Отец встал от обеденного стола и зашаркал к окну, чтобы взглянуть на темное кладбище. Он не проронил ни слова, пока Эмили рассказывала ему и сестрам о сегодняшнем походе в обществе Керзона в северные пустоши, к непредсказуемо появляющемуся храму, что, естественно, вынудило рассказать и о прошлогоднем посещении того же места.

Когда она закончила, он еще долго молчал, а потом тихо сказал:

— Я ведь просил тебя остаться сегодня дома. Если уж ты отказываешься повиноваться, то делаешь это… с эпическим размахом. — Не поворачиваясь к дочерям, он поднял руку. — Но именно я вложил эту мысль тебе в голову. Я не должен был рассказывать вам о том, что сделал сорок с лишним лет назад, сойдя в Честере с корабля из Ирландии. Надеюсь, — добавил он чуть слышным шепотом, — я не обрек проклятию нас обоих.

— Вы никоим образом не подтолкнули меня к этому, — ответила отцу Эмили. — О том, что это была Минерва, я узнала лишь после первого визита к ней.

Все также не глядя на дочерей, Патрик сжал кулак.

— Но она-то узнала тебя — и отметила тебя сегодня! — из-за меня.

— И дала мне ответ.

Эмили вернулась в общинный дом часа через два после заката. Керзон попрощался с нею возле черного хода, сказав, что не станет вмешиваться в ее разговор с родными, а отец настоял на том, чтобы она подкрепила силы тарелкой горячей овсянки и чашкой чая и лишь после этого присоединилась к нему и сестрам в гостиной. Брэнуэлл как раз собрался подняться к себе в спальню и был весьма недоволен, когда Эмили остановила его и довольно долго рассматривала его левую руку. Он изумился, увидев свежий порез на месте старого шрама — в отличие от сестры, которая вовсе не удивилась этому.

У Энн тоже обнаружился порез на левом указательном пальце, и она подумала, что порезалась, когда чистила картошку сегодня, под вечер.

— Ответ! — громко сказала Шарлотта. — Я сказала бы: проклятие.

Она сидела рядом с Энн у стола, а Эмили раскинулась на зеленой кожаной кушетке у дальней стены, подле горящего камина. Хоть она и уверяла всех, что прекрасно себя чувствует, на самом деле она сильно вымоталась; у нее ныли и ноги, и плечи.

Патрик покачал головой и все же повернулся к Эмили.

— Этот ответ не приемлем. Если бы я знал, что ты решилась — столь неразумно! — обратиться к ней, я настоял бы на том, чтобы пойти с тобою. Да, хоть это и смертный грех. Я мог бы найти для нее нужные слова.

Ночь разорвал отдаленный гром.

У Эмили перехватило дыхание, и она заморгала, сдерживая подступившие от усталости слезы. Перед лицом угрозы его детям, думала она, он забывает, что ему семьдесят лет и он слаб, — и понятия не имеет о существе, с которым столкнулись мы с Керзоном. Ему следовало час назад завести часы и лечь спать.

Энн тоже явно разволновалась. Она глубоко вздохнула и выдохнула, видимо, опасаясь, что ее голос сорвется, и лишь потом заговорила:

— Ты сказала: отрицающий огонь, очищающий огонь… Я полагаю, он должен гореть в пещере фейри, чтобы отменить расписку в кровном долге, которую мы там оставили, и даже уничтожить все ее атомы, которые еще могли сохраниться на этом камне. — Она пососала порезанный палец.

— И тогда никто не сможет предъявить свои права на владение нами, — продолжила Эмили, — ни до, ни после нашей смерти.

Шарлотта открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Энн опустила руку и выпрямилась на стуле с таким видом, что она промолчала. Энн же сказала:

— Лишиться привилегий. Это совершенно ясно. Но как вы думаете, что ваша богиня имела в виду под жертвой в виде вожделенного урожая, от которого нам придется отказаться?

Да, подумала Эмили, насчет привилегий все ясно. За семнадцать лет, прошедшие с тех пор, как Энн, Брэнуэлл и я сделались заметными для голодных призраков, мы обрели также и неестественную неуязвимость от последствий их внимания, но за это Валлиец получил основания для притязаний на нас трех. И сейчас, учитывая эти семнадцать лет, мы получили цель: свести на нет эту сделку, навязанную благодаря нашему неведению.

На протяжении этих украденных лет мы сочиняли стихи, прозу…

— Если вспомнить о Каине и Авеле… — сказала она.

Патрик нахмурился.

— Это совершенная бессмыслица. У вас, девочки, нет ровно ничего.

Взгляд Шарлотты давно уже быстро бегал между отцом и сестрами, и сейчас она не выдержала.

— А как быть с тремя смертями? Или вы все каким-то образом позабыли об этой части… предсказания языческого оракула?

Патрик лишь потряс головой и что-то невнятно пробормотал.

Эмили ждала, когда же отец или Шарлотта дойдут до этого очевидного момента. Сейчас она откинула голову и закрыла глаза.

— И это случится с той же неизбежностью, с какой ночь сменяет день, — сказала она. — Мы утратим свою особую защищенность, а вот наша исключительная уязвимость останется.

Она уставилась на свои исцарапанные руки, не желая ни с кем встречаться взглядом. Энн и Шарлотта пересказали ей то, что Керзон говорил прошлой ночью: «Как только вы открываетесь для их внимания, они перестают быть несуразными созданиями, которые плавают по-над кладбищем и способны лишь пугать людей, неожиданно вытягивая воздух из их легких; некоторые из них, те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил».

— Пресловутое истощение, — гневно воскликнула, кивая, Шарлотта, — причиняемое «тонко устроенными» призраками!

— Постепенно, — напомнила ей Эмили, — и к тому же непременно найдутся способы держать их на расстоянии.

— Насколько хватит этих способов? — вопросила Шарлотта. — На год?

— О, — сказала Эмили со слабой улыбкой, — я бы сказала, куда дольше. Может быть, вдвое дольше.

— Ну почему я в тот ужасный день не привязала вас всех троих к кроватям?! — Шарлотта поерзала, устраиваясь поудобнее. — Когда ты завтра уйдешь со своим другом?

— Строго говоря, он мне не друг. Уйдем рано утром. А сейчас всем нам необходимо поспать.

— Я пойду с тобою.

— Ты и Энн останетесь дома, с папой. И Брэнуэллом.

— Нет, — сказал отец, отодвинув стул. — Я не допущу этого. Никто из вас не покинет этого дома до тех пор, пока…

Эмили заставила себя сесть прямо.

— «Пока» что, папа? Пока Валлиец не вытеснит Брэнуэлла из всего его тела, а не одной лишь левой руки? Пока Алкуин Керзон не встретит почти неизбежную кончину, пытаясь не дать второй половине Валлийца восстать из ее разбитой гробницы и не позволить двуединому дьяволу слиться воедино?

Патрик начал было подниматься со стула, но тяжело опустился на сиденье.

— Сегодня Джон Браун закончил изготовление новой плиты, точно скопировав огамические знаки, и положил ее поверх старой, расколотой. — Он говорил тихо и с необычным для него раздражением. — Старый камень сдерживал чудовище полтора века…

Вышедшая из кухни Табби зашаркала ногами в прихожей, вошла в гостиную и поставила на стол чайник с горячим свежезаваренным чаем.

— Пока оно без башки было, — заметила она.

— Какой еще башки? — удивился Патрик.

Сестры еще полчаса рассказывали отцу о черепе, который Эмили уничтожила в прошлом году, и новой голове, которую привезла сюда миссис Фленсинг, а увез ее сообщник… предварительно убив саму миссис Фленсинг и, вероятно, поместив призрак убитой в голову в качестве местоблюстителя. (За это время Табби дважды выходила в кухню заваривать чай.)

— Возможно, голова окажется в Хоуорте уже завтра вечером, — сказала Эмили.

На всем протяжении рассказа их отец смотрел в пламя камина и лишь сейчас поднял голову.

— Местоблюстителя?..

— Собственного духа того существа, — пояснила Энн, — которое в настоящее время заперто, безголовым, под камнем.

— Ему нужна подходящая голова, — сказала Эмили, и миссис Фленсинг раздобыла где-то свежую.

— Что я слышу в своей гостиной?! — сказал Патрик, покачав головой. — Головы для безголовых дьяволов, богини в языческих храмах!.. — Он обвел взглядом всех трех дочерей по очереди. — Вам никогда не приходило в голову… обеспокоить меня какой-то из этих проблем?

— Нет, — без всякого выражения ответила Эмили.

— Вы были слепы, — сказала Шарлотта.

— А потом уехали на месяц в Манчестер, — добавила Энн.

— И к тому же я стар. — Он пожал плечами и наконец-то поднялся со стула — чтобы отступить на шаг и опуститься на колени. — Завтрашняя ночь, очевидно, выдастся напряженной, — сказал он. — Сейчас мы все вознесем молитву Господу, а потом отправимся в постели.

Сестры отодвинули стулья. Эмили твердо решила простоять на коленях столько времени, сколько Патрик сочтет нужным молиться, ничем не выдавая боли в усталых ногах.

— Помолимся еще и за то, чтобы завтрашней ночью все мы опять смогли преклонить здесь колени, — сказала она.

Даже пребывая в сновидении, Эмили распознала отцовский утренний выстрел и, уцепившись за этот звук, стала выбираться из сна к бодрствованию.

Во сне она вновь увидела себя на кладбище, ночью; она покачивалась в неверном лунном свете, повинуясь капризам ветра, и смотрела на скрытую тенью фигуру, медленно шедшую к ней от разрушенного приходского дома. Она откуда-то точно знала, что в своем нынешнем, призрачном, состоянии не подвержена никаким воздействиям, кроме как от огня, и поэтому наблюдала за приближавшимся незнакомцем всего лишь с настороженным любопытством.

Его лицо скрывала широкополая шляпа, и Эмили гадала, кто же это может быть. Одноглазый Керзон, решивший, с сожалением, распрощаться? Она сама, расстроенная тем, что ее дух отправился в вольное странствие?

Но тут шляпу сдуло ветром, и оказалось, что к Эмили, которая, вне всякого сомнения, не имела какой-то четкой формы, обращено лицо Брэнуэлла. Подбородок с жиденькой эспаньолкой дрогнул, рот открылся, и голос, определенно не принадлежавший Брэнуэллу, произнес: «Теперь все вы — мое стадо».

Он посмотрел мимо Эмили, кивнул, и ветер послушно развернул ее. Перед собой она увидела пять колеблющихся образований, сложенных из дыма и паутины, медленно шевелящих плавно изгибающимися во все стороны, как водоросли под водой, руками, и поняла, что это ее мать и четыре сестры — Елизавета, Мария, Шарлотта и Энн — такие же бестелесные призраки, как и она сама, так же блуждающие в ночи. А позади них жалось к стене что-то спутанное и изломанное, как сухая крапива, и она знала, что это призрак отца, пытающийся скрыться от из взоров.

Потом она решила поднять глаза — и растрепанный клуб дыма, трепетавший в ветвях и не способный высвободиться, был Алкуином Керзоном.

Она снова посмотрела на существо с лицом Брэнуэлла. А оно обеими руками — левая двигалась так же ловко и непринужденно, как и правая, подняло собачий ошейник, который, как она безошибочно узнала, принадлежал Стражу, и протянуло его в сторону ее болтающейся головы.

И тут из одного из зияющих окон разрушенного приходского дома громыхнул приглушенный расстоянием выстрел, и она поняла, что это такое. Она согнула ногу, чтобы убежать, и это была настоящая нога, а не вялая и бессильная, как клок хлопка или горсть пушинок одуванчика конечность призрака; она сосредоточила мысли на воспоминании о настоящем выстреле и настоящими руками стала сбрасывать с себя одеяло, будто вылезала из норы. Она старательно отгоняла от себя дурной сон, и через несколько мгновений борьбы сидела в кровати в своей каморке. Тусклый рассветный свет, вливавшийся в окно, позволял разглядеть рисунки на стенах.

Тяжело дыша, Эмили сжимала и разжимала кулаки перед собой, дабы точно удостовериться, что у нее действительно все еще есть тело. Пока есть, подумала она, и, если будет на то Божья воля, останется еще на некоторое — достаточное! — время.

Она встала и облачилась в халат. А когда она покинула комнату и направилась по коридору к лестнице, то услышала из-за двери Брэнуэлла негромкие всхлипывания. Она приостановилась, потом постучала.

— Убирайтесь! — произнес голос Брэнуэлла, после чего Эмили открыла дверь и вошла.

Он стоял спиной к двери, у окна и смотрел на темные еще пустоши. В его комнате было холоднее, чем у нее.

Брэнуэлл тяжело вздохнул.

— Только Эмили, — сказал он, — обязательно войдет, если просят не входить.

— Но ведь ты же хотел, чтобы я вошла.

Он пожал плечами.

— Думаю, сегодня я исчезну в нем.

— Нет, — возразила она. — Сегодня я освобожу нас. И отменю долг, за который мы когда-то поручились кровью. — Она нашарила на тумбочке спички и зажгла свечу.

Он обернулся и, несмотря на жалобное выражение его осунувшегося лица, Эмили была рада тому, что из невооруженных очками глаз на нее смотрит ее брат, собственной персоной.

— Это невозможно.

— Я думаю, что возможно. Я советовалась со специалистом. — Она вскинула голову. — Ты можешь освободиться и не подвергаться больше этим посягательствам. А когда мы умрем, то не войдем в его призрачное стадо.

Он передернул плечами, подошел к кровати и сел.

— Я только что видел это во сне; папа выстрелом разбудил меня. Я оказался внутри Валлийца — беспомощный, онемевший. Он сошел с крыльца этого самого дома и ему встретился твой призрак…

— И луна освещала полуразрушенный дом.

Он посмотрел на нее и прищурился, чтобы лучше видеть без очков.

— Ты видела то же самое? Только что? — Она кивнула, и он сказал совершенно упавшим голосом: — Это было пророчество.

— Ложное, Брэнуэлл, поверь мне.

Мгновение он просто смотрел на нее, явно думая о том, что для ее уверенности может иметься какое-то основание, но затем отвел взгляд.

— Но, знаешь, мы же все равно умрем. Мелкие призраки, те, что видятся всего лишь как облачка дыма и пара… сейчас мы отгоняем их, не замечая, но, когда мы лишимся дарованной нам невосприимчивости, они проникнут в нас. Проникнут и убьют.

— Не сразу, — сказала она. — Постепенно.

— Но скорее раньше, чем позже.

— Возможно. И что?

Несколько секунд оба молчали.

В конце концов Брэнуэлл принужденно рассмеялся и тихо сказал:

— Во сне он мог использовать мою левую руку. Мне хотелось бы заполучить ее обратно, в свое распоряжение, хотя бы ненадолго.

— Душу — тоже. И отнюдь не ненадолго.

— Да, конечно, и это тоже.

— Ты можешь получить все это назад — но это потребует жертвы от каждого из нас, бывших там в тот день.

— И что же мы можем пожертвовать? Денег у нас нет… опять кровь?

— Жертву тем урожаем, который мы собрали, но теперь откажемся от него ради оплаты. Урожай за семнадцать лет. — Брат взглянул на Эмили с недоумевающим видом, у него даже челюсть слегка отвисла, и она продолжила: — Мой первый роман уже недосягаем, но второй готов наполовину. Роман Энн тоже отослан, но у нее осталось дома много стихов. Она развела руками и заставила свой голос звучать твердо и уверенно. — Мы сожжем все это.

— И ты — ха! — предлагаешь мне сжечь то, что я написал? Вместе с твоей…

— Ты останешься здесь. А я заберу все. Сегодня же.

— Твой первый роман, второй роман — и твой, и Энн — все это сказочки о Стеклянном городе и Гондале, так ведь? Я же пишу настоящий роман! Ладно, пусть вы сожжете вашу… плоды ваших трудов, но я просто не могу…

— Неважно, какую ценность мы видим во всем этом — мы обязаны принести жертву от этого урожая.

Брэнуэлл посмотрел на свой письменный стол, потом снова на сестру.

— И кто же это говорит?

Минерва, подумала Эмили, которая снизошла ко мне, потому что наш отец, впервые прибыв на этот берег двадцати пяти лет от роду, просил у нее доспехи, скованные циклопами. Она представила себе, как будет выглядеть попытка объяснить все это Брэнуэллу, и просто ответила:

— Это говорю я.

Брэнуэлл вытер губы правой рукой.

— Эмили, ты серьезно?

Она кивнула.

— Ради твоей души.

Он быстро встал и подошел к письменному столу.

— Итак, я обречен закончить бытие, — сказал он, рывком открывая верхний ящик, — а вместе со мной и все то, что в мозге зрело, и пером оттуда выловлено было, и не дано взрастить мне стопок книг, где б мудрости плод зрелости достиг…

Эмили угадала, какой из сонетов Китса горестно перефразировал ее брат, и мысленно процитировала его завершающую строку: «Бесславным станет, слабым и чужим»[12].

— Ради всех нас, Брэнуэлл, — добавила она.

Он вынул стопку исписанных листов, разделил ее надвое и протянул сестре верхнюю половину.

— Вот.

Она посмотрела на листы, оставшиеся на столе.

— Только половина? Это Каинова жертва.

— Ты это видишь? — спросил он, ткнув пальцем в кляксу на первой странице, стертую так тщательно, что в бумаге получилась дыра. — Это лучшее из всего, что я написал.

— Но это не обеспечит нам пощаду, когда дойдет до дела.

Он с силой задвинул ящик.

— А где твой первый роман, который почему-то нельзя предать огню?

— Отправлен издателю. Я все же надеюсь, что ты поверишь: будь он здесь, я принесла бы его в жертву, чтобы спасти всех нас.

— О, — жалобно протянул он, — я тебе, конечно, верю. — Он вернулся к кровати и снова сел. — Как он хоть называется?

— «Грозовой перевал».

— Ха! Кошмарное название. Что ж, ты принесла его в жертву, послав издателю, верно? Он, наверняка, сам сожжет его.

— Вполне возможно. — Она прижала локтем страницы, полученные от брата. — Спасибо за это.

Он отвернулся и махнул правой рукой, дозволяя покинуть себя.

Эмили спустилась вниз и принялась готовить завтрак для всей семьи.

Через час после восхода солнца Эмили и Страж стояли на крыльце парадной двери приходского дома. Над головами висело серое небо, порывистый холодный ветер дергал голые ветви деревьев на кладбище, и Эмили не удержалась и взглянула на дом, желая убедиться, что оконные стекла на месте.

Она обулась в дорожные башмаки, надела пальто, из-под которого виднелась шерстяная юбка, на голову — шляпу. В одном кармане пальто лежал пистолет, купленный для нее отцом, а другой раздувал объемистый, перевязанный бечевкой сверток исписанных листов.

Энн осталась дома, равно как и Брэнуэлл, Шарлотта, отец и Табби. Эмили рассчитывала вернуться до полудня, но знала, что, как ни старайся все предвидеть, ход практически любой катастрофы не поддается человеческому влиянию; поэтому, за неимением ничего лучшего, она дала Энн две сухие палочки, бывшие некогда пальцами миссис Фленсинг.

Но вот из-за угла церкви показалась решительно шагающая фигура в длинном пальто, и Эмили разглядела под полями шляпы повязку, прикрывавшую глаз. Керзон опирался на толстый посох, на плечах были видны лямки рюкзака и, судя по наклоненному вперед торсу, рюкзак этот был увесистым.

Эмили вздохнула и вынула из-за пазухи, из кармана рубашки, старые очки Брэнуэлла, которые заранее смазала «маслом из геенны», полученным в свое время братом от миссис Фленсинг. Надев их, она посмотрела на кладбище.

Да, они были там — создания, подобные слабо набитым чем-то полупрозрачным одеждам, с колеблемыми ветром конечностями и головами, похожими на мешки, которые дергались, как будто все они вели между собою какой-то безумный общий разговор.

Подойдя поближе, Керзон кивнул ей и, остановившись у крыльца, похлопал по лямке рюкзака.

— Я взял четыре бутылки лампового масла, по галлону каждая, и пучок стружки, — сообщил он и, повернув голову, внимательно посмотрел на Эмили единственным глазом.

— Вам вдруг понадобились очки?

— Да. — Она осторожно спустилась по ступенькам, глядя сквозь измазанные стекла. — Сейчас я запасусь топливом, а потом мы пойдем.

— Я же сказал: у нас полно лампового масла.

— Мне нужно больше.

Керзон посмотрел вокруг, поворачиваясь всем телом.

— Что, ветки? Опавшие листья? Все это насквозь мокрое.

Ничего не сказав на это, она подошла к западному углу кладбища и оперлась на ограду. Через несколько секунд призраки ощутили ее присутствие и медленно поплыли в ее сторону. Страж зарычал, но Эмили шикнула на него и потрепала по голове.

Керзон подошел к ним.

— Нам надо идти, — сказал он, уныло глядя в сторону, туда, где уходила на запад терявшаяся в пустошах торная тропа.

— Еще минуту.

Призраки заметно приблизились и уже начали открывать рты. Эмили наклонилась к ним и тоже разомкнула губы. Одна из невзрачных фигур скользнула вперед, опередив остальных — не мог ли этот дух принадлежать кому-то из знакомых? — и Эмили невольно выдохнула.

За первым призраком примчался еще один, и едва Эмили успела перевести дух, как воздух опять потянулся из ее легких. Она шагнула назад, а Страж заставил ее отойти еще на ярд.

Она тяжело дышала.

— Что ж, неплохая приманка.

Заушины очков чуть заметно дрожали, и через эту вибрацию она ощущала слабое жужжание, как будто призраки пели.

Керзон схватил ее за плечо.

— Что за чертовщину вы затеяли? Вы, что… вам известно, что эти создания воруют не только дыхание?! Они поддерживают свое бытие, воруя вашу жизненную силу!

Керзон и Страж повели ее прочь, а она оглянулась и увидела, что многие духи уже перевалили через приземистую ограду и плывут за ними, удаляясь от кладбища.

— Нам нужно идти не так быстро, — сказала она.

— Вы способны видеть их? — спросил Керзон. — Через эти очки?

Эмили кивнула.

— Я смазала стекла маслом, которое миссис Фленсинг дала Брэнуэллу. Оно позволяет… видеть больше. — Полдюжины призраков — нет, не меньше дюжины — следовали за ними по западной дороге, но двигались довольно медленно. Эмили подняла руку и прикоснулась пальцем к оправе. — Не хотите взглянуть сами?

— Моего единственного глаза только-только хватает, чтобы видеть обычный мир. Так что за оккультными явлениями придется следить вам. — Он на ходу повернулся и посмотрел на Эмили. — Вы нарочно выманиваете их за собою? Зачем?

Она вздохнула, отметив про себя, что этот выдох не достанется призракам.

— Минерва сообщила нам, через ваши птичьи кости, что в ходе жертвы должно быть всесожжение мертвых. Это они и есть.

— Ах! — У Керзона явно полегчало на душе. — Сознаюсь, я боялся, что это будет кто-то из нас.

И вы не допустили бы, чтоб эта участь постигла меня, мысленно добавила она.

— А сама жертва, — поспешно добавила она, хлопнув себя по раздутому карману пальто, — здесь.

Порыв ветра колыхнул вереск на склоне холма, Эмили схватилась за шляпу, но когда она оглянулась, немного растянувшаяся вдоль дороги цепочка несуразных фигур все так же следовала за ними.

— Они ведь легко воспламеняются, бедняги, — сказала она с неожиданной для самой себя ноткой меланхолии.

Страж порывался прибавить ходу, да и Керзон, хотя и знал теперь, почему они идут необычно медленно, то и дело с тревогой поглядывал на темнеющее небо, но Эмили внимательно следила за тем, чтобы они не отрывались от тянувшихся за ними духов и те могли ощущать ее присутствие. Керзон время от времени поправлял лямки рюкзака.

Эмили расстраивалась от мысли о том, что они даже таким неспешным шагом скоро доберутся до Понден-кирк, и ласково прикасалась к тугому свертку в левом кармане пальто. Здесь так много прекрасных стихов Энн, думала она, и половина романа несчастного Брэнуэлла, который, независимо от литературных достоинств, неоценимо дорог ему. И мой незавершенный второй роман, основанный на ужасных событиях последнего года! Я ведь даже не придумала еще, как он будет заканчиваться… может быть уже сегодня я буду знать, какого рода финал сгодился бы для этой книги.

Керзон, похоже, заметил, как она прикоснулась к карману и уловил изменившееся всего на миг выражение ее лица.

— Полагаю, — деликатно сказал он, — мне не следует знать, какого рода будет ваша жертва.

— Определенно нет.

Глядя на ходу по сторонам через очки, Эмили видела несуразные фигуры, неуклюже спускавшиеся по склонам ближайших холмов. Страж тоже увидел их и зарычал.

Она щелкнула языком, приказывая собаке замолчать.

— Еще прибавились? — спросил Керзон, перехватив поудобнее свою палку.

— Да. Такое впечатление, будто собираются кланы.

— Возможно, они чувствуют, что вы несете… исход.

Она взглянула на чеканный профиль Керзона. Он мог покинуть Хоуорт минувшей ночью, думала она. Но остался и сегодня отправился в этот поход, считая, что его жизненным предназначением может быть выполнение требований богини. А прямо говоря: покончить с напастью на этой земле… спасти мою семью… спасти меня.

— Рукописи, — сказала она.

— Ах… — отозвался он, сразу поняв все. — Вы возлагали на них надежды?

— Да… какими бы они ни были на самом деле.

— Я сожалею… — Он упорно вглядывался единственным глазом в неровный горизонт впереди. — Конечно, нет никакого смысла убеждать вас, что вы напишете еще.

— Никакого, — согласилась она.

Она не могла сказать, то ли сама приняла сторону, то ли Страж повел ее в обход, напрямик через пустошь, подальше от стоячего камня под названием Боггартс-грин. Она не смогла пройти мимо, не взглянув на него, и сейчас он показался выше, чем помнился.

Еще с час они шли на запад по протоптанным в незапамятные времена овечьим тропам и по склонам холмов, стараясь не показываться на вершинах. В этот пасмурный день, даже сквозь очки, смазанные неведомым составом, безлюдные пустоши мало отличались о того, что Эмили видела почти ежедневно, однако нет-нет да попадались то каменные ограды старинного вида, пересекавшие склоны там, где их вовсе не было, то выводок кроликов, которых не оказывалось, когда она смотрела на то же место, подняв очки на лоб, а на нескольких вершинах холмов, где, как она знала, вовсе не было растительности, напротив, росли деревья.

Она не раз подумывала о том, что неплохо бы передохнуть, но Керзон шел ровным шагом, хотя, как прикинула Эмили, его груз — четыре галлона масла — должен был весить двадцать пять-тридцать фунтов. Когда путь вынуждал их подниматься на гребни, все трое смотрели по сторонам, но природный пейзаж лишь изредка нарушали возвышавшиеся вдалеке стоячие камни, отчетливо вырисовывавшиеся на фоне низкого свинцово-серого неба.

На одном из таких возвышенных мест Страж вдруг остановился и напрягся, глядя на север. Керзон и Эмили уставились туда же.

— Вот чудеса! — побормотал Керзон. Холодный ветер сбросил пряди черных волос ему на лицо, и он нетерпеливо отбросил их назад. — Что там творится?

С того места, куда они поднялись, Эмили видела гребень холмов на пару миль дальше; там вниз по склону, кажется, довольно быстро, двигалось с полдюжины точек. Она подняла очки на лоб — зрелище не изменилось.

— Штук шесть, — сказала она, — в паре миль отсюда. Похоже на бегущих больших собак.

— Срочно найдите нам глубокую и узкую долину, — сказал Керзон. — По этой местности они, даже охотничьим аллюром, доберутся сюда не быстрее, чем за пять минут.

Эмили быстро прикинула. Немного южнее того места, где они находились, протекал Дин-бек, и она точно помнила, что сразу за ручьем есть овраг, заросший ольховником.

— Сюда! — указала она и, убрав в карман очки, мешавшие видеть реальность, побежала по каменистому склону вниз, прочь от приближавшихся тварей, которые, говорила она себе, не могли быть не кем иным, кроме как вервольфами. Керзон бежал по пятам за нею, Страж держался слева; что делали призраки, она не знала, так как не решалась оглянуться.

Она не обращала внимания на усиливающуюся боль в коленях и даже перепрыгнула через низкую стенку, сложенную из дикого камня, не отстав от Стража, тогда как Керзону пришлось остановиться, чтобы перебраться через нее. Конечно, он был обременен тяжелым рюкзаком, но в этот холодный пасмурный день Эмили снова почти явственно слышала дикую атональную музыку вересковых пустошей, сделавшуюся пронзительной, извещавшую о смертельной опасности, и чуть ли не пританцовывала на бегу.

Они пробежали через шестифутовую полосу быстро бегущей воды, которая и была этим самым Дин-беком, и Эмили крикнула:

— Проточная вода… она их остановит?

— Это… им… один прыжок… — пропыхтел Керзон и оглянулся. — Где этот проклятый овраг?

— Сюда, — ответила Эмили и указала на небольшую ольховую заросль, скрывавшую вход в расщелину.

Буквально через полминуты они проломились сквозь ветви и скатились по крутому склону. Овраг оказался не более пятнадцати футов шириной и довольно глубок — стоя среди камней, рассыпанных по дну, Керзон примерно на фут не доставал головой до верхнего края.

Он торопливо прошел по оврагу около десяти ярдов, а там снял с плеч и осторожно поставил наземь рюкзак, извлек оттуда две увесистые стеклянные бутылки и вручил их Эмили. Потом достал еще две и объемистый жгут сухих чистых стружек. Открыв одну из бутылок, он плеснул ароматического лампового масла на край жгута, быстрым движением закупорил ее и, держа в руках оба сосуда, начал карабкаться вверх по склону туда, где из земли торчали обнаженные древесные корни.

— Тащите их сюда, скорее! — крикнул он, не оборачиваясь.

Эмили села на землю спиной к склону и, прижимая бутыли к груди и с отчаянной силой отталкиваясь каблуками, поползла вверх. Страж, не обремененный грузом, мгновенно взлетел вверх по крутому склону.

Керзон пристроил свои две бутылки между корнями, образовывавшими надежные петли, быстро наклонился, забрал ношу у Эмили и тоже закрепил их среди подходящих корней.

Потом он съехал обратно на дно промоины и отнес рюкзак и стружки на несколько ярдов вверх; Эмили и Страж тут же подошли к нему.

Керзон, присев на корточки, снова полез в рюкзак. Оттуда он извлек внушительный кремень и короткую стальную полоску, закругленную на конце, положил их поверх стружек и в довершение всего вынул два кремневых пистолета.

Эмили вынула из кармана пальто собственный пистолет.

Керзон несколько принужденно улыбнулся и отодвинул полу пальто, продемонстрировав две рукояти ножей, торчавшие из привешенных к поясу ножен.

— Свинец и ржавчина с колокола? — спросил он, взглянув на ее оружие.

Она кивнула и, указав на пистолеты, лежавшие поверх рюкзака, в свою очередь, спросила:

— Серебро?

— Нет, обычный свинец. Но он убавит им прыти. Возьмите-ка, — добавил он, вынув из ножен один из ножей с раздвоенным клинком и протягивая ей. — Они поднимут шум, когда доберутся до нас.

«Кому, как не вам, знать их», — подумала Эмили. Она посмотрела вдоль оврага, сквозь ветки ольх, на истоптанный участок склона, где они спустились к ручью. Оттуда они и появятся, сказала она себе.

Страж и Керзон непоколебимо стояли по сторонам от нее, в одной руке она держала нож, в другой пистолет, и ее сердце часто колотилось, практически совпадая в ритме с почти явственно слышимой музыкой пустошей.

А потом, вроде бы в том же самом ритме, совсем рядом взвыли вервольфы, уже приближавшиеся к краю оврага. Керзон упал на колено и, ударив огнивом по кремню, осыпал пучок стружек множеством искр.

Эмили услышала топот лап по земле, и в овраг тяжело съехали по склону две твари.

На мгновение ей показалось, что туши со вздымающимися от тяжелого дыхания боками заполнили пространство между наклонными стенами ущелья — собаки, похожие на больших бульмастифов, с блестящими черными глазами, широко расставленными на тупых мордах, с оттянутыми назад черными губами, обнажавшими длинные клыки, с мускулами, перекатывающимися под клочковатой шерстью, и резким металлическим запахом, который здесь, даже на холодном ветру, ощущался сильнее, чем на кухне приходского дома в прошлом году.

Вервольфы с воем бросились вперед между валунами, загромождавшими дно оврага.

Не поднимаясь с колен, Керзон схватил оба пистолета и разрядил их в широкие оскаленные морды. В следующий миг он бросил пистолеты и вскочил на ноги, держа в одной руке нож-диоскуры, а в другой — горящий факел из стружек.

Оба зверя тут же утратили прыть и замотали головами, стряхивая кровь с раненых морд. Эмили увидела, как вслед за первой парой, разбрасывая комья грязи, в овраг ворвались, еще несколько тварей, и подняла оружие, но Керзон схватил ее за руку.

— Стреляйте вверх! — рявкнул он. — Разбейте бутыль с маслом!

Она не стала тратить время на кивок, а сразу повернулась и, держа пистолет над головой, воткнула в землю нож и подтянувшись на нем и полезла по крутому склону. Почти достав до края оврага, она все же оглянулась.

Вервольфы могли протиснуться в узкую расщелину не более чем по два, и Керзон, судя по всему, уже убил своим раздвоенным ножом одного и ослепил второго, и сейчас следующая пара изготовилась перепрыгнуть через своих поверженных собратьев, но вынуждена была уворачиваться от выпадов и взмахов оружия Керзона. А рядом с ним Страж яростно лязгал зубами, стараясь ухватить головы и лапы.

Эмили поспешно оценила расположение бутылей, выставленных среди корней вдоль края склона, перебралась на фут дальше, чтобы все сосуды оказались для нее на одной линии, потом подняла пистолет, навела прицел на ближайшую бутылку и нажала на спуск.

В следующий миг грохот выстрела сотряс воздух, в овраг струей полилось масло и посыпался град стеклянных осколков. Керзон бросил горящий жгут стружек под ноги сгрудившимся оборотням, схватил Стража за ошейник и поспешил отбежать.

Пламя, громко ухнув, взвилось вверх, обдав Эмили жаром, и она съехала вниз по склону. Шляпу она где-то потеряла, а пистолет бросила, чтобы погасить затлевшие волосы.

Вервольфов охватило пламя. Двое, оказавшиеся в самом яростном огне, попытались забраться по склону, но свалились обратно, еще один кинулся было на Стража, но рухнул среди камней, когда Эмили сбоку вонзила диоскуры ему в шею. Нагнувшись, чтобы извлечь застрявший нож, она обожгла руку загоревшейся шерстью.

Страж уже метнулся мимо нее и вонзил зубы в горло другому горящему оборотню, который ухватил Керзона зубами за руку, и, стоило ему выпустить человека, чтобы попытаться схватиться с мастифом, как Керзон ударил его ножом в грудь. Все трое застыли, но Керзон и Страж тут же поднялись на ноги.

Керзон подскочил к одному из горящих вервольфов, который катался по галечной россыпи, пригнулся к нему, прикрывая лицо одной рукой, и когда живой факел извернулся, открыв на мгновение горло, глубоко всадил туда нож и тут же отскочил, хлопая себя по боку, чтобы погасить затлевший рукав.

Потом он взглянул на оставшегося, покачал головой, наклонившись, поднял с земли булыжник размером с хорошую дыню и метко швырнул ее в скалящуюся морду. Голова разлетелась, будто от взрыва.

— От этого ему не излечиться, — пробормотал он, тяжело дыша, и отвернулся.

Тот оборотень, которого Керзон ослепил, полоснув диоскурами по глазам, смог отползти назад до середины оврага и рухнул, весь охваченный пламенем. Керзон переступил через несколько горящих или окровавленных тел к очередной твари, скребущей ногами по гальке, прикончил ее еще одним большим камнем и поспешил туда, где стояли Эмили и Страж.

Эмили указала на его руку — пальто было порвано, и сквозь прореху виднелась окровавленная рубаха.

— Не забывайте: на мне все быстро заживает, — сказал он.

— Но вас укусили…

Керзон прикрыл глаз на секунду и опять посмотрел на нее.

— Эмили, я ведь и так один из них.

— О, ну конечно…

— Ну, здесь мы закончили.

Она кивнула. Обожженная рука ныла, запах горелых шерсти и плоти вынуждал дышать открытым ртом. Все эти мертвые существа, думала она — мужчины; один из них, вероятно, Адам Райт, которого я невесть сколько раз встречала в церкви. Может быть, тот самый, которого я убила, спасая Стража. У Райта была дочь, полноватая девушка, некоторое время (недолго), посещала церковную школу — не могла ли и она оказаться среди них?

Эмили чувствовала лишь… как и в ту минуту, когда плетеное изваяние Минервы впервые прикоснулось к ее руке, в прошлом году… смутное ощущение верности, закономерности происходящего.

В небе вспыхнула молния, через секунду раскатился гром, и сразу же по непокрытой голове Эмили, по камням и по дымящимся трупам застучал дождь.

Она аккуратно убрала диоскуры в карман пальто и оглянулась на северный склон.

— Надо побыстрее вернуться на тот берег Дин-бека и отыскать моих бедненьких заблудших призраков.

Пара лошадей, осторожно переступая по уложенным поперек уклона рядам брусчатки, осторожно поднималась по крутой главной улице, и опущенные тормозные башмаки экипажа щелкали, как медленный метроном, соскальзывая с приподнятого края каждого мокрого от дождя камня. Крыша кареты-кларенса начала подтекать, и Эван Солтмерик пригнулся на переднем, обращенном назад сиденье и нахлобучил шляпу. Преподобный Фарфлис сидел напротив него, положив подбородок на гнусный кожаный саквояж, который держал на коленях. Священник был небрит; светлые, как солома, волосы прилипшими прядями лежали на его лбу. Рядом с каждым из них сидели еще два человека, младшие члены ордена Косвенных, выбранные в эту экспедицию за грубую и устрашающую внешность, а не за святость или какие-то другие достоинства.

Солтмерик был в очках с простыми стеклами, смазанными маслом для открытия незримого. Выглянув в окно исхлестанной дождем кареты, он увидел несколько быстро двигавшихся куда-то фигур в плащах. Определенно, не призраков — слишком уж они были материальны.

— Это обычная активность? — осведомился Фарфлис.

Солтмерик пожал плечами.

— Могу сказать только, что это обычные живые.

— Здесь должен обретаться внушительный контингент неживых. Откройте глаза пошире.

Солтмерик пожал плечами. Он уже не раз слышал это требование, но сегодня оно заставило его подумать о голове в саквояже. Он вспомнил, что ее немигающие глаза походили на очищенные крутые яйца.

И ему хотелось оказаться сейчас где угодно, только бы не здесь.

Они покинули Лондон восемнадцать часов назад и сейчас ехали в четвертой по счету карете, и от них всех одинаково воняло потом, мокрой одеждой и еще и тушеной свининой — из саквояжа.

Саквояж хрустнул, и Солтмерик, вскинув глаза, увидел, что его бока между бледными руками Фарфлиса вздулись. Двое младших участников посмотрели туда же и переглянулись.

— Как вы думаете, она… бодрствует? — спросил Солтмерик и мысленно продолжил: и сознает мое присутствие… здесь?

Фарфлис покачал головой.

— В отрыве от тела, обеспечивающего жизнь? Не могу представить себе такого.

Солтмерик уставился в сторону, живо вспоминая, как в прошлом году выкатил ужасную голову из саквояжа после схватки на кухне дома священника, а потом закатил обратно после того, как убил миссис Фленсинг и запер в голове ее дух. Если она обладает разумом, находясь там, понимает ли она, что не кто иной, как Эван Солтмерик, несет ответственность за ее нынешнее жалкое состояние? Догадывается ли она, что ее вот-вот вышвырнут и из этого гротескного предмета и она перейдет в бестелесное призрачное состояние?

Все эти усилия были предприняты для того, чтобы могли наконец соединиться две ипостаси двуединого бога Косвенных, разделенные и убитые в прошлом столетии, — бог-женщина, лишенный головы, был заключен под камень в церкви Хоуорта, а мужская половина лишь недавно смогла обрести живое тело.

И преподобный Фарфлис, похоже, не радовался приближению неминуемого апофеоза. Одно дело с нетерпением ждать пришествия бога, который изменит мир, но совсем другое — столкнуться с перспективой того, что этот переворот произойдет сегодня, в ближайший час.

Солтмерик посмотрел на свою собственную правую руку и в очередной раз вспомнил, как вогнал двойной клинок ножа в горло миссис Фленсинг. Жаль, думал он, что я не католик, который может исповедаться, или не еврей, чьи грехи отпускаются в Йом-Кипур.

— Где эта церковь? — спросил Фарфлис.

— В самом конце этой улицы, — ответил Солтмерик, — на вершине холма.

— Полагаю, — сказал Фарфлис, как будто стесняясь собственных слов, — что сообщение о расколовшемся камне заслуживает доверия?

— Наш местный представитель, Райт, клянется в этом.

— Трещина не могла появиться от… перепада температуры?

— Он написал, что камень раскололся точно посередине.

— А-а… В таком случае, — вяло сказал Фарфлис, откинувшись на спинку сиденья, — счастливый день наконец-то наступил.

Эван Солтмерик тоже откинулся на сиденье. Вода капала на поля его шляпы, а тормозные башмаки, приделанные к задней оси, тарахтели, как трещотка, по неровной брусчатке.