Я в курсе, что у вам не преподавали историю, но я могу перечислить пятнадцать дел за последние два года, когда Верховный Суд выносил чисто политические решения, которые не имели ничего общего с правосудием и были связаны исключительно с политической целесообразностью. Ваш комментарий о намерениях партии лишь показывает логическую ошибочность их заявлений. Они говорят, что хотят помочь “народу”, но их усилия привели к стремительному падению уровня жизни, снижению образовательных стандартов и резкому ограничению прав и свобод населения. Что же касается “богатых фермеров”, то оставшиеся на Джефферсоне производители сельскохозяйственной продукции получают на пятнадцать целых и семь десятых процента меньше, чем беднейшие из городских получателей пособий. При этом они посвящают по шестьдесят-семьдесят часов в неделю тяжелому физическому труду, и уровень их жизни в три раза ниже, чем в худших трущобах Порт-Тауна. На Джефферсоне нет “богатых фермеров”. В одном известном земном религиозном тексте есть фраза, подходящая к этой ситуации: “По плодам их узнаете их”[34]. Дела ДЖАБ’ы демонстрируют только одно отношение к населению — презрение. И единственную очевидную цель — безраздельное господство. Правящий эшелон ДЖАБ’ы почти достиг этой цели, что даст партийным чиновникам еще больше возможностей для демонстрации своего полного презрения к тем, кого они считают бессильными. Джефферсон находится на грани политической и экономической катастрофы.
Фил смотрит на меня, открыв рот. Затем он говорит:
— Если это правда и у тебя есть доказательства этому, почему ты подчиняешься их приказам? Особенно тем, которые нарушают конституцию?
— Контрольные полномочия принадлежат исключительно президенту и не регулируются конституцией. Параметры моей миссии были определены командованием Сектора. Я прислушиваюсь к приказам только от президента. До тех пор, пока его приказы не превышают мои параметр “чрезмерного сопутствующего ущерба” или не вступают в противоречие с моей основной миссией, я подчиняюсь приказам президента относительно правил ведения боевых действий.
Фил несколько раз моргает. Наконец ему удается пропищать:
— Хочешь сказать, что ты личный Боло президента?
— Фактически, да.
— И ты будешь выполнять все, что скажет президент?
— Да, если это не нарушает мою основную миссию или не влечет за собой чрезмерный сопутствующий ущерб.
— Что такое этот, э-э, “чрезмерный сопутствующий ущерб”?
— Существует алгоритм, сопоставляющий ценность назначенной мне цели с размерами ущерба, который я должен буду причинить планете, чтобы добиться этой цели. Одним из примеров является использование ядерного оружия для уничтожения города, с территории которого по мне ведется неэффективный огонь. Я не могу обстрелять город ядерным оружием, если по мне не ведется эффективный огонь.
— Что, если огонь окажется эффективным? Например, повредит твои гусеницы.
— Тогда я смогу стрелять по своему желанию, как я это делал в бою против войск Аниша Балина. В ходе этого столкновения ни один мирный житель не погиб. Если бы это сражение произошло в городе, а не на военном форпосте, были бы жертвы среди гражданского населения. Это прискорбно, и я делаю все возможное, чтобы избежать этого, но сопутствующий ущерб случается. Я сожалею о том, что задавил насмерть много мирных жителей при попытке пробиться к президентской резиденции. Учитывая параметры и ограничения того приказа, двигаться определенным маршрутом и не применять огнестрельного оружия, я постарался погубить как можно меньше людей при выполнении того приказа.
Фил молчит, стиснув зубы. Во взгляде у него появилось какое-то новое выражение. Затем он разворачивается на каблуках и гордо идет к своей машине. Он хлопает дверью и уезжает, двигаясь быстро и безрассудно в неизвестном направлении. Я снова один.
Мне не нравится это чувство.
Через три дня Саймону пришло сообщение с прибывшей “Звезды Мали”. Саймон не видел двоюродного брата своей жены со дня свадьбы, но он сразу узнал Стефана Сотериса.
— Полковник Хрустинов? — Спросил Стефан, нахмурив брови и неуверенно глядя в изуродованное лицо Саймона.
— Привет, Стефан. Не обращай внимания на мое лицо. У меня его почти не осталось после авиакатастрофы. Хирурги проделали чертовски хорошую работу, создав новое.
— Мне очень жаль, полковник…
— Просто Саймон, — мягко сказал он.
— Да, сэр, — ответил двоюродный брат Кафари, пытаясь справиться с потрясением. — Очень хорошо, сэр. Мы только что вошли в док станции Бомбей. Вы сможете встретиться с нами в одиннадцать ноль-ноль, у семнадцатого выхода?
— Конечно.
Стефан просто кивнул и прервал связь. Саймон прошел под душ, затем натянул хорошую рубашку, брюки, даже пиджак. Он и так выглядел достаточно скверно, а если еще оденется как попало… Только не сегодня, когда ему предстояла встреча с Еленой. Он не видел свою дочь два года. Наверное, он ее не узнает, а она — его… Ведь они никогда не были особенно близки. Дa, на первых порах им, наверное, будет трудно вместе.
Ему приходилось двигаться медленно, даже с сервомоторами на ходунках, которые позволяли ему ходить быстрее, чем с помощью одних костылей. Было время, когда он боялся, что больше никогда не сможет ходить. Потребовалось два года непрерывного лечения и тяжелой работы, чтобы снова начать самостоятельно передвигаться. Он хотел позвонить Шейле Брисбен и попросить ее поехать с ним, но передумал. Елене и так будет нелегко, а если она увидит с ним постороннюю женщину, то вполне может неверно истолковать ее присутствие как свидетельство интрижки. Нет, стоит так подставлять капитана Брисбен, себя, и тем более Елену.
К тому времени, как он добрался до космопорта и припарковал свою машину, у него начался серьезный приступ нервозности. Он уже не понимал, чего больше боится: воссоединения с дочерью и вынужденной лжи, которую он должен сказать ей о Кафари или тех проблем, что сулила ему совместная жизнь с Еленой. Он остановился у небольшого магазина при входе в космопорт и купил букет цветов, следуя старому русскому обычаю, передаваемому в его семье из поколения в поколение. Хрустиновы, покинувшие Терру, переносили эту традицию из одной звездной системы в другую, расселяясь и создавая себе дома на далеких, разбросанных мирах.
Он надеялся, что этот обычай вызовет хотя бы улыбку. Он бы хотел увидеть улыбку, хотя бы полуулыбку, на лице своей дочери, прежде чем рассказать ей о смерти ее матери. Он добрался до семнадцатого выхода, имея в запасе считанные минуты. Едва он устроился в кресле, как шаттл приземлился, грациозно скользнув в стыковочный отсек, который он мог видеть через высокие стеклянные окна. Двигатели заглохли. Саймон поднялся на ноги, сжимая букет в одной руке, и стал с замиранием сердца ждать.
Затем он увидел ее. Молодая девушка, которая вышла из шаттла “Звезды Мали”, уже не была ребенком. Она посмотрела на него глазами, которые видели слишком много ужаса. Он знал этот взгляд, видел его в глазах солдат, только что вернувшихся с боя, и слишком много раз видел его в зеркале своей ванной после Этены.
За последние два года Елена вытянулась, стала высокой и стройной. Саймон раньше не замечал, как она похожа на Кафари. Кажется, Елена узнала его и замедлила шаг. Саймону было больно смотреть дочери в глаза. Он шагнул вперед и протянул ей цветы. Не говоря ни слова, девочка зарылась в них носом, вдыхая их аромат.
— Мама не захотела приехать, — прошептала она, слова были приглушены цветочными лепестками.
— Я знаю, — сказал ей Саймон, в ужасе от того, что ему предстояло сказать. Ему пришлось заставить себя сказать это. — Я получил сообщение SWIFT, до твоего прилета.
— От мамы? — дрогнувшим голосом спросила Елена.
— Нет, — солгал солгал он. — Мама… погибла. Ее застрелил пэгэбэшник, когда она пыталась выбраться из космопорта. Они расстреливают мародеров на месте и не утруждают себя тем, чтобы сначала спросить документы. — По крайней мере, последняя часть была правдой, мародеров действительно расстреливали на месте.
Елена, побледнев, пошатнулась.
— Нет…
Он попытался поддержать ее. Она резко отстранилась.
— Это моя вина! — закричала она. — Моя! Она приехала в город только для того, чтобы вытащить меня. Мы всю ночь шли по канализации. Она посадила меня в этот ящик, чтобы спасти мне жизнь! А какой-то вонючий пэгэбэшник… — Она разразилась истерическими рыданиями. Саймон поймал ее, крепко прижал к себе. Звук ее горя, острый, как нож, заставил его захотеть взять свои слова обратно, успокоить ее. Но он не мог — просто не мог — пока доверять ей.
Не тогда, когда она всю свою жизнь преклонялась перед ДЖАБ’ой.
Саймон очень нежно обнял свою обезумевшую дочь и вывел ее из терминала. Она молча села к нему в машину и по пути домой не проронила ни слова, не повернув ни разу головы в сторону окошка и глядя прямо перед собой. Они были почти у квартиры, когда она нарушила свое долгое молчание.
— Папа, — еле слышно прошептала она.
— Да?
— Мне жаль. Я не ожидаю, что ты поверишь мне. Я бы на твоем месте не поверила. Но это так. — Одинокая слеза скатилась по ее щеке. — И я попытаюсь это доказать.
Он наклонился и сжал ее руку.
— Я люблю тебя, Елена.
Появилась еще одна слеза, на мгновение дрогнула на ресничке, затем скатилась по ее лицу.
— За что?
— Вырастешь, поймешь.
— Хорошо, — кивнула Елена и погладила цветы, которые все еще держала в руке. — Они прекрасны…
— Я рад, что они тебе понравились. — Он выдавил улыбку. — Это старый обычай, с Терры. Русский обычай. Всегда встречать любимых людей цветами после долгой разлуки.
Все новые и новые слезы орошали лепестки цветов, как капли дождя.
— Я ничего не знаю о России… Я вообще почти ничего не знаю! — с горечью добавила девочка. — На “Звезде Мали” я пыталась что-то читать в компьютерной библиотеке, но там было так много незнакомых слов. Мне все время приходилось смотреть их в словаре, но я не понимала объяснений, потому что в них тоже были новые слова, и в конце концов я совсем запуталась… Я так ничего и не дочитала до конца. Но я очень старалась. Я ненавижу ДЖАБ’у! — добавила она с дикой яростью в голосе.
— Тебе будет трудно, я знаю, — негромко проговорил Саймон. — Но я помогу тебе. Во-первых, мне нечем занять свое время, а на Вишну открыли специальные классы для беженцев, прибывающих с Джефферсона. Вчера я разговаривал с директором школы и он рассказал мне об этих классах. Я договорился о том, чтобы ты пошла в школу на будущей неделе. Будет нелегко, но ты справишься, если поверишь в свои силы!
— Хорошо, — снова прошептала она.
Весь остаток дня она почти ничего не говорила и очень рано легла спать, сославшись на усталость. Саймон пожалел, что дочка уже слишком большая и девочку нельзя баюкать на руках, тихонько прикрыл дверь в ее спальню и направился в свою комнату. Он вернул свою дочь. Во всяком случае, частичку ее. Он был очень благодарен за это. Но он не мог перестать думать о Кафари и войне, которую она планировала вести. Она готовилась сразиться с опасным врагом, и это будет не ДЖАБ’а. Он думал о машине, которую когда-то называл другом. А если Сынок убьет Кафари…
Тогда Саймон убьет Сынка.
Вот так сейчас все было просто и серьезно.