I

Елена была не самой популярной девочкой в школе.

Точнее говоря, были все основания считать, что ее там вообще никто не любит. В классе Елены не было школьников с Вишну — он был организован специально для того, чтобы обучать детей с Джефферсона, всему, что преподают в нормальной школе. Самым близким общением с уроженцами Вишну во время школьных занятий были моменты суеты в коридорах во время перемены и стояния в очереди в школьном кафетерии. смотрели на джефферсонцев с сочувствием, но некоторые относились к ним с неприкрытым презрением, и удивляться этому не приходилось. Достаточно было взглянуть на поведение учившихся на Вишну отпрысков политической элиты ДЖАБ’ы. Оказавшись среди молодых людей с Вишну, юных джабовцев и бежавших с Джефферсона Грейнджеров, Елена впервые смогла с ужасом взглянуть на свое прежнее поведение со стороны.

Поскольку она не вписывалась ни в одну из этих социальных групп, никому из них не доверяла и не стремилась сблизиться ни с кем из них, она была в буквальном смысле наименее популярной личностью во всей школе. Пока Елене было всего пятнадцать, это ранило ее до глубины души. Когда ей исполнилось шестнадцать, это заставляло ее плакать в редких случаях, которые должны были стать особенными, а вместо этого становились просто мучением. А в семнадцать с половиной лет она была слишком занята планированием своей мести, чтобы беспокоиться об этих простых светских мелочах.

Тем временем она собиралась поступать в колледж, что было отнюдь не легко для девочки, которую за все предыдущие школьные годы не научили ничему, кроме как умываться и одеваться самой. К счастью, колледжи и университеты на Вишну гостеприимно распахнули двери перед злополучными юными джефферсонцами. Правительство Вишну хотело, чтобы хоть кто-то в ближайшей населенной людьми звездной системе был, по крайней мере, способен читать, писать и производить элементарные арифметические вычисления. Елена уже подала заявление в колледж, в который хотела поступить. Она хотела учиться, чтобы в один прекрасный день вернуться на родную планету и отомстить тем, кто убил ее мать и изувечил отца.

Думая об отце, она всегда немного волновалась. Саймон Хрустинов был непростым человеком. Он старался по мере своих сил дать ей все необходимое, а она, собственно говоря, почти ничего и не просила, предпочитая опробовать новую концепцию, называемую самодостаточностью. Дни ее требований — или даже нытья — давно прошли. В основном теперь она спрашивала его совета, а на это ее отец не скупился.

Когда прозвенел последний звонок, объявляющий об окончании занятий на сегодня, Елена собрала свои учебные материалы и запихнула их в сумку, затем направилась в переполненный коридор. Водоворот счастливых голосов, смеха и хлопающих шкафчиков захлестнул ее, как пенная вода на реке Кирати, где Елена провела целое лето в экстремальном лагере для желающих помериться силами с природой. Она попросила отца отправить ее туда в качестве подарка на шестнадцатилетие. В ответ отец так долго молча смотрел ей в глаза, выискивая скрытые там мотивы, что девочке стало не по себе. Наконец он встрепенулся и с грустной улыбкой сказал:

— Хорошо, если хочешь, я расскажу тебе, что лучше взять с собой.

Елена, разумеется спросила. И потом ни разу не пожалела о том, что последовала его советам. Елена наслаждалась тем летом, хотя и там она всегда была одна. Она не завоевала себе друзей — в основном потому, что не делала никаких попыток, будучи слишком занятой изучением простых навыков выживания, которые большинство детей на Вишну усваивали уже к шести— или семилетнему возрасту. У Елены не появилось друзей, но инструктора лагеря стали относиться к девочке с невольным уважением.

Что еще более важно, она убедилась в наличии у себя силы воли, и в своей решимости преодолеть полтора десятилетия идеологической обработки. Это препятствие усугублялось годами праздности, размягчившей все мышцы ее тела и затуманившей мозг. Ей пришлось преодолеть приобретенную беспомощность, которая стала исчезать уже через два дня после ее прибытия в пустынную местность, служившую палаточным лагерем.

Свое семнадцатое лето она провела в лагере для старшеклассников, заинтересованных в военной карьере, по Программе Набора Офицеров Конкордата. Когда она сказала отцу, что хочет записаться в этот лагерь, у них состоялся серьезный разговор.

— В первую очередь, — сказал ей отец в ту ночь, когда она затронула эту тему, — ты должна понять цель этого обучения. Ты уже достаточно повидала и, наверное, сама можешь мне это объяснить. Так скажи мне, как думаешь, какова цель П.Н.О.К.?

Она тщательно обдумала свои слова.

— Во-первых, чтобы отсеять сопливых мальчишек и плаксивых девчонок от настоящих мужчин и женщин. Обеспечить Конкордат подготовленными офицерами для боевых родов войск. И начать обучение работе с высокотехнологичной военной техникой, что потребует времени. Много времени.

Ее отец кивнул.

— Да, все это полезные дополнения к программе П.Н.О.К.

— Но не главное?

— Нет. — Отец добавил себе виски в стакан, несколько раз покрутил кубики льда, наблюдая за тем, как они рисуют узоры в жидкости. — Боевые действия, — тихо сказал он, — имеют неприятный эффект, подвергая людей такому стрессу, который разрушает психику человека. Весь твой мир рушится у тебя перед глазами, и ты знаешь, что от твоих решений и поступков — правильных или неправильных — зависит не только твоя собственная судьба, но и жизнь или смерть других людей. И не только солдат, но и ни в чем не повинных мирных жителей, что еще хуже.

Он опять замолчал. Елена не торопила его. Отец и так нечасто говорил с ней о своем боевом прошлом, и она хотела понять его, хотела узнать, что сделало его таким человеком, каким он стал. Когда Саймон наконец заговорил, Елена слушала его молча и не перебивала.

— Когда вокруг рвутся снаряды и летают куски человеческих тел, — глухо проговорил ее отец, — когда тебе хочется — на самом деле, даже нужно — бежать, визжа от страха и зарыться как можно глубже в землю, именно тогда тебе больше всего требуется присутствие духа. Конкордату необходимо знать, относишься ли ты к тому типу людей, которые оказавшись в ситуации, которая доведет большинство людей до истерической паники, будут принимать принимать принимать здравые рациональные решения — и выполнять их, что еще более важно. Достаточно ли ты хладнокровна в условиях сильного физического и эмоционального стресса, чтобы понять, что должно быть сделано? Достаточно ли ты сильна, чтобы претворить свое решение в жизнь, чего бы это ни стоило? В этом заключается главная цель П.Н.О.К.

Елена видела по глазам отца, что в его голове закружился рой воспоминаний. Она уже выходила в информационную сеть Вишну с помощью нового компьютера, который купил ей отец за неделю до ее приезда, и нашла там историческую справку о событиях на Этене. За следующие два часа она не только узнала о них правду, но и воспылала новой ненавистью к своим бывшим учителям, которые постоянно лгали ей и другим джефферсонским школьникам. Именно из-за их лжи она чуть не разрушила свои отношения с отцом, которого на других планетах называли не иначе, как спасителем человечества.

Конечно, Саймон не хотел, чтобы его дочь сделала шаг в преисподнюю и лицом к лицу столкнулась с тем адом, который ему пришлось пережить. Он не хотел всю оставшуюся жизнь читать страшные воспоминания в ее глазах или сжимать в руках пришедшую на дочь похоронку. И все-таки он дал ей множество полезных советов, объяснил, что и как лучше делать, и даже сам начал ее кое к чему готовить, чтобы помочь Елене закончить эти курсы целой и невредимой. Как наконец поняла Елена, он пытался дать ей достаточное преимущество, чтобы выдержать курс, который она выбрала, и, казалось, в свою очередь понял, что после их окончания она не намерена поступать в Военный колледж при командовании сектора.

По крайней мере, не раньше, чем решит более насущные проблемы.

Елена остановилась у своего шкафчика и убрала сумку и другие вещи, которые ей не понадобятся в течение следующих девяноста минут, затем направилась на тренировочное поле П.Н.О.К., расположенное за школьным спортивным комплексом. В этом семестре они изучали айкидо и другие боевые искусства, и она с нетерпением ждала хорошего спарринга. Открытое поле за школой, используемое для соревнований по легкой атлетике, было заполнено бегунами, наворачивающими круги на холодном осеннем воздухе. Морозная погода и резкий, пронизывающий ветер пришпоривали бегунов, чтобы не замерзнуть. Елена обогнула дорожку и зашла в спортзал через заднюю дверь, поскольку пройти через него было быстрее, чем идти длинным обходным путем вокруг.

Запах хлорки из бассейна на цокольном этаже спортзала смешивался с запахами пота, грязных носков и талька от спортсменов, тренирующихся на гимнастических снарядах, бегающих вверх и вниз по трибунам и играющих в какую-то соревновательную игру, в которой участвовали двадцать вспотевших мальчиков, надувной мяч и кольца, свисающие со стен.

Отношения Елены со школьными спортсменами были еще хуже, чем с остальными учащимися. Спортсмены считали ее высокомерной замухрышкой, главным образом потому, что она не восхищалась их превосходным умением, с которым они могли кидали мячи через кольца. Ни на кого не глядя, Елена молча прошла через зал. На нее тоже никто не обернулся. Казалось, на девочке шапка-невидимка.

Она спускалась по лестнице в раздевалку в подвале, где хранила свою униформу П.Н.О.К., и внезапно стала свидетелем самой уродливой сцены с тех пор, как приехала на Вишну. Банда прыщавых джабовских юнцов, восемь или девять человек, прижали к стенке девочку-грейнджера на одной из лестничных площадок. Они зажали ей рот ладонью и тащили в мужскую раздевалку.

Парни были так захвачены своим гнусным делом, что не заметили появления Елены и не слышали, как она открыла дверь на лестничной клетке. Она знала девушку, по крайней мере, в лицо. Дэна Миндель была первокурсницей, ей едва исполнилось пятнадцать. Ходили слухи, что ее вместе с родителями недавно переправили с Джефферсона тамошние повстанцы, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Елена сжала отполированное временем дерево перил с такой силой, что у нее захрустели пальцы. Она точно знала, что намеревались сделать юные отпрыски “отцов-основателей ДЖАБ’ы”. Они хотели унизить Дэну, желали продемонстрировать ей и другим беженцам, что, хотя те и сумели скрыться с Джефферсона, ДЖАБ’а все равно считает их отребьем и властна над их судьбами даже на Вишну. А угроза возмездия членам семьи, все еще находящимся в ловушке на Джефферсоне, заставит ее замолчать.

На цыпочках Елена поднялась в помещение с инвентарем и снарядами. Она взяла ведро, в которое бросила несколько бейсбольных мячей, деревянный тренировочный меч, используемый в боевых искусствах, которые изучала Елена, и целую пригоршню метательных звездочек, их края были притуплены по стандартам безопасности обучающихся, но все равно опасное оружие в руках, которые знали, как им пользоваться.

Елена знала.

Она проскользнула обратно вниз по лестнице и быстро огляделась, чтобы посмотреть, не прогуливается ли кто-нибудь. Никого не было, поскольку практические занятия уже начались. Спустившись к дверям коридора, ведущего к мужской раздевалке, Елена осторожно заглянула через стеклянные окна в верхней половине дверей. Один из мерзавцев остался караулить возле нее, чтобы пресекать вмешательство и предупреждать, если кто-нибудь помешает. Впрочем, он стоял к ней спиной и тянул изо всех сил шею к углу, стараясь получше разглядеть происходившее.

Это стало его первой — и последней — ошибкой.

Елена открыла дверь так тихо, что он даже не услышал слабого щелчка. До ушей Елены донеслись приглушенные стоны жертвы и гогот парней. И другие, более неприятные звуки. Потом затрещала одежда. Вот кто-то врезал девочке оплеуху, вырвавшую у жертвы стон. Елена попыталась построить в уме вероятную карту, показывающую где именно находятся Дэна и ее палачи, но звук расстегиваемых молний подсказал ей, что уже нет времени.

Взяв меч в левую руку, она изо всех сил запустила бейсбольным мячом в голову стоявшего в коридоре парня. Твердый, обтянутый кожей мяч врезался в голову наблюдателя сбоку, чуть выше уха, и он рухнул на пол. Стук явно привлек чье-то внимание.

— Какого черта?

Елена не дала мерзавцам опомниться. Выпрыгнув из-за угла, она высыпала целое ведро бейсбольных мячей прямо под ноги поднимавшимся с пола насильникам. Пока те спотыкались о мячи, Елена начала метать звездочки, целясь в уязвимые места: глаза, горло, обнаженный пах. Половина парней тут же попадала на пол, ругаясь или просто хныча. Остальные бросились на нее. Или, скорее, попыталась. Первых двоих она встретила сильными ударами своего деревянного меча. Хрустнули кости, раздались сдавленные крики боли и шока.

Присев, Елена без труда уклонилась от беспорядочных ударов ринувшихся на нее молодчиков и использовала стремительный импульс нападавших, чтобы отбросить их к ближайшим стенам, переломав еще больше костей. Она двигалась плавно, сосредоточенная на точных действиях, необходимых для нанесения ущерба врагу, и в то же время остро реагировала на все, что ее окружало. Она осознавала все и вся вокруг себя, даже раздавшиеся на лестнице голоса.

Это были голоса Грейнджеров, обсуждавших возможное местонахождение девушки, лежащей в нескольких метрах от ног Елены. Голоса все еще звучали где-то наверху, когда последний потенциальный насильник, все еще стоявший на ногах, попытался убежать в другую сторону. Он поскользнулся на бейсбольном мяче под ногами и растянулся на полу. Елена шагнула ему навстречу и ударила ногой в висок, недостаточно сильно, чтобы сломать кость, но более чем достаточно, чтобы парень больше не дергался. Тяжело дыша, Елена несколько мгновений стояла среди неподвижных тел и наконец с удивлением поняла, что победила.

Все сражение длилось менее шестидесяти секунд.

Дэна свернулась калачиком на полу, рыдая и дрожа. Ее платье и нижнее белье были разорваны в клочья. Елена быстро присела рядом с ней на корточки и вложила в ее трясущиеся пальцы свой деревянный тренировочный меч. Дэна подняла глаза, ровно настолько, чтобы узнать Елену, затем услышала голоса своих друзей в коридоре снаружи, которые звали ее по имени. Она повернула лицо в их сторону, попыталась их позвать, но прохрипела так тихо, что даже Елена едва расслышала ее голос.

— Сюда! — крикнула Елена так громко, что Дэна вновь задрожала. — Я здесь! В мужской раздевалке!

Потом Елена бросилась бежать, перепрыгивая через мячи. Через заднюю дверь раздевалки она выбежала в коридор, пронеслась мимо помещений для борцов и штангистов и снова оказалась в большом зале, по которому и проследовала неторопливой походкой ко второй лестнице, ведущей в женскую раздевалку. Пройдя мимо бревен и брусьев, на которых занимались гимнастки, она добралась до нужного ей помещения, переоделась в форму П.Н.О.К. и вышла на тренировочное поле с опозданием всего на четыре минуты. Однако, оказавшись там, ей было трудно сосредоточиться на уроке сэнсэя. Ее эмоции начали брать верх над остальными, раздробленными эмоциями, которые варьировались от ледяной ярости до дрожащего страха, что ее исключат — или посадят в тюрьму, — когда эти маленькие ублюдки очнутся и подумают о предъявлении обвинений. Вместе с этим Елену терзала боль, которая, оказывается, еще не утихла и стала только сильнее. Ее мать была убита людьми, такими же жестокими, как банда, которую она уложила на полу в раздевалке.

Сегодня в каждый удар по спортивным снарядам Елена вкладывала всю свою ненависть.

Если бы друзья Дэны не спустились по лестнице, остановилась бы она? Неужели она убила бы этих парней? Ведь ей этого хотелось. И она знала, что смогла бы это сделать. Даже слишком легко. Холодная, смертельная ненависть, которая сейчас сотрясала ее, нарушила равновесие и концентрацию. Я кандидат в офицеры, свирепо сказала она себе. Жаль, что папа никогда не упоминал, что должен делать хороший офицер после окончания боя. Или что делать, когда от ненависти тебя тошнит…

Она кое-как дотянула до конца занятия, которое к тому же было прервано из-за прибытия миротворцев и нескольких машин скорой помощи. Вместе с остальными она следила за тем, как автомобили умчались под вой сирен в ближайшую больницу, и ждала, что ее вот-вот арестуют полицейские, допрашивавшие учителей и других учащихся, но никто даже не взглянул в ее сторону.

У невидимости были свои преимущества.

Всю ночь Елена вздрагивала от малейшего шума, боясь, что это явилась полиция, но никто не пришел в квартиру, и ее отцу тоже никто не звонил. Потом Елена посмотрела местный выпуск новостей, и начала понимать, почему ее персону оставили в покое.

“Сегодня днем в средней школе Шасти произошел инцидент на почве внутренних конфликтов среди эмигрантов с Джефферсона. Студентка-Грейнджер подверглась нападению банды учеников, чьи родители занимают руководящие посты в ДЖАБ’е — правящей партии Джефферсона. Нападение, которое было пресечено студентами Грейнджера, пришедшими на помощь жертве, побудило министра внутренних дел Вишну аннулировать образовательные визы молодых людей, обвиняемых в нападении. По просьбе студентки и ее семьи никаких официальных обвинений предъявлено не было, но студенты, упомянутые в деле, будут депортированы, как только их выпишут из больницы.”

“Посол Джефферсона заявил протест по поводу этого решения, обвинив министра в лицемерии и предвзятом отношении к определенным слоям общества его планеты. В ответ министр внутренних дел Вишну выступил с официальным заявлением, в котором предупредил, что в связи с участившимися конфликтами между беженцами с Джефферсона и находящимися на Вишну членами семей руководства ДЖАБ’ы, въездные визы последним отныне будут выдаваться после тщательного анализа личных дел подавших заявление. Совет Министров Вишну в полном составе заявил, что не потерпит распространения внутренних конфликтов Джефферсона на почве нашей планеты”.

Вот и весь репортаж. Елена погрузилась в размышления, а ее отец сказал:

— Местному правительству давно пора что-нибудь предпринять. Я удивлен, что до сих пор не вспыхнуло еще большее насилие. Я надеюсь, с девочкой, на которую они напали, все будет в порядке. И я чертовски надеюсь, что джабовцы не начнут срывать зло на оставшихся Грейнджерах.

Елена затаила дыхание. Такие последствия ее поступка не приходили ей в голову. Спасая Дэну, она думала, что поступает правильно. Она и сейчас в этом ни капли не сомневалась, но она и представить себе не могла, что из-за нее могут пострадать невинные люди где-то там, на далекой родной планете. У нее было не так много времени, чтобы принять решение, учитывая опасность, в которой находилась Дэна, и это помогло унять чувство вины. Размышление также дало Елене новое интуитивное понимание того, о чем говорил ее отец, когда пытался объяснить ей цель П.Н.О.К. Она выбрала лучшее решение, какое могла принять в сложившихся обстоятельствах. И теперь ей — и другим — придется жить со этим выбором и вытекающими из него последствиями.

Как же трудно думать за других!

На следующий день в школе Елена почувствовала себя в центре скрытого пристального наблюдения. Нет, за ней следили не юные джабовцы, а дети Грейнджеров. Казалось, они все знали. Это было жутко — повсюду, куда бы она ни пошла, на нее пялились люди, которые буквально игнорировали ее в течение двух с половиной лет. К обеду ей это надоело, она разозлилась, перестала прятать глаза и начала дерзко смотреть в глаза Грейнджерам, движимая гордостью и тлеющим гневом, удерживая взгляд до тех пор, пока другие не отводили глаза, немало озадаченные и смущенные.

К концу уроков Елена была готова спрятаться от чужих взглядов в первую попавшуюся крысиную нору, но долг обязывал ее вернуться на тренировочное поле П.Н.О.К. Она занималась почти так же плохо, как и накануне, и снова оказываясь на земле, бесформенной кучей, куда бросали ее инструктор и сокурсники. Теперь Елена не сомневалась в том, что ей не удастся испытать себя на прочность в бою, потому что она провалит базовую подготовку.

К концу занятия Елена так злилась на себя, что была готова затеять новую драку, лишь бы спустить пар. Приняв душ и переодевшись, она вышла из раздевалки и увидела, что дорогу к выходу из спортзала ей преграждают человек пятнадцать соучеников — Грейнджеров. Она подумывала о том, чтобы броситься наутек и повторить вчерашний побег через мужскую раздевалку. Несколько томительных мгновений царило многозначительное молчание. Затем тишину нарушил один из мальчиков, высокий, грубоватого вида парень по имени Ежи Макомбо, которого Елена видела в школе, но с которым они учились в разных классах.

— Почему ты это сделала? — спросил он. — Ты же одна из них!

Елене не нужно было уточнять, кто такие “они”.

— Не ваше дело, — сказала она ровным голосом, сердитая и напуганная, и решившая не показывать этого. Ей уже не хотелось еще одной драки. К тому же у нее в руках не было даже палки. Конечно, мужественный человек может обойтись и без нее, но когда перед тобой пятнадцать человек…

— Не наше дело, а? — переспросила Мелисса Харди, одноклассница Елены, протолкавшись сквозь остальных. — Ты ошибаешься. Теперь это наше дело… Так почему?

Елена смерила взглядом Мелиссу, пытаясь оценить не физические габариты противника, а психологические аспекты обмена. Мелисса смотрела на Елену не враждебно, а, скорее, удивленно, и та покачала головой.

— Нет, ты не права, Мелисса. Все-таки это не ваше, а мое дело. Никто не заставлял меня драться с девятью подонками.

Кто-то за спинами у остальных пробормотал:

— Она действительно никогда с ними не разговаривала. Ни разу! Я вам точно говорю. И никто из них никогда не пытался с ней подружиться.

— Стали бы они дружить с дочерью “этенского мясника”! — усмехнулся Ежи. — Да они на десять метров к ней не подойдут. И я тоже!

— Сделай такое одолжение, — ледяным тоном сказала Елена.

Внезапно Мелисса с возмущенным видом повернулась к друзьям:

— Говорите что хотите, но она предотвратила изнасилование и Бог знает что еще, благодаря ей они успели только порвать на Дэне одежду. И среди нас нет ни одного, кто не хотел бы сам переломать несколько костей этим ублюдкам. Только мы не осмелились, не так ли? Мы много говорим, но когда дело дошло до драки, никого из нас не было рядом. Зато она, одна, против целой их гнилой банды. Елена Хрустинова не заслуживает неприятных обвинений или обзывательств со стороны любого из нас. Единственное, что я хочу знать, — она снова повернулась к Елене, — это почему?

Елена поняла, что в ее жизни опять наступил один из тех моментов, которые навсегда меняют твою жизнь, если ты достаточно умен, чтобы осознать это, и достаточно силен, чтобы за них ухватиться. Первый такой момент в жизни Елены до сих пор преследовал ее вместе с воспоминаниями о жуткой тишине, которая последовала за криками, которые она до сих пор слышала в ночных кошмарах.

— В мой последний вечер на Джефферсоне, — глухо проговорила она чужим голосом, — я попала на марш протеста Грейнджеров в Мэдисоне. Со мной были две моих лучших подруги. Когда пэгэбэшники арестовали семью Хэнкок и солгали об этом, мы с Эми-Линн и Шармейн пошли на марш протеста. Президент Зелок, — она выплюнула это имя так, словно каждый слог был чистым ядом, — приказал Боло переехать безоружную толпу на улице. Я был на той улице. И мои друзья. Моя мать… — Ее голос дрогнул.

Глаза другой девушки дрогнули. Все они знали, что Кафари Хрустинова мертва. Что она была убита пэгэбэшниками, но никто не знал — при каких обстоятельствах.

— Мама втащила меня в окно. Она выдернула меня из-под самых гусениц. Мои подруги пробирались к окну за мной, но не успели. Вы когда-нибудь видели, что остается, когда машина весом в тринадцать тысяч тонн переезжает человека? Только в том квартале, где была я, было, шестьсот или семьсот человек, которых раздавило насмерть. А знаете, что от них осталось? Паста. Красная, липкая паста, похожая на томатное пюре, вперемешку с зубами, волосами и обувью…

Кто-то ойкнул, но Елене уже было все равно.

— Потом мы с мамой уползали через канализацию. Всю ночь, пробираясь по колено в дерьме и крови, пока толпы линчевателей вытаскивали людей из джабхозов, кромсали их, развешивали куски на фонарных столбах и уличных указателях и сожгли половину центра города. Наконец мы добрались до космопорта, и мама спрятала меня в контейнер. А потом какой-то взбалмошный пэгэбэшник убил ее. Знаете, что было самым трудным вчера, когда я оттаскивала тех ублюдков от Дэны? Не переломать им вместе с их вонючими руками и ногами еще и шеи. А теперь, если не возражаете, оставьте меня, черт возьми, в покое!

Она решительно двинулась вперед и никто не осмелился преградить ей путь.

Она уже преодолела половину спортивного зала, когда ее догнала Мелисса.

— Подожди! Елена, подожди!”

Сама не зная зачем, Елена остановилась. К ней подбежала запыхавшаяся Мелисса. Елена молча смотрела девочке прямо в удивленные серые глаза.

— А я-то не могла понять, почему ты уехала с Джефферсона, — негромко проговорила Мелисса, — зачем ты так упорно учишься и зачем тебе курсы П.Н.О.К., экстремальных походов и боевых искусств. Не соответствует образу джабовца. Я не понимала… — Она на мгновение сильно заморгала. — Мне жаль твою мать, Елена. И твоих друзей. — Прежде чем Елена успела сказать что-нибудь язвительное, она добавила: — Мой брат тоже был убит на той улице.

Их взгляды встретились. Елена почувствовала опасную трещину в своей эмоциональной броне.

Она с трудом перевела дух и прошептала:

— Я очень во многом виновата…

— Я даже представить не могу, что ты, должно быть, чувствуешь. Это, должно быть, ужасно.

— Не представляешь, — покачала головой Елена. — Я вернусь и убью их. Всех.

Мелисса затаила дыхание. Потом у нее в глазах вспыхнул огонь, от которого даже у Елены прошел холодок по спине.

Когда Мелисса заговорила снова, ее голос звенел, как сталь:

— Я иду с тобой.

Елена вновь оценивающе взглянула на Мелиссу и приняла решение:

— Хорошо. Вдвоем нам придется поражать меньше целей.

Это было больше, чем пакт, больше, чем священный союз.

Это было обещание. Угроза.

И смерть ДЖАБ’ы.

II

Кафари сильно похудела, но она была не единственным человеком в Джефферсоне, который похудел за эти дни. За четыре года партизанской войны она стала мускулистой и опасной, как яглич. Иногда она их ела. Мясо яглича можно было переваривать — условно — с помощью соответствующих ферментов, расщепляющих чужеродные белки на молекулы, которые человеческий желудок мог худо-бедно переварить. В их запасах было много ферментов, украденных с фармацевтических складов и рыбоперерабатывающих заводов.

В пещеру, где на этой неделе размещался штаб Кафари, вошел Дэнни Гамаль. Он был крепок, как хлыст, его лицо было испещрено шрамами от пыток, но глаза все еще оставались человеческими. Его жена Эмилия чудом уцелела в этой мясорубке, и через шесть месяцев после освобождения базы “Ниневия” у них родился первенец. Это было чертовски неподходящее время и место, где может провести свое младенчество маленький человечек, но его появление на свет подбодрило бойцов Кафари, напомнив им, что жизнь может быть иногда прекрасной даже среди крови и лишений. Мальчик стал неофициальным талисманом всего восстания, а Эмилия, которая кормила его грудью и не могла участвовать в стремительных ночных рейдах, научилась у Кафари взламывать самые сложные компьютерные сети и расшифровывать добытую информацию. Жена Дэнни хорошо служила восстанию. Как и сам Дэнни. Он низко наклонился, чтобы нырнуть под скалистый вход в ее “офис”.

— Коммодор, — сказал Дэнни, одним этим обращением дав Кафари понять, что в лагере находится кто-то помимо ее самых близких соратников. — новые группы снабжения уже в пути. Хороший улов, сэр. Мы напали на три центра распределения продовольствия и уничтожили все, что не смогли унести. Завтра в городах опять начнут выть голодные безработные. К концу недели они по-настоящему разозлятся. ДЖАБ’е снова придется урезать их пайки.

Его улыбка была хищной, острой, полной клыков. Как и ее собственная.

— Отлично!

— Поступили и другие донесения, сэр, — добавила Дэнни. — И пакеты от нескольких курьеров.

— Говори.

— Отряд “Гамма-5” сообщает об успехе без потерь.

— О, слава Богу, — прошептала Кафари, закрывая глаза от внезапно навернувшихся слез. Группа проникновения отправилась в следственный изолятор Лакоске с приказом сорвать массовую отправку осужденных диссидентов в “трудовой лагерь Ханатос”. Их целью были бараки Лакоске, в которых проживало более пяти тысяч обвиненных в антиправительственной пропаганде и подрывной деятельности. Большинство из них были крестьянами, но на удивление много было горожан, взбунтовавшихся от постоянной жизни впроголодь и готовых воровать, чтобы добыть еду и медикаменты. Некоторые были обычными мародерами. Команда компьютерных хакеров Кафари взломала коды безопасности в Лакоске. Они выяснили дату и время строго засекреченной перевозки, которая должна будет отправить недавно осужденных заключенных в Ханатос завтра утром.

Поэтому отряду “Гамма-5” пришлось нанести удар вечером. Попутно он должен был устранить судью, вынесшую приговор несчастным. Судья Рада нажила огромное состояние, основывая свои решения на прецедентном праве. Это право позволяло судьям конфисковать собственность осужденных для того, чтобы “осуществлять над ней опеку в интересах всего народа Джефферсона, используя ее на благо общества и защиту окружающей среды”. На самом деле, судьи просто присваивали деньги, вырученные от продажи собственности осужденных, “в качестве справедливого вознаграждения за труд по управлению вверенной их опеке собственностью”.

Рада выделялась лживостью и алчностью даже среди остальных вороватых и насквозь продажных судей Джефферсона. Лишь за последние полгода она осудила полторы тысячи ни в чем не повинных людей. Большинства их уже не было в живых. Их отправляли в лагерь Ханатос, где заключенных ждала страшная смерть от голода, каторжного труда и издевательств. А еще охранники выгоняли их в населенные ягличами леса и делали ставки на то, кто сколько продержится, прежде чем ягличи разорвут несчастного на куски.

Кафари уже пыталась спасти заключенных в Ханатосе. Старалась изо всех сил, последняя попытка была всего шесть дней назад. Вся ее команда погибла при этой попытке. Их жизнями была куплена свобода всего пяти заключенных, которым удалось сбежать во время дикой неразберихи. Из этих пятерых только одному удалось выбраться из дикой местности. Ханатос был построен с большой осторожностью и безжалостной предусмотрительностью прямо посреди дикого, нетронутого леса. Пэгэбэшники расстреляли по пятьдесят заключенных и арестовали еще по двести фермеров за каждого погибшего в Ханатосе охранника. Среди фермеров, погибших во время карательных арестов, были Бальтазар и Марифа Сотерис. Дед Кафари своими руками застрелил любимую жену, чтобы она не попала в лапы палачей, а затем взорвал свой дом, унеся с собой в могилу двадцать пэгэбэшников.

В тот момент, когда она узнала эту страшную новость, Кафари как раз рвало не желавшим перевариваться мясом яглича. Потом она безудержно рыдала в объятиях Дэнни, который вытирал ей слезы мокрым полотенцем. Кафари все еще трясло, когда он усадил ее рядом с собой и стал рассуждать о том, какой ответ они могут дать ДЖАБ’е. В итоге они ударили по по менее защищенному изолятору в Лакоске и спасли последнюю партию жертв судьи Рады, прежде, чем их смогли перевезти в Ханатос. А еще Кафари страстно желала, чтобы участь Рады послужила предостережением остальным судьям. И вот свершилась месть.

— Где ее поймали? — не скрывая злорадства, спросила Кафари.

— Она сидела на горшке, — с невозмутимым видом ответил Дэнни. — Потом зачем-то засунула голову в унитаз и…

Вопросительно подняв бровь, Кафари ждала продолжения.

— И захлебнулась в собственном дерьме! — отрезал Дэнни.

— Какая красивая смерть! — Кафари надеялась, что после такого предупреждения дрогнут даже очерствевшие сердца Витторио и Насонии Санторини.

— Скольких мы вывезли сегодня вечером? — спросила она.

— Пятьсот семнадцать. Мы разделили их, как было приказано, и рассеяли как могли. Мне сказали, что все прошло гладко. Транспортные автобусы уже были на стоянке, удобно собранные к следующему утру. Мы оборудовали укрытия в нескольких заброшенных шахтах, тщательно распределенных по всей сети Дамизийских гор. По крайней мере, нам удалось сохранить семьи вместе.

— Хорошо.

Кафари приказала переоборудовать старые шахты в аварийные убежища. Она также велела Грейнджерам вырыть под своими домами и сараями бомбоубежища с системами фильтрации воздуха, способными противостоять биохимическим атакам. Она никогда не забудет бунт, в который попала, с газом, который едва не прикончил ее — газ, который, как был убежден Саймон, использовала сама ДЖАБ’а в результате инсценированного нападения на ее собственный народ. У Витторио Санторини было достаточно денег, чтобы купить ингредиенты для приготовления самого страшного биохимического оружия, которое он мог захотеть. Поскольку у фермеров не было подземных убежищ, построенных государством, Кафари настоятельно предложила им самим создавать убежища. По совету Кафари лопаты жителей Каламетского каньона, Симмерийского каньона и сотен других стали яростно вгрызаться в почву, а кирки — неистово дробить скалы.

Однако Кафари была не в праве просить фермеров спрятать у себя пятьсот семнадцать человек, освобожденных в Лакоске. ДЖАБ’а будет искать любые следы этих людей, а Грейнджеры окажутся под дополнительным наблюдением — электронным и личным — как главные подозреваемые в их укрывательстве. Кафари не могла рисковать невинными жизнями, а ее собственные ресурсы были на пределе. Она знала это, когда отдавала приказ нанести удар по лагерю.

— Вчера с Мали прибыл корабль “Рани”, - сказала она, взглянув на Дэнни. — На нем прилетел наш друг Гришанда. Ты его знаешь. Я хочу отправить пятьсот семнадцать наших друзей на “Рани”, когда он сойдет с орбиты.

— Он не захочет рисковать.

— Неужели? — тихо спросила она, услышав опасные нотки в собственном голосе. — Если он захочет получить наши деньги за свой товар, он, клянусь Богом, заберет их. Столько, сколько мы сможем запихнуть в его грузовые отсеки.

— Кстати, — с невеселой усмешкой сказал Дэнни. — Я на всякий случай привез сюда кое-кого из тех, кого мы спасли в Лакоске, и, конечно же, Атитию. Если хочешь, они примут участие в переговорах.

— Да-с-с-с. О, да. Прекрасная идея, Дэнни. Возможно, это сработает. — Воскликнула Кафари. Атития Бен Рубен была единственной выжившей из лагеря смерти Ханатос.

— Очень хорошо. Наша спасательная команда отлично поработала ночью. не забудь передать бойцам “Гамма-5”, что они молодцы.

Дэнни кивнул, затем протянул ей толстый пакет, только что доставленный специальным курьером. Кафари порылась в нем и тихонько присвистнула.

— Друг мой, — сказала она, — это своего рода лучшая добыча.

— Да, сэр, — тихо сказал он. — Это так.

В пакете лежали документы, найденные в доме регионального директора ПГБ, который был замешан во всевозможных пакостях. Письма, официальные отчеты, директивы из планетарного штаба с изложением мер, которые необходимо осуществить, наряду с графиками их выполнения, вызвали у нее еще одну мягкую реакцию.

— Нам нужно вывезти это за пределы планеты, — сказала она приглушенным голосом. — На Вишну есть люди, которым нужно это увидеть. Если получится убедить правительство Вишну помочь нам…

— С этим можно справиться. Даже если Гришанда не примет наших беженцев из Лакоске, у нас еще есть кое-кто, готовый отправить их. Они могут доставить и документы. Я уже сделал копии.

— Очень хорошо. Разберись с этим, пожалуйста. Еще что-нибудь?

— Кроме смены штаба и собеседования с нашим посетителем? Нет, сэр, ничего. Первые транспорты готовы к отправке. Луны зашли, часовые на месте, а наш друг здесь, ждет в грузовике, как и было приказано.

— Приступим, — сказала Кафари, уже упаковавшая компьютер и свои нехитрые личные вещи, поэтому надела командирский шлем, который очень эффективно закрывал ее лицо, позволяя видеть пещеру в инфракрасном диапазоне. Грудь ей стягивала тугая повязка, а в комбинезон были подложены большие подплечники, чтобы скрыть ее женские формы. Лишь самые близкие ее друзья знали, кто она такая, а все остальные даже и не догадывались, что их командир — женщина. Она вышла в главную пещеру.

— Коммодор! — У входа в пещеру стоял Аниш Балин, браво отдавший Кафари честь. Она ответила на его приветствие и кивнула бойцам, которые были заняты погрузкой оборудования и припасов на лошадей, мулов и небольшие глиссеры. Повстанцы даже ночью не перемещались в больших количествах и не использовали крупных транспортных средств, потому что у Сынка был доступ к спутникам Джефферсона, военным шпионским глазам, которым в наши дни не за чем было следить в глубоком космосе, но было за чем последить на поверхности Джефферсона. Поэтому Кафари старалась давать ему как можно меньше возможностей для слежки, а то немногое, что оставалось заметным, она изо всех сил старалась сделать безобидным.

Для переноса штаб-квартиры Кафари потребуется только один грузовик, три персональных скиммера и не более дюжины вьючных животных, которые будут передвигаться группами по два-три человека в течение следующих трех ночей. Некоторые из них добирались более менее прямо к новой пещере штаб-квартиры в каньоне в нескольких километрах к югу, но только со множеством остановок. Другие отряды должны были добраться до нее окольным путем завтра вечером, а третьи — послезавтра, играя в замедленную, смертельно опасную игру в классики под покровом темноты.

— Жду ваших приказаний, — сказал Аниш Балин.

— Вы их знаете, полковник. — В шлеме Кафари был специальный динамик, менявший тембр ее голоса, и густой бас “коммодора Ортона” не имел ничего общего с голосом Кафари Хрустиновой.

Теперь — если только кто-нибудь из ближайших друзей не проболтается или не предаст ее — никому и в голову не придет, что восстанием на Джефферсоне руководит уже четыре года числящаяся среди мертвых супруга полковника Хрустинова.

А ведь ей приходилось не только сражаться, но и обеспечивать своих бойцов снаряжением, поступавшим с Вишну. Без помощи Саймона у них давно бы кончились патроны, ракеты и мины, необходимые для долгой и изнурительной борьбы с Боло Марк ХХ. Но руководители ДЖАБ’ы скоро догадаются, что повстанцы получают оружие и боеприпасы из других миров. Братец и сестра Санторини не так глупы, чтобы не сообразить, в чем тут дело.

К этому времени джабовцы уже поняли, что посылать шпионов в Каламетский каньон бесполезно. Ни один горожанин не мог выдавать себя за фермера так искусно, чтобы обвести вокруг пальца бойцов Кафари. Дело в том, что ни руководство ДЖАБ’ы, ни простые жители городов не знали жизни Грейнджеров и не понимали кодовые фразы, которые Кафари и ее командиры использовали для общения со своими бойцами.

Например, фраза “в субботу вечером танцы у Кошачьего Когтя” говорила не просто о вечеринке, а о хорошо известном всем каламетским грейнджерам событии, произошедшем почти сто двадцать лет назад, когда во время субботних танцев на ферме возле утеса Кошачий Коготь на Джефферсон напали дэнги. Тогда собравшиеся на праздник бросились прятать детей в подвалы, схватились за оружие и оказали дэнгам такое же яростное сопротивление, как и Кафари с Дэнни Гамалем сто лет спустя.

Любой грейнджер, услышавший о “субботних танцах у Кошачьего Когтя”, сразу начинал спрашивать, где получить оружие, городской же шпион выдавал себя тем, что пускался в длительные расспросы. Таких чаще всего расстреливали.

Кафари подозревала, что джабовцы могут появиться в штабе “коммодора Ортона” под видом людей с других планет, выдавая себя за представителей поставщиков оружия. Поэтому Кафари, как правило, не встречалась лично с теми, кто снабжал ее всем необходимым с Мали или Вишну. Более того, вновь прибывшие оружие и боеприпасы тщательно проверялись на наличие электронных или химических меток, по которым их местоположение можно было бы определить с орбиты.

Заботясь о собственной безопасности, Кафари приказала работникам своего штаба не пользоваться оружием и боеприпасами, поступившими из других миров или даже захваченными во время периодических рейдов на джабовские арсеналы. Они носили только оружие, захваченное во время самого первого нападения на арсенал у Барренского утеса, на котором не могло быть никаких меток или жучков.

Кафари кивнула своим людям, пересекая пещеру, затем забралась в кузов своего командного грузовика, который выглядел как расшатанный, проржавевший продуктовоз с дырами в бортах. Он был напичкан самой сложной техникой, которую они добыли на оружейном складе на Барренском утесе. В данный момент там также находился их “гость” — агент по снабжению с Вишну, который утверждал, что у него есть хорошие новости, которые он передаст коммодору Ортону и никому другому. Его раздели догола и подвергли самому тщательному личному досмотру, какой только мог провести Дэнни Гамаль, унизительному и болезненному процессу, включающему, помимо прочего, довольно сложный арсенал медицинского оборудования. Он прошел чисто. Нигде не было даже писка нанотехнологий.

Они накачали его наркотиками до потери сознания и привезли сюда. Кафари разговаривала с ним с заднего сиденья грузовика, из которого он ни в коем случае не выходил, а затем они снова накачивали его наркотиками и отвозили обратно в город, чтобы он мог вернуться на Вишну. Или они убьют его, если ситуация того потребует, и выбросят тело на какой-нибудь излюбленной охотничьей тропы, часто посещаемой голодным ягличем.

Кафари забралась в кузов грузовика. Дэнни Гамаль забрался за ней и захлопнул дверцы. Красный Волк, который уже был там, кивнул ей, когда она заняла свое место за маленьким столиком напротив их гостя. У того были завязаны глаза, а руки прикованы наручниками к стулу, на котором он сидел, что не оставляло ему возможности предпринять что-либо неподобающее. Он не мог дотянуться до нее ногами. На нем были одежда и обувь, в которые его нарядили люди Кафари. Он, должно быть, чувствовал себя очень уязвимым, а это было именно то, чего она хотела.

Кафари заняла свое место и легонько постучала кончиками пальцев по рукоятке своего пистолета, который она все время держала под рукой. Она долго изучала мужчину в кресле напротив. Он был невысоким, с кожей на оттенок темнее, чем у нее, даже после четырех лет, проведенных в глуши Дамизийских гор, где резкий солнечный свет сжигал все, к чему прикасался. Как и многие уроженцы Вишну, он был очень хрупкого телосложения, с длинными прямыми черными волосами. Ее гость проявлял признаки эмоционального напряжения, в котором находился уже больше дня.

— Мне сказали, — сказала Кафари голосом, который ее шлем преобразовал в глубокий, гортанный и мужской звук, — что вы хотите мне что-то сообщить. Слушаю вас, мистер Гришанда.

Он слегка повернул голову на звук ее голоса.

— Да, это верно. У меня сообщение для коммодора Ортона.

— Я весь внимание.

— А нельзя ли развязать мне глаза и освободить руки?

— А я бы предпочел увидеть восход солнца следующим утром.

К ее удивлению, он сверкнул белозубой улыбкой.

— Осторожность — мудрое качество для лидера повстанцев. Ладно, буду говорить вслепую.

Решив не задавать наводящих вопросов, Кафари молчала.

— У моих работодателей есть определенный товар, который, по их мнению, может вас заинтересовать.

Кафари по-прежнему молчала.

— Мне сказали, что у вас есть, э-э, довольно тяжелая артиллерия, — сказал он, скорее спрашивая, чем утверждая.

— Джабовцы могут и не такое наговорить! Не всему следует верить.

Гришанда усмехнулся.

— Вы довольно расслаблены для пленника, который скован по рукам и ногам, — нахмурившись, сказала Кафари.

— Я индуист, — пожал он плечами, звякнув кандалами о раму стула. — Что вы хотите, чтобы я сказал? Если я допущу ошибку в этот раз, у меня будет шанс исправить ее в следующий. Как бы плохо ни складывалась моя жизнь, иногда я подозреваю, что пытаюсь ее исправить уже тысячу лет. И у меня пока не получилось. В худшем случае, я проведу, скажем, несколько столетий жизни, в виде плесени. — С этими словами Гришанда подарил Кафари очередную ослепительную улыбку.

Кафари невольно усмехнулась:

— Очень хорошо, мистер Гришанда. Почему вас интересует моя артиллерия?

— Меня интересует не то, что у вас есть. Меня интересует то, что у вас может появиться.

Кафари задумалась.

— Ну и что же вы можете мне предложить?

— “Хеллборы”.

— “Хеллборы”? Откуда они у вас? — подскочив в кресле, спросила Кафари

— Я привлек ваше внимание, да? — вновь улыбнулся Гришанда.

Кафари молчала, уговаривая свои натянутые нервы набраться терпения, потому что она, черт возьми, не получит желаемого быстрее, ухватившись за предложение, от которого за версту разит крупной подставой.

— Ваше молчание — признак большого терпения, мой друг. Это хорошо. Чтобы получить мой товар, вам понадобится терпение. И много хитрости. Мы знаем, какую опасную борьбу вы ведете, и хотим помочь. Если, конечно, договоримся о цене…

— Дело не только в цене.

Улыбка сошла с его лица, и он, несмотря на наручники, выпрямился в кресле.

— Совершенно верно, — сказал он мягко, как будто она прошла какое-то испытание. — Очень хорошо, коммодор Ортон, я отвечу на некоторые из вопросов, которые вы предусмотрительно не задали.

Кафари устроилась в кресле, приготовившись слушать. Если потребуется, всю ночь.

— Во время войны, — сказал назвавший себя Гришандой человек, — корабли беженцев пересекали Бездну, в ужасе убегая от нашествия дэнгов. Некоторые из этих беженцев жили раньше в мирах, располагавших тяжелой артиллерией, недостаточно тяжелой, чтобы спасти их, но достаточной, чтобы выиграть время для эвакуации. Вы должны знать, коммодор, что на Вишну прибыло гораздо больше кораблей, чем дошло до Джефферсона. Уцелевшие люди были в панике. Они хотели, чтобы между ними и дэнгами было как можно больше человеческого пространства. Некоторые из них поняли, что уцелевшая тяжелая артиллерия может быть продана за кругленькую сумму, чтобы на вырученные средства улететь дальше от границы, которая смещалась слишком быстро для их душевного спокойствия. Поэтому они захватили эту артиллерию с собой. Чтобы… облегчить свой путь, финансово, так сказать.

Кафари заметила, как у Дэнни Гамаля загорелись глаза, а Красный Волк заерзал на стуле. Гришанда сумел овладеть вниманием слушателей.

— Ну что, интересуют вас эти орудия? — снова спросил он.

Кафари опять не спешила с ответом. Если Гришанда знает свою работу, он почувствует ее интерес без слов. Какой-то уголок ее мозга имел осторожно прошептал: всякий раз, когда вы собираетесь делать действительно что-то важное, попросите кого-нибудь сначала облить вас водой. Или сначала перекурите. Сама абсурдность образов вернула ей равновесие, а долгая пауза заставила слегка пошатнуться самоуверенность Гришанды. Ладно. Его надо немного встряхнуть.

— Я подозреваю, — сказала она наконец, — что ваша цена нам не по средствам.

— О, я бы так не сказал. На случай, если вы не заметили, в нашем уголке межзвездного пространства сейчас мало что происходит. Рынок изменился. А мы остались с запасом товара, который никому не нужен.

Конечно, он имел в виду, никому, кроме вас.

Это было понято.

— Вы не беспокоитесь об очередном прорыве из Бездны? — Спросила Кафари, позволив удивлению окрасить свой голос. — Наши тамошние звездные системы по-прежнему преграждают путь вторжению с родных миров дэнга.

— Дэнги, — пренебрежительно сказал Гришанда, — сейчас не в той форме, чтобы наносить кому-то визит. Кроме того, — он ухмыльнулся, — первый удар все равно придется по Джефферсону, а это значит, что вы сможете лучше использовать “Хеллборы”, чем мы.

— Ха, — пробормотала Кафари, — вы имеете в виду, что сначала надерут задницы нам.

Он попытался пожать плечами, кандалы загремели.

— Ваш Боло…

— Это не наш Боло. — Ненависть в ее голосе заставила его похолодеть.

Выражение его лица красноречиво говорило о разнице в отношении. Его опыт общения с Боло заключался в том, что танк рассматривался как спаситель и защитник человечества от ярости инопланетного оружия. Ничего удивительного, ведь он не видел, как эта чудовищная машина давит гусеницами беззащитных людей.

— Ну да, — сказал он наконец с неуверенным выражением лица, пытаясь представить, каково это, находиться под прицелом этих огромных орудий. — Боло действительно не ваш. Но, тем не менее, это Боло, и он запрограммирован защищать этот мир от дэнгов. Попытайтесь представить, что произойдет, если дэнги вернутся, — тихо сказал он. — Сколько времени потребуется, чтобы маленькая империя Витторио Санторини рухнула, как карточный домик? Мы не глупы, коммодор, и не слепы. Санторини проделал отличную работу по пропаганде, в этом нет сомнений. Новости, которые доходят до Вишну и Мали, полны баек о счастливой жизни. А Санторини сорит у нас деньгами. Особенно на Мали.

Кафари нахмурилась за своим шлемом, пытаясь понять многочисленные подсказки, некоторые озвученные, некоторые беззвучные. И к чему вообще клонит Гришанда.

— Продолжайте.

— Он одурачил множество людей. Но космониты[35] видят и рассказывают правду, как и беженцы. И достаточное количество чиновников ДЖАБ’ы отправили своих детей в наши школы, чтобы дать нам очень четкое представление о том, за что на самом деле выступает ДЖАБ’а и на что она способна. И, — добавил он, бросив проницательный взгляд на высших командиров Кафари, — на что не способна, что не менее важно. Если дэнг снова нанесет удар по Джефферсону, этот его маленький гадкий альянс затрещит по швам. Его пэгэбэшники, похоже, очень искусны в терроризировании простых граждан, вымогательстве взяток с космических кораблей и беспрепятственном провозе огромного количества контрабанды. Но против Яваков дэнга? Или тяжелых крейсеров? Да даже против пехоты дэнгов?

В его голосе звучало язвительное презрение.

— У вас даже военно-воздушных сил не осталось, не так ли? Не говоря уже об обученных пилотах-истребителях или войсках наземной поддержки. Если дэнги придут этим путем — или, не дай Кришна, мельконианцы, — ваши войска, коммодор, и этот Боло — единственная защита, которая будет у Джефферсона. Возможно, это эгоистично с нашей стороны, но нам хотелось бы думать, что есть что-то, что хотя бы замедлит их, прежде чем они направятся на Нгару и наши миры.

Он наклонился вперед, отчего кандалы снова звякнули.

— Но подумайте вот о чем, коммодор, потому что, уверяю вас, мы уже это обдумали, и не раз. Этот ваш Боло получает приказы от правительства. А если вы станете этим правительством? Мы вот не исключаем такой поворот событий…

У Кафари захватило дух, но она постаралась сидеть тихо, как мышь. Каковы были мотивы мистера Гришанды? И связи? Он больше походил на чиновника Министерства обороны Вишну, чем на торговца оружием. Она прищурила глаза под маской боевого шлема. Министерство, несомненно, чувствовало бы себя намного безопаснее, если бы восстанию Кафари удалось отстранить ДЖАБ’у и Санторини от власти. Фанатики ДЖАБ’ы в лучшем случае доставляют неудобства соседям.

Когда экономика Джефферсона рухнет — окончательно — все озверевшее общество пойдет ко дну. Это неизбежно. И катастрофа тоже не за горами.

И когда наступит крах, голодные и злые люди отправятся на охоту за тем, что им будет нужно для выживания. На Джефферсоне еще остались космические корабли, а в руках ДЖАБ’ы был обширный арсенал оружия, чтобы превратить пэгэбэшников в хищную орду вооруженных и смертоносных падальщиков. Ближайший цивилизованный порт, которого они могут достичь, находится в системе Нгара. Если бы Кафари была высокопоставленным чиновником, ответственным за защиту миров Нгары, ее бы тоже чрезвычайно беспокоила ситуация на Джефферсоне.

Даже с учетом потерь, которые пэгэбэшники понесли от постоянных нападений повстанцев Кафари, на этой планете оставались ещё тысячи офицеров ПГБ. На базе в Ниневии обучалось по пять тысяч человек в год в течение десяти лет, прежде чем нападение Кафари стерло базу с лица земли. Однако, даже с потерей инструкторов из Ниневии, у них все еще была армия в пятьдесят тысяч человек, уже обученная и вооруженная. Если их подтолкнуть к рейду за пределы планеты, эта армия могла бы с легкостью разгромить Мали и нанести огромный ущерб даже Вишну.

На Вишну был свой Боло, но при таком сценарии от него было мало толку. Боло должен заранее знать, что корабль представляет угрозу, прежде чем он сможет приступить к обороне. Грузовой корабль, битком набитый мародерами-пэгэбэшниками может совершить сокрушительную атаку буквально без предупреждения и уйти невредимым, просто выбрав цель на другой стороне планеты от расположения Боло. Местонахождение его ангара ни от кого не было секретом. Любой школьник мог точно указать рейдерам, где на Вишну базируется Боло. А на Вишну было несколько тысяч детей джабских чиновников…

И теперь мистер Гришанда предлагал продать ей огневую мощь, которая потребуется, чтобы победить Витторио Санторини и либо уничтожить, либо взять под контроль его подкупленный Боло, что положит конец угрозе, которую представляла ДЖАБ’а и пятьдесят тысяч ее потенциальных рейдеров. Если Гришанда и не состоял на содержании Министерства обороны, похоже он действовал от имени министерства. Или по его приказу, независимо, получал он там зарплату или нет. Кафари была готова сделать на это свою ставку. Кстати, о деньгах…

— Сколько “Хеллборов” у вас в наличии, мистер Гришанда? И сколько денег я должен выложить, чтобы убедить вас расстаться с ними?

— Значит, они вас интересуют? — свернул белоснежными зубами Гришанда.

— Меня интересует победа! Что же до вашего товара — пока не знаю. — Кафари старалась не выдать своих чувств.

Улыбка мистера Гришанды сияла, как полуденное солнце над Адской пустыней.

— Мой дорогой коммодор, я уверен, что мы договоримся.

— Вы так думаете? — Кафари не смогла сдержать улыбки.

Дэнни Гамаль тоже улыбался до ушей. Хмурился лишь осторожный Красный Волк. Впрочем, Гришанда не видел выражения их лиц.

— Вы не пожалеете о нашей встрече, — заявил он.

Кафари наклонилась вперед.

— Убеди меня выложить деньги на стол.

Они вступили в серьезную игру, выторговывая цену, которая устроила бы обоих. Потребовался час самого сложного торга, который Кафари когда-либо вела в своей жизни. Деньги, сами по себе, были не единственным фактором ее стратегии. Денег было много, ее команда программистов знала, как вывести их с зарубежных инвестиционных портфелей и банковских счетов. ДЖАБ’а сама снабжала Кафари большей частью денег, которые им были нужны для этого восстания. Но самой сложной частью ее работы сегодняшним вечером будет другое требование, которое прилагалось к деньгам, выложенным на стол.

Наконец Гришанда согласился на предложенную повстанцами цену. Он сделал это с таким подавленным видом, словно вконец разорился, но про себя наверняка ликовал. Именно в этот момент Кафари решительно заявила:

— Сделка состоится лишь после выполнения вами одного нашего условия.

Блаженно расслабившийся было индус снова напрягся:

— Какого именно?

— Нам необходимо вывезти с Джефферсона очень важный груз.

— Чем же торгуют ваши повстанцы? — осторожно осведомился Гришанда.

— Этот груз не на продажу.

— В этом случае вы заплатите за его транспортировку, — нахмурившись, сказал Гришанда. — Цена будет зависеть от характера груза.

Кафари повернулась к Дэнни Гамалю, который кивнул, встал, вышел из грузовика и захлопнул за собой дверцы.

— Кто это? — Спросил Гришанда. — Кто только что ушел?

— Это не важно. У нас скоропортящийся груз. И его много.

— Ну уж нет! — внезапно взвился Гришанда. — Я не собираюсь вывозить с Джефферсона орду беглых каторжников. Я не хочу такого риска, любезно благодарю вас.

Немного помолчав, Кафари сказала:

— Ты хочешь продать какие-то “Хеллборы”. Я хочу их купить. Если тебе нужны мои деньги, вы в целости и сохранности переправите мой груз на Вишну. Или сделка расторгается.

— Не будь дураком! — Рявкнул Гришанда, выпрямляясь и гремя кандалами, словно пытался возмущенно замахать руками. — Черт возьми, тебе нужны эти “Хеллборы”, или Боло разорвет тебя в клочья! Ты это знаешь. Я это знаю. ДЖАБ’а это знает. Не подвергай себя — и мой мир — риску из-за судьбы осужденных уголовников!

Ничего другого Кафари и не ожидала, но ее сердце все равно сжалось от боли. Гришанда, разумеется, ничего не знает. На Вишну вообще никто ничего толком не знает. Космонавты и беженцы конечно не держат рот на замке, но первые сейчас не могут перемещаться дальше окрестностей космопорта, а вторые сократились до жалких единиц благодаря драконовским изменениям закона об эмиграции. При полной блокировке межзвездных коммуникаций и фактически невозможному побегу из лагерей, кто мог передать весточку на Вишну? Никто там и не мог знать страшную тайну о джабовских лагерях, кроме Саймона, а он не мог говорить свободно, не подвергая риску ее саму и ее людей.

— Сейчас вы пожалеете о своих словах, — сказала Кафари индусу, который удивленно нахмурился, но промолчал.

Дверь снова открылась. Дэнни вернулся, притащив с молодую девушку. Когда-то она была хорошенькой и невинной. Ей было всего четырнадцать, но в ее потухших зеленых глазах мелькали тени страшных испытаний, сквозь которые она прошла, умудрившись остаться живой. На ее молодом лице мерцали глаза мертвой старухи. Два дня назад, когда Дэнни впервые привел Атитию в лагерь повстанцев, даже Кафари трудно было смотреть на нее без содрогания.

Кафари поднялась со стула, прихватив с собой пистолет, и мягко коснулась руки Атитии, приглашая знаком приказав девочке сесть в него. Потом она удалилась за перегородку, скрывавшую биотуалет, которым пользовались бойцы на борту командного автомобиля. Внутри командного пункта была установлена видеосистема, транслировавшая сигнал на забрало ее боевого шлема. Это давало ей полный, беспрепятственный обзор разворачивающейся там картины.

Атития села, молча наблюдая, как Дэнни снимает повязку с глаз мистера Гришанды.

Индус заморгал. Скоро его глаза привыкли к полутьме и впились в сидевшую перед ним девочку. Разглядев ее лицо, он вздрогнул так, что наручники впились ему в запястья, и он даже что-то воскликнул. Кафари не знала хинди, но ужас на лице Гришанды был красноречивее любых слов.

— Меня зовут Атития, — сказала девушка грубым, надломленным голосом. — Мне исполнилось четырнадцать три месяца назад. В лагере Ханатос.

Гришанда поперхнулся. В мертвой тишине, царившей в фургоне, этот звук показался предсмертным хрипом. Сидевший за спиной у индуса Красный Волк достал с пояса нож и машинально, сосредоточенно стал тыкать острием в подлокотник кресла, в котором сидел.

— Вы когда-нибудь слышали о лагере Ханатос? — Резко спросила Атития.

Тот лишь замотал головой, все еще стараясь прийти в себя. Впрочем, глядя, как Гришанда, не опуская глаз, смотрит на изуродованное лицо девочки, Кафари решила, что индусу не отказать в присутствии духа.

— А о профессоре Альве Манхольт вы что-нибудь знаете?

Он снова покачал головой.

— Она написала книгу. “Подлинная история славного Джефферсона”.

Гришанда нахмурился.

— Какое отношение профессор имеет к…? — с этими словами индус кивнул на Атитию.

— Альва Манхольт занимает важную должность в Мэдисонском университете, — сказал Красный Волк. — Она знаменита на весь Джефферсон своими новаторскими взглядами на мировую историю. Впрочем, девяносто процентов ее “Подлинная истории” — чистой воды ложь. Однако именно по ее книгам учатся джефферсонские школьники. Профессор Манхольт уничтожила всю информацию, противоречившую ее взгляду на историю. Она изымала книги из библиотек, стирала данные из информационной сети, не выносила ни малейшей критики.

Гришанда, явно собиравшийся снова спросить, при чем здесь изуродованная девочка, заставил себя промолчать и слушать, не сводя с Красного Волка вопросительного взгляда.

— Самое страшное преступление профессора Манхольт, — неумолимо продолжал Красный Волк, — заключается в ее злоупотреблении своим авторитетом. Пользуясь положением ведущего историка Джефферсона, она не преминула употребить все свое влияние для борьбы с большей частью населения родной планеты. По ее словам, эти люди очень опасны и, пока они существуют, честные, добропорядочные джефферсонцы не могут спокойно спать в своих постелях.

— Что же это за опасные люди? — нахмурившись, спросил Гришанда.

— Грейнджеры! — с горечью проговорила Атития, и торговец оружием совсем помрачнел.

— Чего только не писала Манхольт, — негромко продолжал Красный Волк, — доказывая, что грейнджеры не в своем уме и представляют собой угрозу для общества. Они — злокачественная опухоль, выросшая на теле нашей прекрасной планеты, которую, оказывается, колонизовали ненавидящие насилие идеалисты, проводившие большую часть времени в занятиях изящными искусствами и общении с природой.

— Бред какой-то! — ахнул Гришанда. — Кто же верит в эту чушь?!

— Очень многие, — с горечью в голосе ответил Красный Волк. — Уже почти двадцать лет ДЖАБ’а твердит, что информация, содержащаяся во всех вышедших раньше книгах и во всех существующих архивах, искажена фанатиками-грейнджерами, вознамерившимися подделать историю родной планеты. Профессор Манхольт проводила чистки в библиотеках, объясняя их тем, что борется с фальсификациями. А сами грейнджеры, разумеется, собираются захватить власть на планете и перестрелять всех, кто не пожелает им подчиниться.

— Очень ловко обвинить врагов в собственных грехах, не так ли? — с горечью добавил Красный Волк. — И при этом уничтожить настоящие данные, чтобы вас не посрамили! Витторио и Насония Санторини умны и коварны. Они виртуозно играют на настроениях толпы уже двадцать лет. Толпа верит в то, во что ей приказывают верить, хотя и не слышит ни слова правды. Неудивительно, что Витторио и Насония Санторини обласкали Альву Манхольт, которая “благодаря своему таланту и Божьей помощи” вывела на чистую воду фальсификаторов джефферсонской истории. В каких-то тайниках и на чердаках старых домов она якобы обнаружила чьи-то спрятанные от кровожадных грейнджеров дневники и письма, авторы которых обличают во всех мыслимых и немыслимых грехах этих зверей в человеческом обличье. С тех пор слово “грейнджер” стало бранным, ведь именно они осквернили рай, который создали для себя первые поселенцы на этой планете.

Гнусные грейнджеры стали выращивать продукты питания на цветущих лугах, построили зловонные фабрики по изготовлению консервов и подстрекали промышленников уродовать горы шахтами и строить заводы. При этом они не забывали перелицовывать историю на свой лад. Они сговорились искоренить прекрасную цивилизацию первых поселенцев, насадив на ее месте культ насилия. Для этой цели эти лживые и кровожадные фанатики создавали у себя целые арсеналы оружия, мечтая о поголовном истреблении всех, кто хоть чем-то на них не походит.

— Что за безумие! — воскликнул ошеломленный Гришанда.

— Совершенно верно! — рявкнул Красный Волк. — Но это еще не все.

— Как эта нелепая ложь привела к таким страшным последствиям? — пробормотал индус и отвел взгляд от молчаливой Атитии, не в силах больше смотреть на изувеченную девочку.

— На основании “исторических данных” и сделанных на их основе научных выводов Палата представителей и Сенат приняли закон, запрещающий грейнджеризм, который считается теперь преступлением против человечества и угрозой национальной безопасности. Всех, кто хоть в чем-то походит на грейнджеров, арестовывают, судят и отправляют в ближайший “трудовой лагерь”. На самом деле их ждет рабский труд на частных угодьях высокопоставленных джабовцев. Других отправляют де-терраформировать “изнасилованные районы”, чтобы вернуть в их девственное состояние. Третьи круглосуточно трудятся на правительственных шахтах.

— Зачем нанимать шахтеров за деньги, — вставил Дэнни, — если вместо них можно использовать рабов?! В этом случае правительству надо лишь кормить и снабжать патронами охранников. А рабам достаточно корки хлеба в день. Но иногда они и ее не получают. А если одна рабочая скотина умрет, на ее место джефферсоновский суд тут же посадит десяток других.

Гришанда вновь посмотрел на Атитию. Пробыв всего два дня на свободе, она все еще была болезненно бледной. Да и успеет ли румянец заиграть на ее изуродованных щеках до того, как она погибнет, сражаясь за свободу обреченных узников трудовых лагерей?!

— Альва Манхольт постаралась на славу, придумывая уважительные причины, по которым ДЖАБ’а теперь может бросать за решетку и уничтожать всех грейнджеров на Джефферсоне, — сказал Красный Волк. — Причем формулировки этих причин таковы, что обвинить в симпатии к ним можно кого угодно. Пэгэбэшники, судьи и прочие джабовцы охотно пользуются этим для сведения личных счетов.

— Сейчас Альва Манхольт снова взялась за дело, — сказал Дэнни. — Теперь она охотится на “тайных сторонников фермеров”. В их число входят врачи, священнослужители, литераторы, адвокаты и все остальные, кто выступает за право защищать собственную жизнь и свободу, выбирать собственные убеждения или не соглашаться с власть имущими. Она собирается очистить общество от “подрывных элементов”, а ДЖАБ’а приняла это как важнейшую задачу в текущем десятилетии. Витторио Санторини уже добился принятия соответствующих законов.

— Атития, — добавил он сквозь зубы, — стала жертвой одной из таких чисток.

Мистер Гришанда еще раз встретился с ней взглядом. Он долго молчал. Затем он спросил совсем тихо:

— Не могли бы вы рассказать мне, пожалуйста, что с вами случилось? Я пытаюсь понять.

Атития некоторое время изучала его своими потухшими глазами.

— Вы не местный? Наверное, с Вишну?

— Да. Я с Вишну.

— Вы продадите нам оружие?

— Я пытаюсь, — мягко сказал он, бросив взгляд на перегородку между ним и “коммодором Ортоном”. — Многое зависит от того, что я от тебя услышу.

Она нахмурилась, отчего рубцы у нее на лице сложились в жуткую гримасу.

— Тогда слушайте внимательно. Второй раз я об этом рассказывать не буду, потому что я больше никогда не хочу вспоминать это.

Кафари уже знала, что она расскажет.

А мистер Гришанда только думал, что знает.

III

Фил на час опоздал с обеда. Наконец он появился в мой импровизированном ангаре технического обслуживания — сарае из листового металла, увенчанном крышей, за которую я разве что не задеваю башнями. Все это непрочное дело грозит улететь каждый раз, когда с океана налетает штормовой ветер. Фил, как обычно, ругается.

— Ты не представляешь, что случилось вчера ночью! Эти проклятые борцы за свободу напали на центры распределения продовольствия, на все три! Моя сестра Мария узнала об этом утром, когда пошла получить со склада продукты на неделю. Мне пришлось сводить ее к одному знакомому, который не стал бы ничего продавать без меня, даже если бы она сказала, что она моя сестра. На то, чтобы достать что-нибудь поесть детям, ушла вся моя чертова зарплата, и у него, черт возьми, тоже ничего не осталось. Сейчас в Мэдисоне вообще нет еды. Ни за какие деньги!

— Мне жаль это слышать, Фил. — Любопытно, что Фил больше не называет повстанцев-Грейнджеров термином “террористы”. А ведь единственное определение, используемое руководством ДЖАБ’ы по отношению к повстанцам, которые регулярно расстреливают коррумпированных чиновников ДЖАБ’ы по дороге домой или прямо у них дома, устраивают засады полицейским патрулям и казнят откровенных пропагандистов, не трогая, впрочем, при этом ни членов семей своих жертв, ни оказавшихся рядом прохожих. Тем не менее на улицах Мэдисона никто больше не называет их “террористами”, потому что ДЖАБ’а уже подавила несколько выступлений голодающего городского населения с такой же жестокостью, с какой она некогда разгоняла демонстрации Грейнджеров.

— И это еще не все, — продолжает бушевать Фил, его нано-татуировка кроваво-красной полосой расползается по половине лица, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Я нахожу этот ритм отвлекающим. — Знаешь, что сделал по этому поводу министр социального обеспечения с дерьмом вместо мозгов? Думаешь, он приказал пэгэбэшникам отбить украденные продукты? Я бы это им приказал, если бы был на его месте. “Найдите этих ублюдков или сами голодайте!” А он? О, нет, такого он не сказал. Он просто взял и снова урезал паек, вот что! Еще на, мать их, невыносимые двадцать процентов! Как, черт возьми, дети будут расти, если им нечего есть? Я спрашиваю себя, разве эти джабовские шишки выглядят так, будто остались без ужина? Черта с два! Не существует такого понятия, как тощий полицейский или голодный политик.

Фил вытирает пот со своей нанотатуировки рукой, которая сильно дрожит.

— Я вообще не знаю, как теперь жить моей семье, здоровяк. Если Мария и дальше будет голодать, она просто отбросит копыта. Сейчас от нее остались кожа да кости. И Тони, этот ее никчемный старший сын, этот чертов маленький идиот, подсел на герыч и его вышвырнули с работы! А он был единственным кормильцем семьи, не считая меня. Ты хоть представляешь, что это такое, когда у тебя сидит на шее столько народа? У меня есть пять сестер, все все замужем, — добавляет он с оправданной гордостью, намекая на то, что его сестры — порядочные женщины, а не просто заводят детей от кого угодно, чтобы получать от правительства больше субсидий, — и у всех пятерых есть дети, двадцать три ребенка на всех. Эти малыши гордятся мной. Они говорят: “Я буду как дядя Фил, когда вырасту. У меня будет работа!” Эх, здоровяк… Я не умный, мне особо нечем гордиться, я знаю это, и, видит Бог, я не из тех, на кого должен равняться ребенок, решающий, кем ему стать когда вырастет.

Его глаза подернулись влагой, а голос приобрел мрачный, почти отчаянный оттенок, которого я никогда от него не слышал.

— А вообще, вряд ли у них шанс стать такими, как дядя Фил. Я имею в виду, иметь работу и чье-то уважение. Сейчас же рабочих мест нет. И та чушь, которой их учат в школе, точно не научит их, как найти работу. Сейчас еще хуже, чем было, когда я учился в школе. Люди, которые сейчас учат сами ничего не знают! Если все не изменится в ближайшее время, — добавляет он, — им не нужно будет беспокоиться о том, кем стать, потому что они помрут с голоду, не успев вырасти. — Его голос становится яростным. — Сар Гремиан нуждается во мне, не так ли? Потому что я тебя чиню. Поэтому я ем, в то время как эти дети голодают. Это неправильно, здоровяк, это просто неправильно. Мы не подписывались на подобные вещи, когда голосовали за ДЖАБ’у все эти годы. — Он делает паузу, затем добавляет озадаченным голосом. — Как все могло стать так плохо за такое короткое время, а? Мне оно кажется долгим сроком, но прошло всего девятнадцать лет с тех пор, как ДЖАБ’а пришла к власти. В джабовской школе учителя твердили нам, что все будет замечательно. А ты только взгляни вокруг!

Откровения Фила, идущие так же быстро и мощно, как Y-образные снаряды тяжелого “Явака”, поражают меня. Он недоволен ДЖАБ’ой гораздо сильнее, чем я предполагал. Он также приобрел гораздо больше самоуважения и технических навыков, чем я мог себе представить. Хотя его нанотатуировка такая же яркая, как всегда, и он по-прежнему пересыпает речь забористыми словечками, передо мной уже не тот невежественный чурбан, каким был всего четыре года назад. На самом деле он стал удивительно квалифицированным специалистом.

Ничего удивительного в этом нет, ведь большую часть последних четырех лет он провел за изучением архивных руководств и технических схем, относящихся к моим системам вооружения и другому оборудованию, что потребовало еще более длительных занятий со словарем и естественнонаучными, математическими и инженерными текстами, содержащимися в моей базе данных. Я был вынужден предоставить ему доступ к ним, потому что в Министерстве просвещения Джефферсона тщательно обыскали все архивы, электронные библиотеки и базы данных, но не смогли предоставить ничего даже отдаленно похожего. Больше невозможно получить настоящее образование на Джефферсоне, не посещая одну из частных школ, действующих для детей чиновников ДЖАБ’ы, чьи базы данных и онлайновые библиотеки недоступны для обычных граждан.

Фил пришел в ярость, обнаружив, что система образования на Джефферсоне существует на двух уровнях и дети простых людей не могут учиться вместе с отпрысками высших руководителей ДЖАБ’ы. Он, возможно, никогда бы не обнаружил этого, если бы не срочная потребность в моем ремонте. Я получил достаточно совокупных повреждений от сил повстанцев, чтобы сделать постоянные ремонтные работы необходимостью. Каждый раз, когда я покидаю свой импровизированный ангар технического обслуживания, чтобы разогнать бунтовщиков, отразить нападения на полицейские участки и военные базы или преследовать отряды боевиков в стиле партизанских рейдов, я подвергаюсь обстрелу из удивительно богатого арсенала стрелкового оружия военного образца.

И не я один получаю урон. Боевики наносят серьезный ущерб сетям распределения продовольствия, центрам грузоперевозок, упаковочным заводам, складам и коммунальной инфраструктуре — электростанциям, очистным сооружениям, общественному транспорту, — который невозможно возместить при нынешнем уровне промышленного застоя на Джефферсоне. Не осталось производственных предприятий для замены разрушенного оборудования и зданий. Неоднократные нападения вынудили многих инженеров и техников бойкотировать работу в рамках массового движения протеста, которое теперь наносит ущерб городам Джефферсона так же эффективно, как и повстанцы инфраструктуре.

Коммодор Ортон дьявольски эффективен в своей борьбе.

Как и его войска. Стрелки повстанцев обладают сверхъестественной снайперской способностью пускать пули сквозь объективы моих внешних камер и матриц датчиков, что не просто раздражает, это прямо-таки настораживает. Как бы Фил ни ловчил, он не сможет бесконечно находить на Джефферсоне пригодные для меня запасные части. Хуже того, во время моих выездов на эти задания и обратно, обычно через густонаселенные районы, я подвергаюсь нападениям групп смертников, маскирующихся под обычных гражданских лиц. Камикадзе подбираются достаточно близко, чтобы бросить переносные октоцеллюлозные бомбы на мои третичные орудийные системы и гусеничные системы, нанося постоянный процент повреждений, которые не могут быть исправлены достаточно быстро. В частности из-за почти полного отсутствия запасных частей.

Я также больших количествах расходую противопехотные боеприпасы, которые можно заменить, только реквизировав их со складов полиции государственной безопасности, а Фил терпеть не может туда обращаться. Он боится пэгэбэшников как огня. Что особенно раздражает в расходовании боеприпасов, так это осознание того, что я трачу их впустую на рядовых боевиков, не имея ни малейшей возможности причинить ущерб их командирам. Я вообще не знаю, где они находятся. Хваленой полиции госбезопасности тоже не удалось это выяснить. Я не знаю, связано ли это с бездарностью пэгэбэшных командиров или изворотливостью коммодора Ортона. Склонность повстанцев к самоубийству при пленении, вместо того, чтобы быть доставленными на допрос, безусловно, затрудняет получение информации информацию.

Таинственный коммодор Ортон — чрезвычайно эффективный командир, несомненно обладающий большим военным опытом. Я предполагаю, основываясь на действиях его ударных групп и мыслительных процессах, стоящих за ними, что коммодор в прошлом работал с Боло. Если не как офицер, то, возможно, как техник или курсант, проваливший строгие экзамены, необходимые для командования. Кем бы ни был Ортон, ситуация быстро перерастает в серьезный кризис.

— Прости, я опоздал, — бормочет Фил, — давай-ка я слазаю наверх и посмотрю на тот бесконечный повторитель, который они на этот раз продырявили. Я должен знать, какие запчасти мне теперь воровать…

Фил взбирается по задней лестнице левого борта и осторожно перебирается через корму в сторону кожуха, закрывающего систему управления огнем, которая направляет сигналы управления на мои бесконечные повторители левого борта и кормы. Схема наведения и управления, конечно, находится внутри моего боевого корпуса, но есть полу-внешние процессоры, которые ретранслируют сигналы. Эти процессоры покрыты кожухами из кремнестали с боков и спины. Это конструктивный недостаток серии Марк XX, который был исправлен в Марк XXI и более поздних Боло. Фил режет и поддевает искореженный корпус электроинструментом, обливаясь потом и ругаясь, пока тот, наконец, не отваливается. Он критически осматривает повреждения и просто качает головой.

— Здоровяк, системе управления этими бесконечными повторителями на корме конец. В самих квантовых процессорах есть дыра, а quantum по-французски означает “не связывайся с этим”. Мне нечем это исправить. — Он жестом указывает на ущерб, демонстрируя крайнее отвращение. — На прошлой неделе я спер процессор рабочей станции из административного здания кампуса, но он не будет настоящей заменой и работать как оригинальный. Если Сар Гремиан в ближайшее время не достанет нам запасные части, честное слово, я, черт возьми, не знаю, что мы будем делать. В следующий раз, когда выйдешь на улицу, постарайся уклоняться от пуль, а?

— Я слишком большой, чтобы прятаться, Фил.

— Значит, мы в дерьме. — Он вытирает пот с лица рукавом. — Знаешь, если повстанцы от тебя не отстанут, попроси ДЖАБ’у награждать тебя не медалями, а запчастями, вместо того чтобы вешать на нос столько чертовых, сделанных для прайм-тайм новостей, безвкусных побрякушек. Еще немного таких блестящих штучек, и мне будет не подлезть из-за них к передним процессорам.

Я склонен согласиться с оценкой Фила относительной ценности “медалей”, которыми меня наградила эта администрация, и сам бы с радостью от них избавился.

Пока Фил лезет вниз по лестнице, я получаю по каналу экстренной связи сообщение от Сара Гремиана.

— Мятежники напали на полицейский патруль. Высылаю координаты…

Патруль попал в беду в тридцати семи километрах к северу от сельскохозяйственных угодий Каламетского каньона. В тех местах разводят крупный рогатый скот и свиней. Кроме того, там есть птицефабрики со стометровыми ангарами, в которых держат по семь или даже восемь миллионов птиц. Большая часть этого имущества находилась в частном владении до того, как программы захвата земель конфисковали его и коллективизировали. Местность в том районе напоминает Каламетский каньон, что вызывает у моих процессоров оценки угроз легкую тревогу.

— Фил! — настойчиво говорю я, — спускайся быстрее. Мне только что приказали участвовать в еще одной перестрелке. Полицейский патруль попал в ловушку в Симмерийском каньоне и подвергается сильному обстрелу.

Фил сокрушенно качает головой и скользит вниз по лестницам.

— Береги спину, ладно? — говорит он, убираясь с моего пути. — У тебя там достаточно повреждений, которые нужно чинить, не добавляя ничего нового к списку.

— Я сделаю все, что в моих силах, Фил. Учитывая состояние моих гусениц, я буду ехать медленно.

Я выезжаю на максимальной скорости, на которую я в данный момент способен, которая ничтожно мала по сравнению с моей крейсерской скоростью. Я получил достаточные повреждения гусениц и не могу рисковать ими из-за перегрузок, которые они не выдержали бы при большей скорости. При скорости шестнадцать целых двадцать пять сотых километра в час поездка займет у меня два с половиной часа. Местная полиция, пытавшаяся добраться до своих собратьев, попала под такой шквальный огонь, что потеряли три самолета, семь наземных машин, полных офицеров, и отступили, отказавшись от второй попытки спасения. Федеральные войска, состоящие из офицеров ПГБ, также отказались рисковать собой в борьбе с окопавшимся врагом с эффективными снайперами.

Учитывая массовое уничтожение Джефферсоном законсервированных военных самолетов, когда во время президентства Жофра Зелока под восторженные крики толпы давили бульдозерами все подряд, я буквально единственный ресурс, к которому ДЖАБ’а может прибегнуть, чтобы нейтрализовать горстку вооруженных винтовками повстанцев. Прослушивая полицейские каналы, я убеждаюсь, что повстанцы, похоже, не пытаются уничтожить патруль, а просто прижали его к земле. Поскольку это не соответствует предыдущим схемам, я проявлю осторожность во время этого похода.

Есть только три маршрута, по которым я могу добраться туда, где находится патруль. Все три ведут через относительно узкие участки. Чтобы добраться до любого из них, я должен миновать город Менасса, который вырос в пойме Адеро в том месте, где открывается главный вход в этот каньон. Это довольно большой город с населением примерно в двести семнадцать тысяч человек, основанный для поддержки мясокомбинатной и перерабатывающей промышленности, необходимой для переработки и упаковки мяса скота, пасущегося в Симмерийском каньоне. Я выбираю въезд к югу от Менассы, чтобы избежать прохода непосредственно через центр крупного гражданского города, который в длину значительно больше, чем в ширину, и простирается почти на десять километров вдоль главных дорог, ведущих в Мэдисон с юга и в шахтерские поселки на севере.

Эта часть Дамизийских гор покрыта густыми лесами. Каньон зарос чащами лиственных деревьев, когда изменение климата и тектоника плит привели к обильным осадкам в регионе, ранее достаточно сухом, чтобы быть бесплодными землями. В результате образовались густые заросли местной растительности, образующие зеленую кайму вдоль вершин утесов. Владельцы ранчо Симмерийского каньона ведут постоянную борьбу с хищниками, которых притягивают их стада. Жители Симмерийского каньона громче всех протестовали против законодательства о конфискации оружия по соображениям личной безопасности, а также борьбы с хищниками для защиты своих животных, употребляемых в пищу. Кстати, семейный кооператив Хэнкок был основан в этом регионе.

Мне не нравится эта местность с ее ограниченной видимостью и большим количеством потенциальных укрытий для вражеских огневых точек. Повстанцы могут спрятать целую дивизию на опушке леса, которая находится в нескольких сотнях метров выше меня, и я не обнаружу их присутствия, пока они не откроют огонь. Поэтому я продвигаюсь вперед, тщательно обшаривая местность всеми доступными датчиками. Я был бы счастливее, если бы все мои сенсоры были онлайн, но я имею слепые зоны по левому борту из-за кумулятивного урона от снайперского огня.

Я был бы еще гораздо счастливее, если бы смог провести воздушную разведку, но у меня нет БПЛА. Хотя Филу и удалось создать удовлетворительную замену для воздушного наблюдения, установив камеры на детские игрушки, у меня их снова нет. Умение стрелков повстанцев сбивать их превосходит скорость Фила в изготовлении новых. Игрушечные самолетики, как и все остальное на Джефферсоне, в дефиците, а камеры найти и украсть еще труднее. Используя другие сенсорные системы, я просматриваю широкий диапазон визуального, звукового и электромагнитного спектров, выискивая что-нибудь необычное. Я не обнаруживаю энергетических выбросов тяжелого оружия, только фоновое излучение от обычных бытовых электроприборов.

Я нахожусь примерно в пяти десятых километрах от координат, предоставленных Саром Гремианом, когда в эфире раздаются вопли злополучного патруля.

— Они опять появились!.. Я ранен!.. Помогите! Я ранен!..

Я улавливаю стрельбу не только по радиосвязи, но и прямо впереди, с помощью собственных датчиков. Я также слышу крики людей, страдающих от боли. Я мчусь вперед по самой узкой части каньона, быстро набирая скорость в экстренном спринте, пытаясь успеть на поле боля, пока еще не поздно…

…минное поле!

Я обнаруживаю это слишком поздно, чтобы остановиться. Я выключаю переднюю тягу и блокирую ведущие колеса правого борта. Меня заносит вбок, еще больше замедляя продвижение вперед. Я реверсирую гусеницы по левому борту, закружив корму в головокружительном вихре

ВТОРОЕ МИННОЕ ПОЛЕ!

Мощные взрывы превращают гусеницы моего левого борта в конфетти. Весь мой левый борт подбрасывает вверх, отрывая от земли. Я оглушен. Датчики кричат о боли по всему моему левому борту. Я потерял семнадцать внешних сенсорных панелей и четыре установки противопехотных пушек. Второе минное поле было установлено мастерски: именно там, где отсутствовали датчики по левому борту, что оставило меня слепым в нескольких критических точках. Я все еще оцениваю боевые повреждения, когда безошибочно определяю выброс “Хеллбора”, заходящего на цель. Режим полной боевой готовности!

Он стреляет с точки высоко на утесе, который возвышается справа от меня, над моим носом. Я включаю щиты и готовлюсь к удару. Однако заряд “Хеллбора” поражает не меня. Он врезается в утес на противоположной стороне каньона, нависающий прямо над моей перекошенной, опаленной кормой. Твердый камень взрывается почти в сотне метров над головой. Лавина обрушивается в узкий проход, а я прямо под ней. Половина скалы обрушивается. Датчики оценки повреждений вопят о превышении нагрузки. Чудовищные валуны разрушают мои верхние сенсорные панели. Противопехотные пушки срезаны. Датчики удара регистрируют, как несколько тонн камня врезаются в мой корпус. Поворотное кольцо моего кормового “Хеллбора” катастрофически трескается.

Пока оползень сносит всю мою корму, я выпускаю ракетный залп по “Хеллбору”, который разрушил утес. Я попадаю в цель — но на радаре появляются отметки других. Их двое, трое, пятеро. Они ведут огонь с укрепленных позиций, обстреливая мой левый фланг по смертельно опасной диагональной траектории. Они стреляют в унисон и концентрируют свой огонь на моем участке брони площадью в один квадратный метр. Они пробивают мои защитные экраны и расплавляют целую группу бесконечных повторителей и два квадратных метра абляционной брони. Комбинированный огонь оставляет на корпусе из кремневой стали длинную расплавленную борозду среди броневых плит. Если они нанесут еще один комбинированный удар по этому месту, они пробьют мой корпус.

Эти ублюдки изучили мои бои на Этене!

Я рычу, переходя в режим Боевой Рефлексии. Я выпускаю ракетные залпы массированным шквалом. Запущенные повстанцами гиперскоростные ракеты с ревом взмывают ввысь, сбивая девяносто девять целых и три десятых процента моих ракет прямо на лету. Две ракеты прорываются и уничтожают мобильные платформы, на которых установлены “Хеллборы”. Оружие подлетают в воздух под ударом. Мобильные платформы переворачиваются в воздухе и скользят вниз по склону утеса, чтобы врезаться в дно каньона прямо за моим носом. Они заканчивают свое скольжение на минное поле и исчезают во вторичном взрыве. Мины взрываются с достаточной силой, чтобы уничтожить мои ближайшие к ним радары. Другие “Хеллборы” выходят из боя и исчезают за вершинами скал.

Атака закончилась так же быстро и неожиданно, как и началась.

Я ошеломлен. Не только уровнем мастерства и знаний, продемонстрированных в ходе этой атаки, но и тем фактом, что я обнаружил шесть мобильных полевых орудий “Хеллбор”, ведь у повстанцев должны были быть только три! Сообщений о дополнительных кражах тяжелого вооружения из оставшихся военных арсеналов Джефферсона не поступало. Отсутствие краж напрямую приводит к неизбежному выводу: повстанцы получили оружие из-за пределов планеты. Это означает внеземное финансирование, причем в огромных масштабах. И наличие агентов, способных организовать провоз крупных партий контрабанды и, вероятно, доставку в отдаленные регионы на шаттлах с орбитального грузового корабля, ведь даже самые продажные пэгэбэшники не пропустят на Джефферсон контрабандные “Хеллборы”.

Это ужасная новость.

То же самое можно сказать и о точности огня повстанцев по моим самым уязвимым точкам. Это второе минное поле было преднамеренно установлено кем-то, кто был точно осведомлен о существовавших ранее повреждениях моих датчиков левого борта. Я предполагаю, что эти датчики были преднамеренно выведены из строя серией ранних рейдов, проведенных специально для подготовки организации этой засады. Последующие комбинированные залпы, ударившие именно туда, где была пробоина, полученная на Этене, не были случайностью. Командир повстанцев не пытался покалечить меня. Он собирался убить.

Этот факт сам по себе вряд ли удивителен, поскольку любой здравомыслящий командир повстанцев попытался бы уничтожить меня. Что, однако, вызывает шок в моей личностной гештальт-схеме, так это леденящий душу факт, что теперь у него есть средства для этого. Эти мысли вызывают противоречивые реакции в моем личностном гештальт-центре. Возмущение, смятение, злость, и даже долгожданное облегчение от того, что, наконец, у меня снова есть враг, достойный этого имени. Мало чести в том, чтобы застрелить снайпера с винтовкой или камикадзе-смертника, пытающегося убежать после того, как он бросил октоцеллюлозную гранату в мои видеодатчики. Но командир, достаточно хитрый, умный и знающий, как устроить эту засаду, — достойный противник. Я уже лелею мысли о том, как с ним расправлюсь.

Едва я выбираюсь из-под обломков, моя разорванная левая гусеница просто разваливается. Я впервые не вышел победителем из схватки с повстанцами. Повреждения серьезные и почти не поддаются восстановлению. Это заставит Фила напрячься до предела, пытаясь починить меня. Я осторожно поворачиваю, используя георадар для обнаружения зарытых мин, которые я выцеливаю и уничтожаю своими бесконечными повторителями. Это расчищает пространство, по которому я могу безопасно ковылять вперед. Я двигаюсь с предельной осторожностью, еле передвигаясь на двух гусеницах и ряду голых ведущих колес.

Когда я добираюсь до ранчо, на котором был зажат отряд полиции, я провожу быструю рекогносцировку с расстояния в двести метров. Я опасаюсь дальнейших засад. Двухэтажный фермерский дом слева от меня кажется заброшенным. Я не замечаю никаких тепловых сигналов через окна, во всяком случае, таких, которые соответствовали бы цели размером с человека. Несколько сараев и хозяйственных построек предполагают укрытия артиллерии, но я не вижу ничего похожего на следы шин, которые указывали бы на проход мобильной артиллерии через двор фермы. Полицейская машина припаркована рядом со свинарником. Маркировка на дверях идентифицирует машину как патрульную муниципальной полиции Мэдисона, приписанную к службе дорожного движения. Она находится вне места ее юрисдикции, со значительным удалением. Патрульная машина брошена с открытым багажником. Ворота свинарника также открыты. Больших размеров стадо генетически адаптированных свиней сбежало через эти ворота, рассыпавшись по всему скотному двору.

Я осторожно продвигаюсь вперед, пытаясь связаться по радио с атакованными полицейскими, но на их волне шипят одни помехи. На расстоянии ста метров, медленно приближаясь к явно заброшенному двору фермы, я замечаю открытый птичник в двенадцати метрах от брошенной полицейской машины. По движению и звукам, доносящимся из открытых дверей, я определяю, что внутри несколько тысяч цыплят, аккуратно посаженных в клетки для эффективного производства яиц. Несколько клеток снято с полок и открыто, освободив около тридцати или сорока птиц, которые бродят по полу сарая в поисках пищи.

Птичник подвергся сильному обстрелу из стрелкового оружия. Стены испещрены пулевыми отверстиями. Я останавливаюсь в пятидесяти метрах от него, сканирую всеми доступными датчиками и нахожу пропавших полицейских. Все пятеро убиты, у всех трупов температура окружающего воздуха. Исходя из тепловых характеристик, я предполагаю, что они были захвачены и убиты примерно в тот же момент, когда повстанцы открыли по мне огонь. Выбор времени предполагает наличие интересных возможностей у командования повстанцев.

Я нахожусь на расстоянии двадцати трех метров от двора фермы, достаточно близко, чтобы датчики моей передней башни могли заглянуть в открытый багажник полицейской машины. В нем находятся три свежезабитых геносвиньи и тушки по меньшей мере дюжины цыплят. Погибшие офицеры были приписаны к дорожной службы Мэдисона, а не к группе фуражиров ПГБ. Дорожная полиция не уполномочена собирать налоги натурой с производителей животноводческой продукции.

Эти люди — воры!

Я сижу неподвижно целых семнадцать целых три и десятых секунды, психотронные синапсы потрескивают, пока я пытаюсь осознать, что произошло и почему. Я понес огромный ущерб, пытаясь спасти шайку неграмотных, злоупотребляющих властью свинокрадов. А существует ли вообще слово “свинокрад”? Я достаточно хорошо владею двадцатью семью земными языками, чтобы свободно ругаться, если ситуация кажется подходящей, но сейчас я не могу найти слов, чтобы выразить пронзительное отвращение и и глубокое разочарование, охватившие меня…

Тот факт, что меня заманили в засаду, используя их в качестве приманки, наводит на мысль о частых рейдах муниципальной полиции Мэдисона на фермы региона. Одного-двух единичных инцидентов было бы недостаточно, чтобы организовать такую сложную засаду. Такого рода операции должны, по необходимости, основываться на достаточно предсказуемой схеме, чтобы солдаты, боеприпасы и артиллерия были на позициях и готовы к быстрому развертыванию в направлении ближайшей цели. Таким образом, я предполагаю, что эти офицеры занимались воровством довольно давно, причем в достаточно предсказуемой манере, чтобы коммодор Ортон воспользовался этим.

От этой мысли мне становится еще противнее. Я вызываю команду криминалистов и отправляю им координаты дырявого птичника, затем разворачиваюсь и с грохотом выхожу со скотного двора. Я даже не потрудился сообщить о результатах боя Сару Гремиану и президенту. Все, что я мог бы сейчас им сказать только усугубило бы трения между мной и двумя самыми влиятельными чиновниками Джефферсона.

Базовая военная доктрина диктует необходимость покидать зону боевых действий другим маршрутом, отличным от того, который использовался для подхода. Поэтому я выбираю ближайший из двух оставшихся маршрутов, который приведет меня обратно в пойму Адеро. Я выхожу из режима боевого рефлекса, хотя и сохраняю повышенную бдительность в режиме полной боевой готовности. Я двигаюсь по узкому каньону со скоростью улитки, медленно вращая ведущими колесами, которые автоматически опускаются до уровня дороги, чтобы компенсировать отсутствие гусениц. Там, где голые колеса врезаются в почву, за мной остается глубокая борозда. Частично расплавленное колесо заблокировано в поднятом положении, и теперь оно буксует, нагреваясь и деформируясь еще больше, потом трение так искорежит его, что оно вообще перестанет касаться земли.

Выбранный мной маршрут проходит мимо главной генерирующей станции, которая снабжает электроэнергией фермы в Симмерийском каньоне и город Менассу. Каньона выводит на широкое пространство, которое скорее можно назвать долиной, а до поймы Адеро остается каких-то десять километров. С точки зрения человеческой эстетики, это красивая местность, но мне она нравится по другим соображениям. Открытая местность затруднит врагу организацию засады. Оба склона покрыты густым лесом, который плавно поднимается к еще более густому на вершинах, но отвесные скалы, с которых противник может стрелять по мне сверху, отсюда довольно далеко.

Учитывая мое нынешнее плачевное состояние, даже упомянутое обстоятельство — повод для радости.

Я иду параллельно шоссе, стараясь не раздавить его оставшимися гусеницами и не вырыть в нем огромные борозды голыми ведущими колесами. За электростанцией находится небольшое скопление домов на одну семью, в которых проживают бригады коммунальщиков и обслуживающий персонал электростанции. Как и огромная плотина гидроэлектростанции в Каламетском каньоне, расположенная дальше к югу, эта станция вырабатывает энергию от турбин использующих сток водохранилища Бимини, созданного в результате перекрытия небольшой одноименной реки, которая течет вниз по глубокому, выветренному ущелью. Водохранилище небольшое по сравнению с Каламетским, как и мощность, вырабатываемая станцией, но энергии, вырабатываемой его водой, вполне хватает на местные нужды.

Кроме того, генерируемой мощности достаточно, чтобы создать пелену фоновых энергетических выбросов, которые потрескивают на моих сенсорах. Электростанция была построена достаточно близко к дороге, поэтому я маневрирую по небольшому участку тротуара, чтобы выехать на открытую площадку с другой стороны. Я не хочу обрушить, даже случайно, вышку с проводами высокого напряжения, по которым проходит несколько гигаватт электроэнергии. Кроме того, надо постараться не разрушить домики, оказавшиеся у моего левого борта…

ЗАСАДА!

Выстрел “Хеллбора” сбивает меня с ног. Грубое разрушение внезапно обрушивается на мою переднюю башню, нацеливаясь на основание моего переднего “Хеллбора”. Я содрогаюсь и судорожно пытаюсь привести в действие свои собственные “Хеллборы”. Я устанавливаю защитный экран как раз в тот момент, когда появляется второй мобильный “Хеллбор”. Он вливает энергию в мой экран, который напрягается, чтобы сдержать наносимый урон. Затем оба вражеских “Хеллбора” стреляют одновременно, нанося двойной удар. Попадание находится в опасной близости от предыдущей выбоины, еще больше повреждая мой раненый корпус.

Ярость захлестывает мой личностный гештальт-центр. Я переключаюсь в режим боевого рефлекса. Застопорив оставшиеся без гусениц колеса, я выполняю вращающийся разворот влево. Я не могу стрелять прямой наводкой ни в один из вражеских “Хеллборов”, не рискуя при этом разрушить критически важную инфраструктуру электростанции. Они, естественно, спрятались за этой инфраструктурой, надеясь, что она станет нерушимым щитом.

Мне остается обстреливать их из крупнокалиберных минометов. Мины падают подобно сверкающему дождю вокруг обоих вражеских орудий. Их экипажи, однако, уже предприняли маневры уклонения. Им удается избежать минометных выстрелов с минимальным ущербом. Они стреляют в меня на ходу, уворачиваясь и прячась за другими зданиями. Несколько болтов попадают в мои экраны наискось, подпитывая мой энергетический экран, а не пробивая его насквозь. Промахнувшиеся снаряды проносятся мимо моего боевого корпуса и врезаются в дальний склон долины, разжигая лесной пожар. Я бросаюсь вперед, пытаясь занять выгодную позицию, с которой смогу стрелять, не разрушив при этом пол-электростанции. На моих процессорах оценки угроз высвечиваются предупреждения о минных полях, но я уже не обращаю внимания на их предупреждения, стараясь добраться и занять оптимальную огневую позицию. Я получаю повреждения центральной гусеницы, но достигаю своей цели.

Я открываю огонь по ближайшему мобильному “Хеллбору”. Он исчезает в бурном потоке пламени и обломков. Второй “Хеллбор” бросается в укрытие, скрываясь из поля зрения за массивным бетонным зданием. Меня больше не волнует сопутствующий ущерб. Я открываю огонь из переднего “Хеллбор”, пробивая бетонное сооружение насквозь в попытке пронзить притаившийся за ним расчет. Один, два, три взрыва вскрывают здание, превращая его в дымящиеся и разлетающиеся обломки. Передвижной “Хеллбор” на ноль целых девять десятых секунды появляется из-за них, затем снова скрывается из виду за другим сооружением.

Я бросаюсь в погоню. Я уже не могу двигаться так же быстро, как мобильная платформа, пытающаяся спастись от моего гнева. Поэтому я продвигаюсь вперед по диагонали, сокрушая углы двух жилых домов, принадлежащих коммунальным службам электростанции. Я должен уничтожить тяжелое вооружение врага любой ценой, прежде чем повстанцы нанесут мне смертельный удар.

Я улавливаю фрагмент сообщения откуда-то поблизости, но не от убегающего орудийного расчета. Оно зашифровано, и я не могу его взломать. Я не могу даже точно определить его происхождение, что мешает мне открыть огонь по передатчику. Убегающий “Хеллбор” умчался далеко вперед меня, пройдя достаточное количество поворотов извилистой дороги, что пропал из виду. Я могу отслеживать выбросы энергии его мобильной платформы и вести огонь из крупнокалиберных минометов, попытавшись накрыть долину впереди градом мин.

Я слышу взрывы, но это низкотехнологичные минометные снаряды, а не “умные” снаряды, которые могут передавать мне изображение или позволить мне корректировать их удар с дистанционной позиции. Я уже давно израсходовал эти боеприпасы, а ДЖАБ’а не сочла нужным их заменить. Таким образом, мне остается только выбор “попасть или промахнуться”, известный как “ковровая бомбардировка”, в попытке поразить небольшую движущуюся цель.

Мне нужна разведывательная информация. На моих бортовых картах показано несколько небольших боковых ущелий, в которые экипаж мог нырнуть и успешно прятаться в течение нескольких часов, в слишком узком пространстве, чтобы я мог преследовать их. Они также могли продолжить свое стремительное бегство через город Менасса, полагаясь на здания и находящихся в них мирных жителей, чтобы сдержать мое преследование и атаку. Или они могут скрыться в ближайшем лабиринте крупных каньонов, в двадцати километрах к югу от Менассы. У меня недостаточно информации, чтобы определить намерения экипажа. Бегство по открытой равнине было бы для них большим риском, но дало бы им больше шансов на окончательное спасение, а не на временное укрытие поблизости.

Я обстреливаю боковые ущелья постоянным минометным огнем, надеясь создать завесу из сыплющихся боеприпасов, которая помешает экипажу воспользоваться этими небольшими и тесными ущельями в качестве укрытия. Моя неспособность видеть, во что я стреляю, приводит в бешенство. Я решаю, что наиболее логичным шагом, который могла бы предпринять команда, было бы направиться в Менассу, которая будет прикрывать ее по крайней мере на половине двадцатикилометрового пути к каньонам дальше на юг.

Добравшись до выхода из Симмерийского каньона, перед которым вытянулся вдоль шоссе город Менасса, я уже не рассчитываю увидеть противника, но — к моему огромному удивлению — замечаю мобильную платформу с “Хеллбором”, несущуюся по шоссе, почти у линии горизонта, на почтительном расстоянии. Экипаж выбрал рискованный скоростной заезд чтобы спастись, считая, что мое собственное продвижение будет достаточно медленным и помешает мне обогнать их. Но мне и не нужно догонять их, чтобы уничтожить. Я ликую. Фиксирую цель. Я открываю огонь. Гиперскоростные ракеты проносятся по длинной, прямой, как стрела, дороге, нацелившись на исчезающие задние фонари гоночной платформы.

Горизонт осветила ослепительная вспышка. Дым и пламя вздымаются ввысь, заполняя небо удовлетворительным зрелищем диссоциированных молекул. Я уничтожил еще один “Хеллбор”. Я не знаю, сколько мобильных “Хеллборов” еще осталось у врага, но на данный момент у них на пять меньше, чем было на рассвете. Только за последний час я видел шесть. Вряд ли две те два орудия, которые я уничтожил во второй засаде, были частью группы из шести, которые напали на меня во время первой засады. Они никак не смогли бы добраться сюда по труднопроходимой местности за такой короткий промежуток времени. Я уничтожил три из первоначальных шести, значит осталось еще минимум три, что вызывает тревогу. Так же есть подозрение, что у третьего входа в каньон, к северу от Менассы, вероятно, меня поджидали в засаде еще как минимум два орудия, если бы я выбрал тот маршрут.

Ситуация складывается не хорошо, но мое следующее осознание намного хуже. Командир повстанцев правильно оценил мои наиболее вероятные варианты на каждом этапе пути и сосредоточил свою самую сильную огневую мощь в каньоне, который я выбрал для входа. Я вновь его недооценил. Я не могу действовать, принимая решения, основанные на моих физических ограничениях и устранении проблем, а не на остроте боя. Враг слишком хитер, чтобы снова допускать подобную ошибку.

Я начинаю пересматривать свою оценку коммодора Ортона. Он мыслит не как Боло техник. Он мыслит как Боло. Пожалуй, я начинаю испытывать что-то вроде страха. Я знаю, насколько ограничены мои возможности без командира.

Противник, кажется, тоже это знает.

Очень, очень нехорошо!

Я отправляю VSR Сару Гремиану, сообщая ему местоположение обломков и краткую информацию об огневой мощи противника, затем перечисляю свои потребности в ремонте. Его не волнует ошеломляющий объем ущерба, который необходимо устранить. Его комментарий не утешителен.

— Джефферсону очень дорого обходится союз с Конкордатом! Почему же нам прислали такую тупую машину? Хватит скулить и отправляйся в ангар. И постарайся, чтобы тебя не заметили!

Связь прерывается. Чтобы меня не заметили, мне придется сделать тридцатикилометровый крюк по пути домой, поскольку я должен широко обогнуть восточную оконечность Мэдисона, чтобы подойти к своему ангару с востока, а не двигаться прямо с моего текущего местоположения к северу от столицы. На это уйдет часа четыре, не меньше.

Отправляясь в путь, я принимаю широкополосное сообщение из Мэдисона на гражданской частоте экстренных служб, которая перекрывает все остальное гражданское вещание. Объявление короткое, но чревато далеко идущими последствиями.

“Сегодня террористы-Грейнджеры нанесли жестокий удар по гражданскому населению и сотрудникам правоохранительных органов в Симмерийском каньоне, причинив огромный ущерб и убив пока неизвестное число невинных людей. Весь город Менасса остался без электричества в результате разрушения электростанции. ДЖАБ’а приложит все усилия к тому, чтобы найти и покарать организаторов и исполнителей этого преступления. Правительство направит все имеющиеся в его распоряжении ресурсы на решение задачи искоренения всех остатков восстания против законной власти. Злодеяния террористов не останутся безнаказанными.

С этой целью и по приказу нашего нового президента Витторио Санторини настоящим приостанавливается действие всех законодательных актов, гарантирующих неприкосновенность личности граждан Джефферсона. Отныне любые собрания с участием более десяти человек могут проводиться только с предварительного разрешения соответствующих окружных органов ДЖАБ’ы. Все выборы отменяются до подавления мятежа. Визы для поездок за пределы планеты будут выдаваться только при наличии предварительного письменного разрешения руководителя окружного отделения ДЖАБ’ы, по месту проживания заявителя. Гражданские права не будут восстановлены до тех пор, пока все проявления мятежа не будут полностью устранены.

Законопослушным гражданам настоятельно рекомендуется сообщать о любом подозрительном поведении в ближайшее отделение ДЖАБ’ы. За сведения, приведшие к поимке известных террористов или подозрительных личностей, будет выплачена награда. Действующий с двадцати часов комендантский час обязателен для всех гражданских лиц, за исключением аварийных бригад, до дальнейшего уведомления. Общественность будет уведомлена о дополнительных ограничениях по мере их возникновения.”

На Джефферсон опустилась ночь, и завтра вряд ли будет лучше, чем вчера.

Я еду домой.

IV

Елена с первого взгляда поняла, что он солдат. Космонавты двигались по-другому, и даже у видавших виды ветеранов космических путешествий не было таких глаз. Елена узнала эти глаза, хотя лицо и человек за ними были совершенно незнакомыми. Это были глаза ее отца.

И ее собственные.

Шедший к бару незнакомец внезапно остановился, оглядываясь по сторонам, как ружейные стволы на поворотном креплении, и уставился прямо на нее. Нет, он разглядывал не ее стройную фигуру, небрежно прислоненную к стойке бара, облаченную в платье, которое ее отец отправил бы в мусоросжигатель, если бы увидел его на своей дочери. Он смотрел ей прямо в глаза. Сначала Елена подумала, что он тоже увидел в них знакомое выражение, но потом заметила, что он морщит лоб, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Мы раньше не встречались? — спросил он, направляясь к ней. Это не было похоже на подколку. Он выглядел расстроенным.

— Я так не думаю. Никогда тебя раньше не видела.

— Разве на вашей работе так отвечают? — еще больше нахмурившись, спросил незнакомец.

Неожиданно для себя Елена покраснела. В этом баре она уже тысячу раз слышала такие и еще более пошлые замечания, но почему-то никогда не чувствовала себя такой уязвленной, как сейчас.

— Я хостес[36], мистер, — выпалила она, — а не шлюха.

Незнакомец уставился на Елену широко открытыми от удивления глазами и в свою очередь покраснел.

— Простите, мэм, — совершенно искренним тоном извинился он.

— Без обид, — немного помолчав, сказала Елена. — На вашем месте не трудно ошибиться.

— Тогда зачем?… — вернулся хмурый взгляд.

Она покачала головой.

— Извини, но это мое дело, не твое.

Он потер затылок одной рукой.

— Я не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он. — Обычно я не такой невоспитанный. Но вы мне кого-то напоминаете. Вы похожи на одного человека, кого я знал когда-то, давным-давно…

Его голос затих. Елена сделала свои собственные выводы.

— Которого вы знали до того, как отправились на войну, — негромко закончила за него Елена.

— Боже милостивый. Я же в гражданском. Как вы узнали?

— По вашим глазам, — ответила Елена. — Это всегда видно.

— Да, но вам-то откуда может быть известно? Хотя это не мое дело.

Возможно, то, что она хотела посидеть просто поговорить с ним, было лишь показателем ее собственного одиночества. Но это чувство выбивало ее из колеи.

Незнакомец перевел разговор на другую тему, явно не желая бередить старые раны.

— Так вы хостесс, не так ли? Как здесь работает система? — спросил он, взглянув на столики, большинство из которых были заняты разными парами.

Елена улыбнулась.

— Ты выбираешь хостес и столик. Я развлекаю тебя разговором, уговариваю купить напитки, возможно, еду. Я делаю заказы за тебя.

— Используя код, который дает вам часть взимаемой возмутительной суммы?

Ее улыбка превратилась в оскал.

— В точку.

Он удивил ее смешком.

— Хорошо. Веди, моя прекрасная леди. — Он указал на широкий выбор свободных столиков.

Она отошла от стойки и направилась к уединенному месту, подальше от других занятых столиков, не для того, чтобы поощрять физический контакт, который часто приводил к большим чаевым, а также более высоким счетам за напитки, но чтобы найти изолированное пространство, где они действительно могли поговорить, не портя атмосферу для других, более вовлеченных посетителей и хостес. По пути она чувствовала спиной взгляд незнакомца. Ей не нужно было оглядываться, чтобы убедиться, что он наблюдает за покачиванием ее бедер. Любое движение, которое она делала в этих нелепых туфлях на шпильках, которые она надевала специально для этой работы, заставляло платье колыхаться вокруг ее тела. У ее отца, вероятно, случился бы сердечный приступ, если бы он когда-нибудь обнаружил их спрятанными в глубине ее шкафа.

Добравшись до выбранного ею столика, Елена с усмешкой повернулась к незнакомцу, но прочла в его глазах лишь усилившееся удивление. Он жестом пригласил ее в кабинку, затем сел на стул напротив стола, а не рядом с ней. Одно только это отличало его от девяноста девяти процентов посетителей этого притона в порту. Он мельком взглянул на вывешенное меню.

— Если я буду заказывать сам, выйдет дешевле?

— О, да.

— Существенно?

Она усмехнулась.

— Астрономически.

— Насколько сильно вы нуждаетесь в деньгах?

Она моргнула. Затем мягко сказала:

— Не очень.

Незнакомец вопросительно приподнял бровь, но промолчал и сам застучал по клавишам компьютерного терминала, делая заказ с видом знатока. Наверное он ветеран боевых действий, который направляется куда-то, и в его пенсионном конверте не так уж много денег. Когда заказ был готов, в окошке заказа загорелся маленький огонек. Елена грациозно скользнула к бару, принесла поднос, пододвинула ему напитки и снова села. Он подвинул ей через стол один из бокалов — легкое вино, а не какой-то из более крепких напитков с более сильным действием.

— Спасибо, — улыбнулась девушка, сделав маленький глоток.

Потягивавший пиво незнакомец пожал плечами и спросил:

— Как тебя зовут?

— Елена.

— Какое красивое имя. А дальше?

Она колебалась. Как правило, работницы этого бара, по соображениям безопасности, не сообщали клиентам свои фамилии. К тому же незнакомец сам еще не представился. Почему же ей так хочется выложить ему всю правду?

— Хрустинова, — негромко сказала девушка. — Елена Хрустинова.

Незнакомец выпрямился и еще больше посерьезнел.

— Я знал в тех местах командира Боло с таким именем.

— О, черт! — выругалась она, пиная себя прямо в метафорический зад. — Да ты же с Джефферсона, не так ли?

— Так и есть, милая. И разозлился до чертиков, потому что не могу попасть домой. В посольстве, — сказал он с неприятными нотками в голосе, — неприемный день, за исключением каждого пятого четверга месяца, приходящегося на четное число.

— Они — кучка вонючек, — согласилась Елена.

— Вонючки? Ха! — Он фыркнул, разрываясь между гневом и весельем.

Она окинула его проницательным взглядом.

— Сколько времени им потребовалось, чтобы понять, что ты ветеран боевых действий? Держу пари, прочитав твою анкету, они отправили твое заявление прямо в унитаз, не так ли? Вооруженные и опасные ветераны — это последнее, что нужно ДЖАБ’е на Джефферсоне.

— Твоей ДЖАБ’е не нравятся солдаты? — Напряженность в его голосе наводила на мысль о том, что, у него должно быть был зажигательный разговор с автоответчиком посольства, который был намеренно запрограммирован на то, чтобы отправлять любых нежелательных спрашивающих в забвение, пока они просто не сдадутся и не перестанут звонить. Впрочем, из его вопроса еще кое-что вытекало.

— Ты давно не был дома, не так ли? — Она пристально посмотрела на него.

— Целую вечность, — ответил он. Боевые тени в его глазах снова вспыхнули адской жизнью.

— Сама вижу, — негромко проговорила Елена. — Сейчас там всем заправляет партия под названием ДЖАБ’а — Джефферсонская Ассоциация Благоденствия. И мой отец ненавидит ее так же сильно, как и я.

— Значит, твой отец Саймон Хрустинов?

— Да, — просто ответила Елена.

— Что ты здесь делаешь? Я полагаю, учишься в колледже на Вишну?

— А что здесь еще делать? — с деланной непринужденностью ответила вопросом на вопрос Елена. Ей пока не хотелось раскрывать перед совершенно незнакомым человеком истинные мотивы, заставившие ее пойти на работу в этот сомнительный бар рядом с космопортом.

Незнакомец внезапно наклонился вперед и взял девушку пальцами под подбородок. Елена чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда он повернул ее лицо к тусклой лампочке, расположенной над столом.

— Да, — негромко проговорил он, словно разговаривая с самим собой. — Совершенно верно…

— Что “совершенно верно”? — отпрянув, возмущенно спросила девушка.

— Она твоя мать, — прошептал он, как будто не слышал ни слова. — Ее нос, ее щеки, даже глаза ее…

— При чем здесь моя мать?! — На этот раз злобные нотки в ее голосе прорвались наружу. Он долго смотрел на нее в замешательстве. Затем откинулся на спинку стула.

— Твою мать зовут Кафари Камара, не так ли? Точнее, Кафари Хрустинова. Она моя двоюродная сестра.

— Двоюродная сестра?! — Елена разинула рот. — Кто ты?

— Эстебан Сотерис. Я завербовался в тот день, когда умер президент Лендан. — ответил мужчина, не сводя глаз с Елены. — С тех пор я ее не видел. Как она? — Он замолчал, увидев выражение ее лица. — О Боже, — прошептал он сдавленным шепотом. — Что случилось?

Хлынули горячие слезы, застигнув ее врасплох. Елена не оплакивала свою мать четыре года. Убедила себя, что слез больше не осталось.

— Они застрелили ее.

— Как “застрелили”?! — прошептал ошеломленный Эстебан. — Кто?! Грабители?!

— Нет. — Слово упало между ними, как удар топора. — Сотрудник полиции госбезопасности. В космопорту. Сразу после того, как она тайком вывезла меня.

Эстебан засверкал глазами, а у него на скулах заходили желваки.

— Где твой отец? — резко спросил он.

— Здесь. То есть дома.

— Здесь? На Вишну? Да что вообще происходит на Джефферсоне?

Елена рассказала своему дяде все, что могла. Страшная правда с трудом укладывалась в сознании ошеломленного Эстебана. Он снова и снова перебивал, требуя разъяснений, пытаясь извлечь достоверную информацию из каждого нюанса ее голоса, языка тела, ее описаний. Она никогда не встречала никого, кто бы так внимательно слушал или извлекал столько информации из не очень связного разговора. Когда она закончила свой самый первый в жизни VSR — потому что именно таково было это чувство, подвергаться перекрестному допросу со стороны этого солдата с холодным взглядом, — он долго сидел, молча сверля жестким взглядом усталых глаз свою опустошенную пивную кружку.

Наконец он поднял на девушку глаза и спросил:

— Сколько космонитов проходит через это место, принося новости из Джефферсона?

— Несколько. Пять, нет, шесть кораблей все еще совершают рейсы. Капитанам не нравится летать на Джефферсон. ДЖАБ’е, — с горечью сказала она, — нечего экспортировать, кроме лжи и беженцев. На ложь ДЖАБ’а не скупится, а вот количество людей, выбирающихся оттуда, невелико. Кроме того, ДЖАБ’а почти полностью разрушила джефферсонскую экономику, и у правительства нашей планеты вообще нету денег на импорт большей части чего бы то ни было. Обычные люди не могут позволить себе ничего внеземного производства. Даже джабовская элита начала сокращать потребление импортных предметов роскоши.

Она залпом опорожнила стакан, совершив акт осквернения марочного вина, но шок от алкоголя, попавшего в горло, придал ей уверенности.

— Мы и сами знаем не все, что происходит дома, но то, что мы знаем, пугает нас до смерти. Мы — я имею в виду других студентов Грейнджеров — начали работать в портовых барах, пытаясь получить информацию. Мы даже обсуждали, как вернуться домой и попытаться хоть что-нибудь сделать для Джефферсона. — Она вырвала салфетку из держателя. — Но нас мало, и какие у нас есть шансы против Боло?

Он хмуро смотрел на нее, пытаясь придумать ответ, когда запищал ее наручный коммуникатор. Елена вздрогнула.

— Я ждала этого сигнала, — дрожащим голосом сказала она. — В доке стоит грузовое судно с Джефферсона. Мы собрались, чтобы встретить его. Я имею в виду, встретиться с экипажем. Они разгружаются уже пару часов. Как только они закончат, они отправятся по барам и ресторанам и будут всю ночь гулять. У нас есть наблюдатель на терминале, который сообщит нам, когда команда сойдет на планету. Этот сигнал был предупреждением о том, что они собираются.

— Сколько вас здесь сегодня?

— Двадцать три. Мы распределились по ближайшим портовым барам и игорным заведениям, и наиболее вероятным ресторанам. Команды грузовых судов обычно не заходят далеко в первую ночь на планете. А по данным начальника порта, на этом грузовом судне большая команда.

— По данным начальника космопорта? Только не говорите мне, что вы, юнцы, взламываете защищенные базы данных?

— Мы не дети, — отрезала Елена.

Он снова протянул руку и нежно провел кончиком пальца по ее щеке.

— О да, маленькая кузина, ты, несомненно, выросла. Девушка с такими глазами, как у тебя, не станет якшаться с сопляками… А ДЖАБ’а за все заплатит. Поверь мне! Они заплатят… И я не единственный ветеран боевых действий с Джефферсона, который пытается вернуться домой. Нас целая группа, и мы проделали долгий путь на военных транспортах и грузовых кораблях через весь Сектор, пытаясь добраться сюда.

Елене и в голову не приходило, что Эстебан не один.

— Сколько же вас?

— Тридцать четыре, на моем грузовом судне. И никто из нас, — добавил он с рычанием, — не смог убедить посольство Джефферсона выдать нам хотя бы туристические визы.

— Ты вооружен? — тихо спросила она.

Он мгновение изучал ее.

— Да, — сказал он наконец. — Не в моих правилах забирать с собой чужую собственность, имей в виду. Но путешествовать вооруженным стало у нас чем-то вроде привычки.

— В каких войсках ты служил?

— В пехоте, — мрачно проговорил Эстебан.

— Наверное, это было страшно… — сказала Елена, неожиданно вспомнив батарею орудий Боло.

— Не то слово, — ответил Эстебан, и на его лице проступили морщины. Его пальцы крепче сжали пустую пивную кружку. — У нас на корабле много ребят, — добавил он отрывистым голосом. — Пехота, десантники, воздушная кавалерия, военно-космический флот. Через пару дней прибывает еще один корабль, на нем нас будет больше. На корабле, на котором я прибыл, не хватило мест для всех. Когда придет второе грузовое судно, там будет еще шестьдесят.

— Итого около сотни опытных бойцов, — размышляла Елена, развлекаясь краткими фантазиями о том, как ударная группа сносит роскошные ворота дворца Витторио Санторини и превращает его в красную пасту на лужайке перед домом. — Когда они прибудут?

Он улыбнулся.

— Нам улыбнулась удача, когда мы начали поиски другого грузового судна. “Звезда Мали” вышла из гиперсветового режима за пару часов до того, как моя группа поднялась на борт “Мальковича”. “Звезда Мали” была указана в расписании начальника порта как следующий корабль, который должен был совершить рейс на Вишну. К счастью, на борту этого корабля служит мой брат, Стефан. Поэтому я позвонил ему, еще когда они пересекали систему, и спросил, скольких из нас они могут взять с собой. Его капитан согласилась взять их всех. Они должны быть здесь через пару дней.

— “Звезда”! — ошеломленно захлопала глазами Елена. — Боже милостивый. Капитан Айдити тайно вывезла меня с Джефферсона на борту “Звезды”.

У Эстебана от удивления полезли на лоб брови.

— Правда? Значит, ты знаешь Стефана?

Она кивнула. Затем опустила взгляд на капли, все еще висевшие на стенках ее пустого бокала.

— Да, но я мало что помню о той поездке, мне было очень плохо.

— Могу себе представить. Хорошо, — задумчиво произнес он, поигрывая пустой пивной кружкой, — расскажи мне о вашей группе. Сколько у вас человек?

— Всего семьдесят. Мы все студенты. Я говорю только о тех, кто твердо решил отправиться на Джефферсон и сражаться. Вообще-то на Вишну гораздо больше студентов Грейнджеров, но многие слишком напуганы, чтобы вернуться.

— Думаю, — сказал ее кузен, встретившись с ней взглядом, — мне давно пора снова встретиться с твоим отцом.

Когда она прикусила губу, он добавил:

— Я полагаю, у тебя где-то здесь припрятана, э-э, гражданская одежда?

Она ухмыльнулась.

— Сзади, за кухней, в раздевалке.

— Когда заканчивается твоя смена?

— Через пару часов. У меня сегодня вечером еще занятия. Я была предусмотрительна, — добавила она с кривой улыбкой, — и не записывалась на ранние утренние занятия.

— Мудрая тактика, — одобрительно кивнул он.

— А еще я зачислена в П.Н.О.К., — начала было Елена, но тут снова сработал коммуникатор, передавший кодом сигнал тревоги. Вместе с ним на улице завыли полицейские сирены.

— О, черт, — злобно выругалась она. — Что-то пошло не так…

Ежи ворвался в бар, зовя ее.

— Елена! Проблемы у ворот!

— Иду! Мне нужно забрать одежду…

— Нет времени! — Он шагал через бар, полный удивленных посетителей. — Просто сбрось эти проклятые туфли и беги.

Эстебан Сотерис поднялся с угрожающим видом. Ежи принял его за недовольного клиента и уже был готов вступить с ним в пререкания

— Он двоюродный брат моей матери, — поспешно сказала Елена, — только что прибыл в порт. Он ветеран пехоты.

Она наконец сбросила обувь, швырнула ее на стол и опрометью бросилась вон из бара.

— Извини, Джек, — крикнула она менеджеру, проходя мимо.

— Я урежу твою зарплату, черт возьми!

— Поступай как знаешь!

Она выскочила за дверь и на улицу. Порталы и погрузочные площадки сверкали огнями, украшенные драгоценными камнями башни вздымались к небу в темноте, высоко над крышами портовых складов, пассажирских терминалов, торговых рядов и сомнительных заведений, которые предоставляли уставшим от космоса экипажам все — от потери сознания от выпивки до горизонтального отдыха в объятиях продажных женщин. Сами космические корабли никогда не входили в атмосферу, вместо этого оставаясь на парковочной орбите, пристыкованными к одной из пяти орбитальных космических станций Вишну. Но грузовые шаттлы сами по себе были огромными кораблями с двигателями большой тяги, способными поднять сам шаттл и несколько тонн груза из порта на орбиту.

Мостовая под босыми ногами Елены была холодной. Ее двоюродный брат проворчал:

— Надень туфли обратно. Здесь ты изрежешь ноги в клочья.

Он держал в руках ее туфли, которые больше не могли похвастаться острыми каблуками. Он срезал их — или, может быть, просто сломал закаленными в боях руками. Она сунула ноги обратно в них и похромала в них дальше. Изуродованные каблуки цокали по бетонной дорожке. По крайней мере, ее платье было достаточно коротким, чтобы не стеснять шага. Они побежали к терминалу. Их обгоняли с воем сирен полицейские автомобили. Над самыми крышами домов, едва не задевая за провода, мчались аэромобили скорой помощи.

Елена бежала ноздря в ноздрю с Ежи, а Эстебан замыкал арьергард. Они как раз добрались до терминала, когда беспорядки выплеснулись на улицу. Это была драка. Большая. Присмотревшись, Елена разглядела в толпе знакомые лица. Она узнала нескольких джабовских юнцов и поняла, что происходит. Учившиеся на Вишну дети высокопоставленных членов ДЖАБ’ы взяли за правило “ставить на место” грейнджеров. Особое рвение при этом проявляли те, которые пробыли на Вишну совсем недолго. Она слышала разговоры в кампусе, что они собираются встречать прибывающие с Джефферсона корабли, чтобы “бить морду прилетающих на них зайцами свиноводам”. Они хотели показать грейнджерам, что те все еще граждане четвертого сорта и должны проявлять почтение к ДЖАБ’е даже на этой планете, если их беспокоит участь оставшихся на Джефферсоне родственников.

Судя по всему, на только что прилетевшем с Джефферсона корабле действительно были “зайцы”. Причем не один и не два, а целые сотни. Их появление ошеломило Елену до самых подошв ее изуродованных ботинок. Люди, высыпавшие на улицу, были такими худыми, их мускулы такими истощенными, что казалось, будто они наблюдают за армией сражающихся скелетов. Ошеломленная Елена, замешкавшись, замерла на месте и тут же оказалась в центре свалки.

Под вой полицейских сирен на Елену бросилась девушка с полными ненависти безумными глазами. Девушка корчилась и извивалась так, словно в нее вселились бесы, и старалась выцарапать Елене глаза скрюченными пальцами. Впрочем, Елена использовала один прием, и впечатала ее в ближайшую стену. Потом Елена увернулась от кулаков толстого парня с желто-зеленым джабовским значком на груди. Годы праздности и обжорства сделали его медлительным и неэффективным. В следующий момент он отлетел под колеса машин, отчаянно тормозивших, чтобы не врезаться в растекавшуюся по всей улице толпу.

Через пару минут перепуганные студенты джабовцы поняли, что явно не рассчитали свои силы, и бросились наутек, спасая свою шкуру от беженцев, которые явно жаждали их крови. Мужчины и женщины преследовали их, как обезумевшие от крови гончие. Толпа увлекла за собой и высокого истощенного мужчину, на лице которого вместо глаз зияли обожженные впадины. Он наткнулся на Елену, ухватился за ее плечи и тут же вцепился ей в горло.

— Я Грейнджер! — заорала Елена.

Он изрыгал проклятия, пытаясь сдавить ее горло.

— Ты, черт возьми, слишком толстая, чтобы быть Грейнджером, маленькая лживая сучка!

— Я студентка! Я тут просто учусь!

Она не хотела причинять ему боль. Ужасные, запавшие раны на его лице, покрытые струпьями и еще не зажившие, были немым свидетельством того испытания, которое он уже перенес. В этот момент вмешался Эстебан, оторвавший от горла девушки руки слепого, который через мгновение уже лежал на асфальте.

— Убирайся отсюда! — рявкнул он девушке. — Шевелись, черт возьми!

Она попыталась. Только для того, чтобы обнаружить, что путь перекрыт портовой полицией Вишну. Они не выглядели удивленными. О, черт… Черт возьми, теперь папа все узнает! По правде говоря, Елена боялась отца гораздо больше полиции.

V

Вид моего потрепанного боевого корпуса и изодранных гусениц делает нанотатуировку Фила серой от шока.

— Святой зассанец Иосефат[37]…

— Мне необходим ремонт. У нас нет необходимых запасных частей.

— Ни хрена себе, — бормочет Фил, вытирая лицо обеими руками. Они дрожат. Я не чувствую запаха алкоголя, а привычки Фила не включают химические вещества для отдыха. Поэтому я объясняю дрожание его рук стрессом, поскольку он сталкивается с ремонтными работами, которые выходят далеко за рамки его возможностей. — Вот черт… С чего же начать?.

— Я передам подробный перечень повреждений и деталей, необходимых для их устранения.

— Давай… — бормочет он. — Я собираюсь взять вилочный погрузчик, чтобы возить звенья гусениц. Не знаю, хватит ли тех, что мы получили на прошлой неделе. — Он с несчастным видом смотрит на мою изодранную центральную гусеницу и голые ведущие колеса по левому борту. — Чем же они тебя так?

— Шестью мобильными 10-сантиметровыми “Хеллборами”.

— Шестью?? Откуда у них такая огневая мощь? Я не видел в новостях сообщений о кражах. — Выражение его лица становится хмурым. — Хотя ДЖАБ’а не рассказывает нам и половины того, что происходит большую часть времени, так что это не удивительно.

— Со времен инцидента у Барренского утеса не было ни одной кражи.

— Тогда где они их взяли?

— Очевидно, что восстание нашло внеземной источник снабжения.

— Это нехорошо.

— Да, это так.

Фил не дает дальнейших комментариев. Он запускает мощный автопогрузчик, без которого ему даже не приподнять звенья моих гусениц, и приступает к трудоемким операциям по их замене. Грохот подъемника и лязг вставляемых на место звеньев эхом отдаются в непрочном ремонтном ангаре с его тонкими металлическими стенами и еще более тонкой крышей. Шипение и стон пневматических домкратов и сборочных узлов побуждают Фила надеть средства защиты органов слуха. Даже при наличии нужных инструментов ставить на место и соединять отдельные звенья очень трудно, это изнурительная работа, требующая большого количества пота, осторожных нажатий на рычаги управления и специального отбойного молотка для крепления рычагов, который торговый консорциум “Таяри” изготовил в соответствии с предоставленными мной спецификациями.

Ремонтные работы требуют, чтобы я двигался вперед и назад небольшими шагами, чтобы обеспечить доступ ко всей окружности моих гусениц. Фил молчит на протяжении всего процесса, что является необычным, поскольку обычно он болтает и материться без умолку, пока выполняет любую обычную работу.

После семи часов и двадцати трех минут, проведенных в тишине, я задаю вопрос.

— Тебя что-то беспокоит, Фил?

Мой техник, занятый отбойным молотком и штифтами линча[38], не отвечает. Я жду паузы в фоновом шуме. Когда он заканчивает работать отбойным молотком по рычагу, который он устанавливает, я пробую еще раз.

— Фил, ты сегодня какой-то странный. Что-то не так?

Он делает паузу, оглядывается вокруг, чтобы найти мой ближайший модуль визуального сенсора, и, похоже, взвешивает риски, связанные с высказыванием того, что у него на уме. Наконец, он решает ответить.

— Да, что-то не так.

Поскольку он не продолжает, я задаю наводящий вопрос.

— Что именно?

— Да вот сын Марии… — мнется он.

— Который именно? Тот, который подсел на герыч, тот, которого в целях перевоспитания обучают плести корзины, или тот, которому нужны для школы очки?

— Откуда ты все это знаешь? — Фил хмуро смотрит на мою сенсорную капсулу.

— Ты мой техник. Твоя семья является важным фактором твоей эффективности как техника, которому поручено поддерживать меня в надлежащем рабочем состоянии. Следовательно, кризис в твоей семье влияет на мою миссию в целом. Я слежу за событиями в их жизни в качестве обычной меры предосторожности.

— Вот как… — Немного подумав, Фил решил не обижаться. — В этом есть смысл. Да, дело в старшем сыне Марии — Джулио. Он подсел на наркоту, его уволили и все такое, но он неплохой парень. Понимаешь? Во всяком случае, у него доброе сердце, и он очень переживал, когда его вытурили. Он даже сам пошел в наркодиспансер на нашей улице и попросил врачей о помощи. Знаешь, он старается изо всех сил, а еще помогает по дому, присматривает за малышами, чтобы Мария могла время от времени отдыхать.

— Это не похоже на повод для беспокойства.

— Повод действительно не в этом, — сокрушенно покачав головой, объясняет Фил. — Проблема в том, что он исчез. Прошлой ночью. Он пошел за нашим пайком в распределительный центр, и так и не вернулся домой. Мария не спала всю ночь, она просто места себе не находит. Видишь ли, произошел еще один голодный бунт, и мы не можем выяснить, был ли он в нем уличен, не пойдешь же спрашивать у пэгэбэшников — это последние люди, лучше не попадаться им на глаза, по любой причине, — а обычные копы не говорят, кого арестовали, а кого нет. Если он не вернется домой, Мария просто сойдет с ума.

Я быстро просматриваю базы данных правоохранительных органов и материалы уголовного суда, включая основные файлы ПГБ. Они не знают, что я могу их читать. Продовольственный бунт, который произошел в Распределительном центре номер Пятнадцать, вспыхнул, когда я был вовлечен в бой. Беспорядки привели к двадцати трем смертям, ста семнадцати тяжело раненным гражданским лицам, которые в настоящее время находятся в отделении интенсивной терапии, и четырем тысячам тремстам двенадцати арестам, произведенным подразделениями ПГБ.

Племянника Фила нет в списке погибших и раненых. Он числится среди арестованных. Я объясняю Филу суть дела.

— Джулио был полицейской облавой как бунтовщик. Он был арестован, доставлен в следственный изолятор в Имоне, признан виновным в мятеже и заговоре с целью попытки уничтожения жизненно важных продуктов питания и приговорен к пожизненным исправительно-трудовым работам в Катале. Он был отправлен с тюремным конвоем сегодня в ноль три часа ноль ноль минут и будет отбывать свое заключение на каторжных работах в шахтах района “Чертовы рудники”.

Фил окаменел. Он даже не дышит двадцать три и девять десятых секунды. Его нано-татуировка приобретает сероватый оттенок, как и его кожа.

— Но… но… — запинаясь, пробормотал он. — Но это неправильно! Это несправедливо! Джулио не террорист Грейнджер. Он же ребенок… В прошлом месяце ему исполнилось пятнадцать. О Боже, это убьет Марию, это просто уничтожит ее! Как, черт возьми, я смогу сказать ей что-то настолько ужасное?

Фил конвульсивно сжимает и разжимает кулаки, его дыхание прерывается. Я не знаю ответов на его вопросы.

— Мне надо идти! — внезапно говорит он. Он кладет отбойный молоток и слезает с моей левой гусеницы.

— Фил, куда ты направляешься?

Он не отвечает. Это нехороший знак.

— Фил, мне все еще требуется серьезный ремонт.

Он на мгновение замирает в дверях моего импровизированного ангара, маленькая и сердитая фигурка на фоне яркого дневного света, льющегося с улицы, где на улицах правят отряды ПГБ. Он смотрит прямо в ближайший к нему визуальный сенсор.

— Ну вот и хорошо, — загадочно бормочет он, разворачивается на каблуках и уходит.

Я не знаю, что и думать об этом, кроме разочарования из-за того, что срочно необходимый ремонт только что был отложен, по меньшей мере, до конца сегодняшнего дня. Мне становится не по себе, когда Фил садится в свою машину и с ревом уезжает куда-то по улицам новых трущоб, поглотивших руины базы “Ниневия”. Я не знаю, куда он направляется. И подозреваю, что всем участвующим лицам будет неприятно, когда он туда доберется. Я сижу в одиночестве, почти как беспомощный младенец, ожидая, когда кто-нибудь меня починит. Я жду весь день. Наступает ночь, а мой механик все еще не вернулся. Медленно тянутся часы, но по-прежнему нет никаких признаков возвращения Фила. Я начинаю беспокоиться.

Если Фил не вернется, чтобы закончить хотя бы самый срочный ремонт, мне придется обратиться к Сару Гремиану, чтобы попытаться ускорить ситуацию. Это не самый привлекательный выбор. Однако я должен восстановить подвижность, а я не могу сделать это без специалиста. Я все еще жду, а рассвет уже окрасил облака на небе багровым пятном, предвещающим плохую погоду. Спутниковые снимки подтверждают это. Сегодня на Мэдисон и пойму реки Адеро должен обрушиться сильный шторм, но сейчас непогода волнует меня меньше всего. Я стою в ангаре и думаю то о ремонте, то о новых ударах повстанцев.

Если схема нападений сохранится, то сегодня в Мэдисоне прогремят новые взрывы, а бунтовщики воспользуются плохой погодой, чтобы вывезти людей и боеприпасы. Офицеры ПГБ наглядно продемонстрировали свою готовность уклоняться от большей части своих обязанностей по поддержанию порядка в плохую погоду. Командир повстанцев слишком проницателен, чтобы упускать такие возможности, не воспользовавшись ими в полной мере.

Я начинаю поиск своего механика. Его наручный коммуникатор запрограммирован реагировать на мой сигнал, перекрывая любые другие передачи, которые он может в это время осуществлять, но он не отвечает. Это приводит в замешательство. Я предполагаю, что Фил, возможно, напился в стельку и не в состоянии ответить. Я намереваюсь запустить трассировку, чтобы точно определить текущее местоположение его наручного коммуникатора, когда тяжелый грузовой автомобиль с десятиметровым полуприцепом подъезжает к обочине перед моим импровизированным ангаром и передвижным трейлером, который стал резиденцией Фила. Грузовик тормозит, останавливаясь так, что я могу заглянуть в кабину, но обзор полуприцепа в значительной степени ограничен трейлером моего механика. Водитель фуры выключает двигатель, вместо того чтобы заехать на стоянку технического обслуживания. Несомненно, он не желает подъезжать еще ближе к моему ангару, чтобы я не открыл огонь

Я прекращаю поиски Фила и полностью сосредотачиваюсь на этом грузовике и его пассажирах. Две женщины и четверо мужчин выходят из кабины и пешком приближаются к моему ангару. Всем шестерым чуть за двадцать, судя по их гладким лицам, неоновым волосам, стильной одежде, нано-татуировкам и украшениям для губ. Женщины носят дорогие нано-туфли с огненным свечением на высоких каблуках, популярные сейчас среди жительниц Джефферсона. Эти туфли так же непрактичны, как и их облегающие платья, предназначенные для чего угодно, кроме светских раутов. В лучах раннего утреннего солнца туфли переливаются ярким опаловым блеском.

Ни они, ни сопровождавшие их мужчины не одеты как солдаты или полицейские. Они не похожи на торговцев, и их украшения указывают на то, что они принадлежат к низкому социальному классу. Мне остается только гадать, кто они такие и зачем они подогнали к моему ангару огромный фургон. Незнакомцы уже совсем рядом с моими дверями, и им виден мой потрепанный боевой корпус. Выражение их лиц колеблется между страхом и изумлением. Поскольку я не знаю, кто они, и я должен остерегаться нападения повстанцев, я перехожу в полную боевую готовность.

— Не двигаться. Вы вторглись на территорию военного объекта с ограниченным доступом. Немедленно назовите себя, или я открою огонь.

— Кто это сказал? — спрашивает один из парней, ошарашенно оглядываясь в поисках владельца голоса.

Одна из женщин рявкает:

— Машина, идиот! Ты что, не слушал лекцию, которую они прочитали нам прошлой ночью? Он говорит и даже думает. Лучше, чем умеешь ты, тупоголовый болван.

Парень, которому адресовано это язвительное замечание, решил огрызнуться:

— Следи за своим языком, твердолобая сука! Ну и что, что я — дурак… — Когда его спутники разражаются насмешливым смехом, его нано-татуировка вспыхивает красным. — То есть я не такой дурак, каким кажусь, — бормочет он, исправляя утверждение, которое кажется до боли точным.

Я прерываю их спор.

— Назовите себя немедленно. — Я подчеркиваю требование, направляя на них свои передние противопехотные пушки. Кажется, хоть это привлекло их внимание. Нано-татуировка самоназванного дурачка из красной становится серой.

— Он будет стрелять! — завопил он и опрометью бросился под прикрытие грузовика, не понимая, что с таким же успехом можно прятаться от моего оружия за картонной ширмой.

— О, заткнись и тащи свою татуированную задницу обратно. — Женщина, отдающая все комментарии и команды, очевидно, является назначенным руководителем этой группы. Она оборачивается и смотрит на меня. — Мы твоя новая команда технического обслуживания. Мы пришли, чтобы тебя чинить. Ты что, не рад? Ты должен быть счастлив, потому что ты выглядишь как кусок дерьма, который нужно починить. Я даже отсюда это вижу.

— Вы не являетесь уполномоченным специалистом.

— О, может еще на помощь позовёшь? — Огрызается женщина, глядя на меня снизу вверх и уперев руки в бедра. — Дай угадаю, Сар Гремиан не предупредил тебя, что нас назначили, да?

Очевидно, Сар Гремиан имеет склонность посылать обслуживающий персонал в мой ангар, предварительно не уведомив меня.

— Я не получал никаких сообщений ни от Сара Гремиана, ни от президента Санторини. Не двигайтесь. Я запрошу администрацию президента.

Она и остальные ждут, пока я отправлю запрос на VSR Сару Гремиану.

— Подразделение SOL-0045, запрашивает VSR. Шесть гражданских лиц без разрешения попытались проникнуть в мой ангар технического обслуживания. Пожалуйста, подтвердите их утверждение о том, что они были приставлены ко мне в качестве ремонтных техников.

— Это твои новые механики. Доволен? — отвечает Сар Гремиан, не снисходя до появления на экране.

— Где Фил Фабрицио?

— Его нет. Мы направили к тебе целую команду с приказом привести тебя в порядок как можно быстрее.

Это несколько успокаивает.

— Понятно.

Я заканчиваю передачу и выхожу из режима боевой готовности.

— Назначенный президентом пресс-секретарь Сар Гремиан уполномочил вас произвести ремонт. Моя самая срочная потребность — замена гусениц.

— Ни хрена себе, — отвечает говорливая девушка, уставившись на мои голые ведущие колеса и разорванную центральную колею. — Ладно, народ, давайте посмотрим, посмотрим, чем тут можно поживиться!

Я нахожу эту формулировку странной. Команда ходит по моему ремонтному цеху, рассредоточившись и заглядывая в каждый контейнер, кладовку и стеллаж, которые Фил заполнил украденными где-то инструментами, запасными частями и высокотехнологичным оборудованием. Никто из них не потрудился назвать себя по имени, поэтому я фиксирую идентификационные сигналы их наручных коммуникаторов и запускаю фоновое зондирование, несмотря на утверждения Сара Гремиана о том, что им разрешено находиться здесь.

Все шестеро — недавние выпускники того же профессионального технического училища, в котором учился Фил Фабрицио. Их итоговые оценки из ПТУ показывают средний балл на двадцать девять процентов ниже, чем полученный Филом Фабрицио при его выпуске. Самоназваный “дурак” с пылающей нано-татуировкой вообще с огромным трудом получил аттестат. Его лучший результат на пятьдесят девять процентов ниже, чем худший результат Фила в том же ПТУ.

Я не нахожу это обнадеживающим.

Во время исследования члены команды восклицают на грубом местном наречии, выражая искренний восторг по поводу сокровищницы высокотехнологичных инструментов и запасных частей, которые они обнаруживают. Моя шаткая надежда в их способности справиться даже с простейшим ремонтом существенно падает, когда они начинают демонтировать сложные процессорные модули и диагностическое оборудование, которое вообще бесполезно для устранения повреждений гусениц. Я как раз собираюсь указать им на это, когда они начинают подтаскивать к дверям тележки с моим снаряжением.

Ответственная женщина говорит:

— Фрэнк, пойди заведи свой грузовик, ладно? — Скомандовала грозная девушка. — Разверни его и подай задним ходом к дверям. Нет смысла вручную вытаскивать все это барахло на улицу, когда мы можем грузить его прямо отсюда.

Фрэнк ухмыляется и бежит трусцой к грузовику. Их намерения проясняются. Они планируют украсть столько, сколько смогут унести. Я заявляю официальное возражение.

— Вы не уполномочены вывозить государственную собственность с этого объекта.

Командирша отвечает лающим смехом, грубым и скрипучим.

— Собираешься протестовать против назначенных правительством? Как насчет, чтобы просто посидеть тихо и позволить нам делать то, ради чего мы сюда пришли.

Я снова связываюсь с Саром Гремианом.

— Предоставленные вами технические специалисты мне не подходят.

— Эти техники — блестящие выпускники своего профессионального училища. Каждый из них — первоклассный специалист. Я лично просмотрел каждое из их досье.

— Вы беседовали с ними лично?

— Ты думаешь, у меня есть время встречаться с каждым пэтэушником на Джефферсоне? Да и зачем мне это? Их результаты тестов и лояльность безупречны. Они — лучшее, что у нас есть, так что справляйся.

— Это явно ложное утверждение.

— Что? — Ожесточенное, изрытое язвами лицо Сара Гремиана бледнеет от ярости. — Как ты смеешь называть меня лжецом?

— Я просто констатирую факт. Выпускные баллы Фила Фабрицио из той же профессионального технического училища были в среднем на двадцать девять процентов выше, чем совокупные баллы этих шести техников. С тех пор он приобрел большой практический опыт. Большую часть последних четырех лет он провел изучая предметы, далеко выходящие за пределы программы своего училища. Фил Фабрицио явно более способный, чем любой из этих шести человек, которых вы отправили в мой ангар. Следовательно, ваше заявление неточно. Как скоро Фил сможет вернуться для проведения срочного ремонта?

— Никогда! — заорал президентский советник. — Ты что, меня не слушаешь?! Фила Фабрицио нет! И забудь о нем. И мне насрать, нравятся тебе новые механики или нет.

— Это не вопрос моих симпатий или антипатий. Они не способны выполнить даже простейший текущий ремонт. Они даже не продемонстрировали намерений попытаться. Мы столкнулись с серьезной ситуацией, которая должна быть решена немедленно. Я получил достаточно повреждений и выведен из строя до тех пор, пока не будет произведен ремонт…

— Не скармливай мне дерьмо, машина! Ты добрался до своего сарая, не сломавшись. И не думай, что сможешь уклониться от выполнения своей работы. Мы тут готовимся к крупной кампании против сил повстанцев, и ты будешь в ней участвовать. Так что заткнись и позволь твоим новым механикам делать свою работу.

— Вот эту работу вы имели в виду? — Я подключаю Сара Гремиана к системе видеонаблюдения в режиме реального времени и показываю мародерство новой команды механиков. — Они слишком заняты кражей всего, что могут увезти, и не беспокоятся о каком-либо ремонте.

— Вот черт!

Я испытываю прилив удовлетворения от возмущения на лице Сара Гремиана. Я пользуюсь ситуацией, чтобы передать графические изображения своих боевых повреждений, используя свои внешние видеодатчики.

— Возможно, вы не знали об уровне моих повреждений. Я в небоеспособном рабочем состоянии. Я еде передвигаюсь с максимальной скоростью ноль целых пять десятых километра в час. В дополнение к квалифицированному специалисту, — я намеренно подчеркиваю это слово, — вы должны приобрести соответствующие запасные части для устранения наиболее серьезных повреждений, начиная с гусениц и узлов связи и заканчивая поврежденными системами вооружения, абляционной броней и сенсорными матрицами.

— Фабрицио доложил мне, что у тебя полно запчастей.

Я передаю Гремиану чертеж моего корпуса, точно определяя нанесенный мне урон. Изображение переливается злобными красными и янтарными сигнальными огнями. Я также передаю официальный перечень имеющихся в наличии запасных частей, в котором зияет множество пробелов, особенно в разделе высокотехнологичных процессорных блоков и матриц датчиков.

— Имеющихся запчастей не хватит, чтобы починить все мои повреждения. Самая срочная потребность — замена гусениц, а для их ремонта не хватает штифтов линча и втулок. Самая серьезная потребность — это повреждение поворотного кольца моей задней башни с “Хеллбором”. Оно получило катастрофическую трещину, которая делает оружие неработоспособным, поскольку я не могу стрелять из “Хеллбором” без риска потенциального риска оторвать его с корнем от обратного выброса плазмы.

— Есть еще плохие новости? — Спрашивает Сар Гремиан напряженным и язвительным тоном.

— Да. Запчасти, необходимые для устранения упомянутых повреждений, отсутствуют. Филу Фабрицио приходилось где-то их добывать, чтобы поддерживать меня в рабочем состоянии, устраняя повреждения, нанесенные снайперами Грейнджеров и террористами-смертниками. Не могу сказать вам точно, где Фил их брал, но думаю, что там, где они плохо лежали. К сожалению, запчасти, необходимые для устранения большей части указанных повреждений, вообще отсутствуют на Джефферсоне. Более того, Фил Фабрицио — единственный человек на Джефферсоне, который хоть немного знаком с моими системами, включая знания о подручных приспособлениях и деталях, которые могут быть совместимы, а могут и не быть совместимы со мной. Следовательно, любого нового механика, который будет продолжать меня чинить, ждет множество неприятных сюрпризов. Поэтому необходимо срочно найти его и вернуть сюда, чтобы приступить к работе.

— Фила Фабрицио, — ледяным тоном заявляет Сар Гремиан, — нет и не будет. Он останется там где он есть. И у меня нет времени копаться в списках и чертежах. Хочешь, чтобы тебя починили? Пришли мне подробный список запчастей.

Он прерывает связь.

Наверное, из-за боевых повреждений я туго соображаю, поскольку потребовалось так много времени, чтобы до меня дошел смысл слов Сара Гремиана. Фила “нет и не будет”, потому что с ним случилось что-то неприятное. Я просматриваю базы данных правоохранительных органов и нахожу то, что искал, в отчете о задержаниях ПГБ, зарегистрированном примерно через два часа после его внезапного бегства из моего ремонтного ангара. Официальными обвинениями являются ”негативные публичные заявления политического характера“ и "пропаганда насильственного свержения правительства”.

Я предполагаю, что гнев Фила по поводу судьбы его племянника вылился в громкую и публичную жалобу всем, кто был готов ее выслушать. Винтики судебной машины на Джефферсоне крутятся быстро. Фил уже в исправительно-трудовом лагере “Каталь”. По крайней мере, племянник и дядя будут вместе, хотя я подозреваю, что они найдут в этом мало утешения.

А для меня вообще нет никакого выхода. У меня нет запасных гусениц и нет техников, достойных этого названия. У меня нет запасных частей для ремонта поврежденного и разрушенного оружия. Никакой помощи ни с чьей стороны — даже командования Сектора — и моего единственного оставшегося “друга” отправили в лагерь перевоспитания, где диссидентов содержат как животных, на голодном пайке, пока они не умирают от истощения, после чего их утилизируют, обычно в неглубокие рвы и запахивают бульдозерами.

Я чувствую себя ответственным за заключение Фила под стражу, и не только потому, что я раскрыл местонахождение его племянника, но и потому, что своими беседами с ним возбудил в нем неприязнь к ДЖАБ’е и ее руководителям. Несмотря на все его недостатки, мне нравится Фил Фабрицио. Я понимаю, что теперь ничем не могу ему помочь, и от этого чувствую себя особенно одиноким. Я хотел бы…

Нет. Желания — удел людей.

Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на своих сиюминутных трудностях. Фрэнк разворачивает грузовик и медленно и осторожно пятится к моему открытому ремонтному ангару. Другие техники продолжают перетаскивать награбленное к дверям, готовясь загрузить скудное содержимое моего склада для продажи ближайшему торговцу на черном рынке. Поставив грузовик задним бортом вплотную к дверям, Фрэнк выключает зажигание и соскальзывает на землю.

— Я вернусь через минуту, — бодро говорит он. — Мою шляпу унесло в окно.

Остальные пожимают плечами и заканчивают нагружать последнюю тележку, которая стоит за предыдущей, заблокировавшей дверной проем. Фрэнк проворно направляется к улице, исчезая за углом трейлера Фила. Семь секунд спустя я еще раз замечаю Фрэнка на улице. Он уже далеко за дальним концом трейлера, улепетывает на максимальной скорости. У меня как раз достаточно времени, чтобы почувствовать струйку тревоги в моем центре оценки угроз. Затем вороватые техники открывают задние двери грузового трейлера, и все становится ясно.

Октоцеллюлозная бомба взрывается буквально у меня перед носом. Меня поглощает море огня. Ударная волна, эквивалентная ядерной бомбе, сбивает меня с ног. Меня вышвыривает сквозь заднюю стену, которая просто перестает существовать. Я осознаю, что отключаюсь, осознаю, что устаревшие, уворованные где-то Филом процессоры и восстановленные на коленке соединения, ломаются под воздействием сотрясения, отрывая вместе с собой кусочки моего бодрствующего разума.

Боль от перегруженных датчиков так сильно потрясает мою психотронику, что я отступаю в свой центр выживания. Теряя сознание, я проклинаю собственную глупость.

И Фрэнка, который только что убил меня.