Сквозь центральное окно Эмили увидела, как Алкуин Керзон прошел мимо залитого утренним солнцем кладбища, и, когда он постучал в дверь, она уже сидела на зеленом кожаном диване в гостиной.

Ее отец у окна; как обычно, он намотал длинный шарф на шею в несколько оборотов, так что не мог опустить подбородок. Энн и Шарлотта сидели в креслах у стола, но, когда Табби ввела Керзона в комнату, Эмили встала и сказала:

— Я хотела бы сказать мистеру Керзону несколько слов наедине.

Она знала, что на ее щеке остались царапины, но старалась не показывать боли от ушибов и ломоты в суставах.

Ее отец и сестры переглянулись, затем Энн и Шарлотта встали, и все трое, вместе с Табби, проследовали через прихожую в кухню.

— Присядьте, — предложила Эмили.

— После вас, — ответил Керзон и указал на диван за ее спиной. — У вас выдалась очень утомительная ночь. Вы приглашали доктора?

Эмили отодвинула от стола одно из кресел и села, стараясь сделать все это как можно непринужденнее. Керзон сел напротив нее. Его плечи и буйная шевелюра силуэтом вырисовывались на фоне ярко освещенного снаружи окна, расположенного за его спиной.

— Я благодарна, — сказала она, — и вся моя семья благодарна вам за то, что вы отыскали меня и привели домой минувшей ночью. Нет, докторов я не люблю. У меня крепкое здоровье.

— Полагаю, что да. Насколько я вас знаю, вы и в дурную погоду чаще бываете в пустошах, нежели сидите в четырех стенах.

— Пересядьте сюда, — попросила Эмили, указав на кресло справа от себя. — Так я не вижу вашего лица.

Он поднялся и перешел к указанному креслу. Теперь она ясно видела и настороженное выражение его изрезанного морщинами загорелого дотемна лица, и неприкрытый повязкой карий глаз.

Эмили заговорила, тщательно подбирая слова:

— Когда в прошлом году я в сопровождении Брэнуэлла и Стража посетила вас в том доме, который вы тогда сняли в деревне, вы встретили нас при повязке, сдвинутой на лоб. Насколько я поняла, ее наличие было требованием этикета. Не поднимете ли вы ее сейчас?

Он положил тяжелые кисти рук на стол и расправил пальцы.

— Нет.

Минувшей ночью она спросила, стоит ли ей бояться его. Он ответил: «Нет, ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом».

Она вздернула голову.

— Мне сказали, что ночью у вас тут шел разговор об исповедях и епитимьях. — И она чуть слышно спросила: — Это была епитимья?

Его глаз закрылся.

— Я полагал, что моей епитимьей будет удалиться от мира и жить до конца своих дней в монастыре в рокамадурском захолустье. Считал, что это будет уместным покаянием. И полгода влачил тихую аскетичную жизнь среди престарелых монахов — но, получив ваше письмо, понял, что это, напротив, уклонение от того, что я должен был сделать.

— Должны были — Богу.

— Да, Богу. И вам.

— Я сожалею. — Она отвела взгляд. — Бесповоротно?

— Да, дитя мое, лезвием диоскуров. — Он прикоснулся в повязке. — Теперь я полноценный член губертианского братства, какими нам изначально полагалось быть. — Он откинулся в кресле и перевел дух. — Прошлой ночью, во время нашей дальней прогулки, вы кое-что говорили мне о том, что происходило в мое отсутствие. Расскажите еще раз, более подробно.

Эмили мотнула головой, представив себе то, что он сделал. «Должен был Богу. И вам». Она заставила себя встретиться со взглядом его единственного теперь глаза и сказала:

— Отец и сестры тоже должны это услышать. Мы не стали говорить ему о том, как мы с вами общались с… древней богиней, так что прошу и вас не тревожить его упоминанием об этом. — Она встала, шагнула к двери, но, заколебавшись, приостановилась, повернулась и, слегка наклонившись, прикоснулась к его руке: — Я искренне признательна вам.

— Абсолютно не за что. Это был мой долг.

— И тем не менее… — Она прошла через прихожую в кухню и вернулась уже в сопровождении сестер, отца и Табби.

Когда семья расселась (Табби осталась стоять около двери), Эмили начала:

— Прошлой ночью Брэнуэлл вышел на улицу, и Энн заметила, что он открыл дверь черного хода левой рукой. — Тут ей пришлось остановиться и объяснить Керзону и встревожившемуся отцу, что еще с сентября левая рука Брэнуэлла была парализована и начинала действовать лишь в том случае, если телом брата завладевал Валлиец, после чего она продолжила: — И мы со Стражем отправились вслед за ним.

Когда она описала ивовую рощу, неизвестно откуда взявшуюся рядом с камнем Боггартс-грин, и гигантский дуб с арочными входами в ствол и балконами, лица отца и сестер вытянулись от скрываемого недоверия, но Табби спокойно кивнула и поддержала Эмили:

— Старожилы холмов слышали о таких штуках, — сказала она. — Мой прадед рассказывал, что однажды, в середине лета, ночью, одна женщина привела его туда и исчезла, а когда ему все же удалось выбраться, он оказался в нескольких милях от камня.

Когда Эмили дошла до пересказа разговора между одержимым телом Брэнуэлла и Адамом Райтом, Энн взяла отца за руку и бросила тревожно-вопросительный взгляд на Керзона.

— Все, что в моих силах, — твердо сказал Керзон. — Как выяснилось, я в долгу перед вашей семьей.

— Адам Райт? — не веря своим ушам, повторил Патрик. — Пастух?

— Да, — подтвердила Эмили. Все еще не теряя надежды, что от отца удастся скрыть подробности, касающиеся состояния его сына, она сказала: — Он в прошлом искушал Брэнуэлла.

— В ложном и чрезвычайно опасном направлении, — уточнила Энн и, увидев, как отец нахмурился, пояснила: — Это было в то время, пока вы находились в Манчестере.

Патрик поджал губы и ничего не сказал.

— Чтобы изгнать Валлийца из Брэнуэлла, — продолжала Эмили, — я ударила Брэнуэлла в лоб обоими остриями ножа-диоскуров. А потом проткнула ладонь Адаму Райту.

Затем Эмили описала разверзшиеся вокруг нее провалы в земле и прыжок, который совершил призрачный Страж, чтобы последовать за нею, когда она упала в одну из трещин. Ее рассказ о голосах неупокоенных мертвых духов и об обваливающемся туннеле сопровождался аханьем сестер, восклицанием отца — и кивком Керзона.

— Призрак древнего Стража вывел меня из-под земли, — сказала Эмили, повернувшись к Шарлотте, — и почти сразу же я оказалась в сцене из «Джен Эйр». — Она рассказала о болотных огнях, превращающихся в старух, которые навели на нее манящее видение, и добавила уже только для сестры: — Я всегда считала, что этот эпизод словно позаимствован из сказки.

— А они сделали эту сказку страшной, — ответила Шарлотта.

— Я, конечно, бросилась бежать от них, и тогда-то мистер Керзон и Страж нашли меня. Лошадь мистера Керзона растоптала старух, а потом он посадил меня в седло и привез сюда.

— Я с самого начала догадывался, — сказал дрожащим голосом отец, — что вы, сэр, можете оказаться нашим союзником. Но даже и представить себе не мог, насколько велика ваша роль.

Энн смотрела на Керзона. Эмили видела, что она вспоминает прошлые разговоры, и, когда Керзон повернулся к их отцу, взглянула на Эмили и, вскинув брови, быстро дотронулась пальцем до щеки под левым глазом. Эмили чуть заметно кивнула.

— Ах! — выдохнула Энн и опять взглянула на Керзона, в этот раз со вспыхнувшим любопытством и, решила Эмили, восхищенным почтением.

— Можно ли увидеть Брэнуэлла? — спросил Керзон.

— Он прошлой ночью ужасно простыл, — с сомнением в голосе сказала Шарлотта.

— Осмелюсь предположить, что у него все же хватит сил спуститься и подняться обратно, — сказала Эмили.

— Я разбужу его, — сказал Патрик и, отодвинув кресло, поднялся на ноги. — Мне он не станет перечить, а с любой из вас обязательно поругается.

Когда он покинул гостиную, Керзон сказал:

— Сегодня я посещу то место, которое мы с мисс Эмили нашли в прошлом году. Я надеюсь… — Он умолк и взглянул на Энн. Та прикусила губу и жестом попросила его продолжать. — Римляне умели справляться, по крайней мере частично, одолевать создания вроде тех, что сейчас угрожают вам. Надеюсь, что в святилище, который они часто посещали, я тоже смогу научиться этому.

— Языческая магия, — сказала Шарлотта.

— Магия земли, — неуверенно возразила Табби.

— Все, что в моих силах, — сказала Эмили, повторив недавние слова Керзона, и повернулась к нему. — Вы сейчас имели в виду, что будете просить у нее указания, а не… узнавать местные новости. Я вполне могу ехать верхом, если лошадь не пойдет галопом.

— Я пойду пешком.

Конечно, подумала Эмили. Верховой в пустошах очень заметен и выглядит подозрительно, а пешеход, даже если его заметят, гораздо легче может скрыться из виду.

— А вы, — твердо продолжил Керзон, — не в том состоянии, чтобы идти со мною.

— Ты тоже простудилась, — сказала Энн сестре.

— Вспомни, как плохо тебе было в брюссельской школе, — добавила Шарлотта.

— Там мне было плохо, потому что я уехала далеко отсюда. А простуды у меня очень быстро проходят.

По лестнице затопали две пары ног, и Шарлотта поспешно сказала:

— При Брэнуэлле обсуждать все это ни в коем случае нельзя.

— Помилуй Бог, конечно, — согласилась Эмили. — И при папе. — Она поудобнее устроилась в кресле и вытянула ноющую ногу.

Отец появился в двери, но отступил в сторону и взмахом руки указал на стол. В комнату, волоча ноги, вошел Брэнуэлл. Он был без очков и щурился на ярко освещенное утренним солнцем окно. Одет он был в чистые рубашку и брюки, на ногах у него были тапочки, голову охватывала повязка, над которой буквально дыбом стояли оранжевые волосы. Глаза его были красны, и он поминутно вытирал нос платком.

— Эмили еще не отдала мне сегодня очки, — плаксиво пожаловался он. — Что за… — Он разглядел Керзона, вздрогнул и выпрямился. — Мне кажется, сэр, мы уже встречались!

— Да, парень, — устало подтвердил Керзон.

— Вы снимали какой-то маленький домик здесь, в деревне. — Он немного помолчал. Патрик прошел к своему креслу и сел, а Брэнуэлл вновь обратился к Керзону. — Не могу вспомнить — вы хотели заказать свой портрет? — Он закашлялся и высморкался в платок. — У меня сейчас не полный набор красок, кое-что нужно докупить…

— Помолчи, — перебила расстроившаяся из-за него Эмили. Этот человек берет на себя опаснейшее дело, думала она, чтобы спасти тебя… ради меня. — Мы хотим услышать о том, что происходило с тобой минувшей ночью.

Брэнуэлл уставился в лицо сестре.

— Когда я пришел домой, тебя не смогли найти. И вообще, я не собираюсь обсуждать семейные дела… при посторонних.

— Он знает о Валлийце, — сказал Патрик.

— На самом деле не знает, и вам это прекрасно известно. Прошлой ночью? Я оправился прогуляться и попал под дождь. Заблудился, но Страж нашел меня и привел домой. — Он повернулся к двери. — К чему все эти разговоры? Мне нужно лежать в постели.

— Как ты поранил лоб?

— Это Страж. Когда он нашел меня, то подпрыгнул и клыками…

— Нет, — почти ласково сказала Эмили. — Ты не имеешь представления о том, как это случилось, правда?

— Мне нужны очки.

— Полагаю, не сегодня.

Брэнуэлл открыл было рот, чтобы громко возмутиться, но сразу передумал, повернулся и шагнул в прихожую. Эмили вскочила и догнала его, прежде чем он успел поставить ногу на ступеньку лестницы. Страж следовал за нею по пятам.

Схватив брата за плечо, она заставила его вернуться обратно и тихо сказала:

— Эти раны вовсе не от собачьих зубов, Брэнуэлл, они оставлены двумя остриями ножа, которым я ударила тебя. — И, не позволяя прорваться словами вспыхнувшему в ней гневу, она добавила: — Если бы я этого не сделала, ты оставался бы во власти Валлийца до сих пор и одному Богу известно, где оказался бы. — Она выпустила его плечо. — Ты знаешь, что это правда.

Он пожал плечами, глядя в пол.

— Ты ударила меня ножом в лицо?

— Ты все время размахивал руками, а ткнуть тебя в тело через одежду я не решилась, так как не была уверена, что смогу прорезать кожу обоим остриями. — Она криво улыбнулась. — По крайней мере, я не попала тебе в горло.

Краем глаза она увидела, что отец вышел из гостиной в прихожую и жестом попросила его вернуться.

— Где же я был? — спросил Брэнуэлл.

Она вздохнула.

— В очень странном месте. Густая ивовая роща среди пустошей…

— И, — перебил ее Брэнуэлл, — очень старые маленькие люди? И немыслимый дом, сделанный прямо в живом огромном дубе? Я был там, когда он отпустил меня — всего пару мгновений, но был. Где это?

Ее встревожила прозвучавшая в вопросе настойчивость.

— Это место находится нигде. Но я нашла тебя именно там, и ты был Валлийцем, поэтому я ударила тебя ножом.

Брэнуэлл прикоснулся к повязке.

— Да, точно, одна из этих проклятых двойных штук, иначе порезы зажили бы уже к утру. Но ты-то как туда попала?

— Меня привел туда Страж.

«По крайней мере, именно это имя носил тот пес, призрак которого помогал мне», — мысленно добавила она.

— Но из какого реально существующего, земного места? Валлиец должен был завладеть мною в каком-то из тех мест, откуда можно туда проникнуть.

Эмили вспомнила слова Керзона о mundus loci — местах силы: пауках, находящихся за пределами реальности, один из которых широко расставленными ногами накрывает Йоркшир.

— А в чем дело? Ты хочешь вернуться туда?

Брэнуэлл вскинул одну бровь.

— Пожалуй, что нет.

Не давая ему передышки, Эмили спросила:

— Чем ты занимался, когда он подчинил тебя? Я так понимаю, что ты был у себя в комнате?

— Да, я… нет, я читал «Поэму о старом моряке» и хотел обсудить с тобой строфу: «Так много молодых людей/ Лишились бытия:/ А слизких тварей миллион/ Живет; а с ними я»[11]. — Он окинул взглядом прихожую и продолжил: — Я встал, подошел к лестнице, чтобы окликнуть тебя… и больше ничего не помню до тех пор, как очнулся, лежа на мокрой траве, рядом со Стражем. — Он поднял на сестру изумленный взгляд. — И я позвал тебя — тогда! — совершенно не соображая, что прошло много времени!

Эмили представила себе брата — как он лежит на траве под проливным дождем вдали от дома, обливается кровью, один-одинешенек…

— Прости, что я не услышала, как ты звал меня, — сказала она.

— Зато Страж услышал, — Брэнуэлл взъерошил шерсть на голове собаки; ему не пришлось нагибаться, чтобы сделать это. Страж стоял неподвижно и не вилял хвостом, — я зря наговорил на него насчет своего пораненного лица. Ты уж объясни остальным.

Он оглянулся на находившуюся за его спиной лестницу.

— Если вы закончили со мною, то я пойду лягу.

Эмили накрыла рукой ладонь Брэнуэлла, лежавшую на голове Стража.

— Мы с тобой никогда не закончим.

Он принужденно улыбнулся.

— По крайней мере, ты и Страж.

Он повернулся и начал подниматься по ступеням. Совсем по-стариковски, подумала Эмили.

Вместе со Стражем она вернулась в гостиную. Отец и сестры оставались за столом, а вот Керзона не было.

— Мистер Керзон не знал, сколько времени ты будешь разговаривать с Брэнуэллом, — объяснила Энн, — и, поскольку ему предстоит дальний путь, попросил передать тебе его извинения и ушел.

— Ха! — воскликнула Эмили. — Он считает, что я не пойду с ним!

— Пойти с ним? — возмутился отец. — Куда? На Понден-кирк? Или обратно в ту магическую рощу около Боггартс-грин? Конечно нет!

— Тебе необходимо отдохнуть, — сказала Энн, не глядя на отца. — Я же вижу, какие усилия ты прикладываешь, пытаясь сделать вид, будто у тебя ничего не болит.

— Я вполне могу сама оценить свое состояние, — ответила ей Эмили, — и оно гораздо лучше, чем ты предполагаешь. За то время, которое потребуется мне, чтобы зарядить пистолет, он не успеет далеко уйти.

— Ты будешь слушаться отца? — вопросил Патрик.

— Обязательно, папа, когда это возможно, — сказала Эмили. — И очень прошу вас доверять мне, когда этого нельзя сделать. — И она торопливо вышла в прихожую.

Эмили опасалась, что не сможет догнать Керзона, а потом не отстать от него на многомильном пути через холмы и лощины туда, где находился храм друидов, но, как только она удалилась от приходского дома, холодный ветер, пахнущий вереском, прочистил ей голову знакомыми нотками отдаленной дикой музыки, в которую плавным контрапунктом влилось негромкое чавканье ее башмаков по влажной земле тропинки, и вскоре она чуть ли не танцевала под эту музыку. Соломенную шляпу она скинула и оставила болтаться за спиной на шнурке. Страж трусил рядом с ней, наклонив массивную голову и принюхиваясь к ветру, и, очевидно, не находил в нем ничего угрожающего.

В чисто-голубом после ночного дождя небе громоздились башни немыслимо белых кучевых облаков, и на холмах то вспыхивали, то гасли ярко-зеленые и пурпурные пятна, подсвеченные пробивающимися между ними солнечными лучами.

Она думала на ходу о том, что в такой ослепительно новый день встреча с богиней из далекого прошлого должна казаться совершенно невозможной, но вереск, ветер и камень были неподвластны времени, а редкие тропинки лежали точно там же, где их протоптали римляне, кельты или пикты.

Увидев на северной тропе Керзона, уверенно шагавшего вперед, опираясь на длинный посох, она быстро догнала его. Полы его незастегнутого пальто развевались, как мантия; из-под твидового кепи выбивались непокорные черные волосы.

Он не остановился и даже не оглянулся, но, когда Эмили и Страж оказались в ярде за его спиной, он сказал:

— Я мог бы приказать вам вернуться.

— Как уже однажды попробовали.

Онемение в коленях уже почти прошло благодаря ходьбе. А боль в плечах можно не замечать до поры до времени.

— Я могу пригрозить вам палкой.

— Страж сочтет это развлечение очень забавным.

Она, по правилам этикета, шла справа от него, не подстраиваясь под его шаг, и он несколько раз скосил на нее глаза, а потом сказал:

— Я вижу, в вашем кармане лежит что-то тяжелое и угловатое.

— Свинец, к которому добавлена ржавчина с колокола, — ответила она, кивнув.

Как и прежде, они пересекли Уорт по тому же древнему каменному мосту, и перед ними широко развернулись холмы и долины пустошей.

Керзон, похоже, ждал, что Эмили вот-вот выкажет усталость или захочет отдохнуть, но она была воодушевлена тем, что опять вырвалась из окружения стен, крыш и дымовых труб, ограничивающих поле зрения, сюда, где можно было охватить взглядом многие мили дальних холмов и выступающих скал, отчетливо различимых в чистейшем воздухе.

Она думала о слове, которое Керзон употребил во время их разговора в том сентябре — параллакс, — и пыталась понять, как же он теперь, когда пейзаж утратил для него глубину, определяет расстояния.

Эмили знала дорогу на холм, возвышавшийся над местом расположения друидского храма, и была готова подсказывать Керзону, если тот запутается в не очень-то приметных ориентирах. Как и в прошлом сентябре, он старательно избегал вершин и хребтов и, где возможно, следовал в долинах вдоль вздувшихся после дождя ручьев, но до храма все еще оставалось далеко.

Когда им все же приходилось подниматься на возвышенность, Керзон обязательно оглядывал горизонт, всякий раз хмурясь, если видел руины какой-нибудь заброшенной фермы, но не он, а Эмили заметила человеческую фигуру подле высокого можжевельника на холме примерно в миле к западу и указала на нее Керзону.

— Думаю, это Адам Райт, — сказала она. — И скорее всего, он просто следит за нами: правой рукой он вряд ли способен что-то делать.

Они шли вдоль знакомой каменной стенки сухой кладки, заканчивавшейся возле ровного поля, заросшего пышными тростниками, гнущимися под ветром, — болото, которое они пересекали в прошлом году. Эмили посмотрела туда, где возвышались ива и купа боярышника, превратившаяся в тот непогожий день в старух, но при ярком солнце это были всего лишь деревья, и она сочла их обыденность чуть ли не насмешкой. Впрочем, не исключено, что Керзон уничтожил духов ignis fatui минувшей ночью, затоптав их лошадиными копытами.

Вдвоем с Керзоном они пересекли болото, следуя за Стражем, и Керзон, перед тем как шагнуть, тщательно пробовал подозрительные места палкой. Ветер уносил застойный запах, который Эмили когда-то назвала лягушачьим, и он едва чувствовался.

— Страж нашел вас недалеко отсюда, немного южнее, — сказал Керзон.

— Табби говорит, что эти штуки блуждают по ночам.

На той стороне болота начинался травянистый склон; там обнаружилась одна из вековечных троп, ведущих на север. Примерно через милю они вскарабкались на холм, вершину которого венчали, как корона, два стоячих камня.

Здесь, наверху, ветер дул сильнее. Эмили подошла к началу крутого северного склона, посмотрела на зеленый верещатник внизу и почти сразу разглядела каменные насыпи, очерчивавшие пунктиром памятные квадрат в квадрате, пересеченные разлившимся сейчас ручьем, протекавшим в сотне футов от подножия холма.

Землю густо покрывали трава и кустики утесника, и она не могла разглядеть мест, где в тот день разверзлись провалы, но живо помнила, как Керзон свалился в один из них, и сейчас прикоснулась к карману и явственно увидела, как стреляла тогда в расплывчатое пятно в воздухе, в котором Страж распознал Валлийца.

Она посмотрела на Керзона, стоявшего рядом с нею. Его глаз был прищурен, профиль загорелого лица выдавал напряжение, и она поняла, что он боится того, что собирается сделать, — боится куда сильнее, чем в прошлом году. «Просить указания у богини обходится дорого, — сказал он ей минувшей ночью, — а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность».

Она подумала о том, какой могла быть его жизнь в монастыре, та жизнь, от которой он отказался, собственноручно удалив свой левый глаз — причем ради нее в основном.

— Я буду рядом с вами, — сказала она, — хотите вы того или нет.

— В данный момент, — ответил он, — я эгоистично рад этому.

Его правая рука поднялась было до подбородка, а потом упала, и она предположила, что Керзон хотел перекреститься, но решил, что лучше этого не делать. Как-никак, он же пришел сюда, чтобы попытаться воззвать к языческой богине.

Керзон прокашлялся, сжал губы, выдохнул, а потом произнес дюжину слогов. И опять Эмили не смогла определить язык, но у нее не было сомнения в том, что это не тот вопрос или утверждение, которое он произнес на этом же месте в прошлом году. От непонятных слов по ее рукам, от плеч до пальцев, пробежали холодные мурашки.

Памятуя о событиях того дня, она повернулась и посмотрела на юг, но сейчас в небе не было воронья. Валлиец ранен, думала она, и выжидает.

Она прошла по траве к началу склона и, пригнувшись для устойчивости, начала спускаться, то и дело оскальзываясь, хватаясь одной рукой за камни и пучки травы. Страж держался рядом с нею с одного бока, а с другого катились камни и комья земли, сыпавшиеся из-под ног шедшего чуть позади Керзона.

Оказавшись внизу, она выпрямилась, стараясь не кривиться из-за опять разболевшихся коленей, и отряхнула измявшуюся и испачканную юбку. Керзон соскользнул на ровное место в паре ярдов слева от нее и встал на ноги с видимым трудом.

Эмили прикрыла глаза ладонью от света и всмотрелась в безлюдный верещатник.

Первая каменная гряда лежала в сотне футов впереди и была почти неразличима в высокой траве. Керзон зашагал вперед по кочковатой земле и остановился, когда они оказались прямо перед прерывистой внешней границей.

— Через порог перешагиваем вместе, — сказал он, — как и тогда.

Эмили взяла Стража за ошейник, кивнула Керзону, и они разом перешагнули узкую каменную россыпь.

На сей раз Эмили удалось устоять на ногах, когда земля покачнулась; она лишь моргнула, когда оказалась в темноте, с висящим над головой полумесяцем. Впрочем, дневной свет вернулся столь внезапно, что кратковременный приход ночи можно было, пожалуй, сравнить с накинутым на глаза и тут же сброшенным капюшоном; Эмили переступила с ноги на ногу, земля снова накренилась — и в следующий миг она снова стояла в нескольких ярдах перед приземистым каменным храмом с высокой конической соломенной крышей. В открытом дверном проеме под деревянной балкой виднелись только тени и узкий проем в дальней стене; она не могла разглядеть фигуру богини.

Она поежилась, испытав знакомое возбуждения, от которого становится легче на душе.

Вокруг простенькой постройки все так же простирался верещатник, упиравшийся вдали в скальные гряды. Единственным очевидным изменением пейзажа оказалось исчезновение ручья, который всего несколько секунд назад пересекал древние насыпи почти точно по диагонали.

И рядом с Эмили стояли две собаки.

Она прикоснулась к их одинаково материальным, покрытым жесткой шерстью затылкам и вспомнила, как минувшей ночью входила в mundus locus возле Боггартс-грин.

— Сомневаюсь, что нам удалось бы когда-нибудь войти сюда в отсутствие спутника моего Стража, — сказала она Керзону, — какие бы заклинания вы ни читали на холме.

— Мы не будем больше пытаться повторить это, — ответил он, вытер рот ладонью и сделал было шаг вперед, но Эмили остановила его, взяв за плечо.

— Возможно, у меня с нею существует некое взаимопонимание, — сказала она, — благодаря моему отцу.

Поколебавшись, он неохотно кивнул и отошел в сторону.

Эмили и оба пса двинулись вперед, и когда она провела их под притолокой, то смогла разглядеть запомнившуюся плетеную фигуру, стоявшую в полутьме на грубом каменном постаменте. Когда она в прошлом году впервые увидела ее, фигура показалась ей всего лишь примитивным чучелом, грубо сплетенным из лозы, но сегодня в ней явно ощущалась мистическая сила.

Эмили дословно вспомнила то, что говорил тогда Керзон: «Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой».

Первобытная сила, думала она, несомненно убывшая с тех пор, но все равно существующая на каких-то уровнях, которые ей вовсе не суждено постичь.

Она слышала, как за спиной вошел, шаркая ногами, Керзон, а потом в пустых глазницах истукана из лозы зажглись и налились светом белые огоньки. Эмили внезапно осознала, что слабое свечение ночных ignis fatui было не чем иным, как злой пародией на это сияние. Оно было разумным и чистым — Эмили не уловила в них ни намека на враждебность, но не было в них и таких присущих человеку качеств, как сострадание или милосердие.

Как будто повинуясь давно не проявлявшемуся, уснувшему, инстинкту оба пса пересекли узкое помещение и, будто полубоги-прислужники, сели по сторонам от кое-как отесанной каменной глыбы, державшей на себе грубое изображение богини. С явственно слышными скрипом и потрескиванием кривые соломенные цилиндры рук богини разогнулись вперед, потом опустились и коснулись голов собак. Потом рука, дотронувшаяся до живого Стража, поднялась и вытянулась в сторону Эмили. Белое сияние, изливавшееся из глаз фигуры, сделалось настолько ярким, что Эмили краем глаза видела на стене справа от себя четкую корявую тень соломенной руки.

Вспомнив о том, что в прошлом году прикосновение к этой руке не принесло ей никакого вреда, Эмили подняла свою руку, и прикоснулась к соломе…

…И чуть не отдернула руку, так как что-то резануло ей подушечку левого указательного пальца, хотя в сделавшемся еще ярче сиянии глаз фигуры она не видела на конце растрепанной соломенной культи ничего, кроме сухих стебельков. Но она не убирала руку до тех пор, пока богиня не опустила свою. Она устояла перед первым побуждением — сунуть палец в рот, и капли крови беспрепятственно упали на каменный пол.

Эмили удивилась, когда Керзон встал на колени, а потом увидела, что он извлек из кармана пальто горсть птичьих косточек. Те, что он оставил на полу в прошлом году, бесследно исчезли. Наклонившись вперед, он бросил содержимое своей ладони, как игральные кости.

Как и тогда, кости упали наземь отчетливой, неслучайной фигурой. Керзон собрал их и снова бросил, и тени от символа, образованного маленькими косточками, сделали узор рельефным. У Эмили вдруг зазвенело в ушах, и она зевнула, чтобы сравнять давление с наружным.

Еще шесть раз Керзон бросал кости и стремительно изучал выпавший узор, а свет из глаз статуи продолжал усиливаться; теперь они оба, щурясь, всматривались в результаты бросков, хотя Эмили не могла понять содержавшегося в них смысла.

Когда он в очередной раз собирал кости, Эмили следила за его рукой, и поэтому ослепительная вспышка света, опрокинувшая его навзничь, лишь заставила ее ссутулиться и закрыть глаза. Но мгновение спустя ее колени подогнулись, и она с глухим стуком упала на покрытую травой мокрую землю.

Боковым зрением, сквозь запечатлевшийся на сетчатке силуэт руки Керзона, она увидела, что стоит на коленях посреди вересковой пустоши, на холодном ветру, под ясным небом; когда же она повернулась, чтобы посмотреть назад и по сторонам, то каменного храма не оказалось. Страж толкал носом ее в плечо, собака-призрак исчезла, а Алкуин Керзон стоял в паре ярдов от нее и смотрел остановившимся взглядом в никуда.

— Керзон, — позвала его Эмили и с трудом, превозмогая боль, поднялась на ноги. — Алкуин!

Он, похоже, не слышал ее. Эмили подошла и тряхнула его за плечо; он покачнулся, все с тем же застывшим, бесстрастным выражением лица.

Она обошла его, остановилась впереди и, поднявшись на цыпочки, посмотрела в ничего не выражающий единственный глаз.

— Алкуин! — крикнула она ему в лицо.

Глаз не шевелился в орбите. Она наклонилась ближе к Керзону и с облегчением почувствовала щекой его ровное горячее дыхание. Сделав шаг назад, она дала ему ощутимую пощечину по той щеке, которую не пересекала повязка, — и опять его лицо не дрогнуло.

Эмили отошла в сторону и поняла, что солнце уже заметно склонилось к западному горизонту. То есть здесь, в реальности, прошло несколько часов, пока они находились в храме… Сулис, Бригантии, Минервы.

Только теперь Эмили испугалась. Однажды она оставила его посреди пустошей, а сама пошла за помощью, но, хоть он и был тяжело ранен, у нее не было сомнений в том, что он исцелится. И когда она вернулась и привела с собою Сандерлендов, его не оказалось на месте.

Сейчас же она боялась, что, если оставит его и вернется хоть через неделю, он будет стоять на том же месте, в той же позе.

А он, судя по всему, смог сегодня узнать, какой труд по поручению богини должен совершить для того, чтобы спасти семью Бронте.

Она сморгнула набежавшие на глаза слезы и вернулась к стоявшему, как статуя, Керзону, вытащила пистолет из кармана пальто и взвела курок. Свободной рукой она взяла его левую руку и приподняла ее. Вспомнив раненого ястреба, которого нашла на пустошах и вылечила, она порывисто поцеловала ладонь Керзона, а затем подняла его руку и выстрелила из пистолета между его ладонью и ухом.

Пистолет оглушительно бабахнул. Рука Керзона вырвалась из державших ее пальцев Эмили, а голова, окутанная облаком порохового дыма, резко повернулась. Керзон отчаянно замахал обожженной огнем выстрела кистью руки, а другой рукой принялся стирать слезы с глаз.

— Что? — хрипло рявкнул он. — Кто стрелял? Будь оно…

— Никто! — крикнула Эмили ему в лицо. — Вы меня слышите?

— Нет, я вас не слышу. — Он уставился на дымящийся пистолет в ее руке, а потом отошел на пару шагов и обвел взглядом окружающий пейзаж.

— Куда вы стреляли? Я чуть не оглох и не ослеп из-за вас! — Он поднес руку, на которой уже вздулся волдырь ожога, к слезящемуся глазу. — Вы стреляли в меня?

— Нет… я хотела разбудить вас!

— Проклятие! Постойте здесь, не двигайтесь! — Он решительно подошел к внешней полосе камней, присел на корточки, окунул руку в ручей, пересекавший древние квадраты, щедро плеснул воды на голову и тряхнул мокрыми черными волосами. — Я вовсе не спал! — сообщил он через плечо.

— Что она вам сказала? — крикнула в ответ Эмили.

— Что? Кто?

Эмили огляделась по сторонам и лишь потом произнесла имя:

— Ми-нер-ва!

Керзон помотал левой рукой.

— Когда? В прошлом году?

— Только что! — Эмили указала рукой на внутренний квадрат, обозначенный каменной россыпью. — Когда вы кидали птичьи кости! — Керзон вскинул голову и уставился на нее, явно не понимая, о чем шла речь, и она, почти в отчаянии, добавила: — Ну помните: яркий свет?

Он открыл было рот, а потом взглянул на склонившееся к закату солнце.

— Собаки сидели по обеим сторонам от ее постамента. — Эмили подняла левую руку. — Она разрезала мне палец.

Керзон почти бегом приблизился к Эмили и остановился в нескольких футах снаружи от линии большого квадрата.

— А теперь перешагнем черту, — сказал он и, взяв Эмили за руку, потянул ее за собой; Страж, как пришитый, двигался рядом с девушкой. Мгновением позже все трое стояли внутри большого квадрата, образованного еле различимой в траве каменной насыпью, — и ничего не изменилось, камни так и лежали плотной грядой; храм не появился.

— Мы уже все сделали, — сказала Эмили, выдернув руку. — К тому же призрачного Стража с нами больше нет.

— То есть как это, мы… — Керзон, оскалив зубы, посмотрел в темнеющее небо. — Ах! Прошел всего миг, а день уже кончается?

— Мы уже все сделали, — твердо повторила Эмили.

Несколько секунд тишину нарушал лишь ветер, посвистывавший в вересковых кустиках. Потом Керзон спросил настойчивым тоном:

— Она что-нибудь ответила? Кости складывались в какие-нибудь символы?

— Да! — Эмили почувствовала, что у нее на глазах снова выступили слезы, и отвернулась, чтобы Керзон не увидел их. И добавила непоколебимо ровным тоном: — Только не просите меня вспомнить, что это были за знаки.

Керзон переступил через границу внутреннего квадрата на клочок земли, где находился храм. Он упал на колени, впился пальцами правой руки в землю, а потом стукнул себя кулаком по голове над ухом.

— Будь я проклят, — сказал он. — Я верю вам. — Он встал. — Надо проводить вас домой. Когда этот Райт послал в Лондон за новой головой этой твари?

— Он сказал, что вчера. Полагаю, что на рассвете.

— Если попадутся быстрые курьеры, то груз может прибыть в Хоуорт уже завтрашней ночью. — Эмили вздохнула и позволила себе ссутулиться. — Значит, сейчас вы не помните ничего о встрече с Минервой?

Он закрыл глаза, нахмурился и помотал головой.

— Очень сожалею, но, увы, ничего.

Они двинулись по пустой травянистой лощине прочь от каменных россыпей, к крутому склону холма.

— Простите, что я написала вам, — сказала Эмили. Керзон кивнул, глядя влево, на их длинные тени, и она поспешно продолжила: — Поймите меня правильно: я сожалею, что выдернула вас из монастыря и фактически вынудила вас последовать старинному обычаю. — И, мысленно добавила она, наверняка придется заплатить за неудачу в том деле, которое вам указали кости, а вы не распознали указания.

— Обычай надлежало исполнить в любом случае, дитя мое. О, смотрите — Страж торопит нас.

Страж уже начал прыжками подниматься по крутому склону, и Эмили и Керзон полезли следом за ним. Было заметно, что Керзон берег обожженную руку. На вершине Страж терпеливо ждал, пока люди переводили дух, опираясь на стоячие камни.

— Чем бы все ни закончилось, — сказала Эмили, — я глубоко благодарна вам за решительные и самоотверженные действия. — Она отбросила со лба спутанные ветром волосы. — Полагаю, теперь вы вернетесь в свой монастырь.

— Полагаю, что да, — согласился он, — если только меня не убьют завтра ночью в вашей церкви. Вашей протестантской церкви.

«Вы вовсе не обязаны оставаться с нами до конца», — подумала она и чуть не сделала движение, чтобы прикоснуться к его руке, которую она поцеловала, а потом обожгла огнем выстрела.

Но вместо этого она печально улыбнулась и сказала:

— Мне следовало бы поторопить вас с отъездом. Но… пожалуйста…

Они быстро спустились по более пологому южному склону холма и направились по пустошам, над которыми уже сгущались сумерки. Керзон время от времени встряхивал головой, оглядывался и несколько раз вроде бы хотел заговорить, но лишь отмахивался, когда Эмили бросала на него вопросительный взгляд. Она выбрала тот путь, по которому невесть сколько раз, на протяжении многих лет, ходила в обществе Стража, а когда они вышли к болоту, впереди пошел Страж.

Эмили взглянула направо, на иву и три уже довольно смутно различимые куста боярышника; там опять не было никаких блуждающих огней.

— Наверное, ваша лошадь прикончила всех трех, — сказала она, и, когда Керзон хмыкнул и повернулся к ней, она указала на кусты.

Керзон остановился.

— Три смерти… — сказал он.

Эмили кивнула.

— Ignis fatui.

— Это было… — И тут Керзон оступился, и, если бы Эмили не схватила его за руку и не удержала на ненадежной тропе, он ушел бы по колено в болото.

— Да, — сказал он так тихо, что Эмили почти не слышала его сквозь свист ветра, — мы там побывали, мы с вами. В ее храме! Да, собаки, я теперь вспомнил… и я взывал к ней с вершины холма, умолял снизойти к нам, уделить внимание и указать, что делать, помилуй нас Господь!

Он выпрямился, и рука Эмили упала.

— Эмили. — Керзон тяжело вздохнул. — В том ярком свете, в самом конце встречи с нею, я увидел — на кратчайшее мгновение! — что я способен что-то постичь в ней. И она на сей раз увидела меня. Я ощутил себя полнейшим ничтожеством перед нею, перед ее неизмеримым возрастом, ее духовной… громадностью! Я чувствовал себя поденкой, раздавленной уже тем, что она всего лишь знает о моем существовании! — Он потер лицо ладонью. — Я бросился бежать от нее, спрятался от нее — в себя, в глубинные провалы своего сознания — и, наверное, так и не выбрался бы оттуда, если бы вы не выстрелили в меня из пистолета.

— Не в вас. Я рада, что…

— Подождите, подождите! Три смерти. Символы, выпавшие в бросках костей. Теперь я вспомнил: там была фигура, описывавшая нечто вроде смертоносного паразита, которому не место там, где и когда оно находится, а потом обращающий символ, который должен означать его изгнание. Души, на которые оно претендует, должны отречься от обязательства — и отказаться от привилегий. Они должны отдать свои жизни; три смерти будут… возмещением. И принести в жертву вожделенный урожай, от которого им придется отказаться и предать мертвых всесожжению.

— А-ах! — выдохнула Эмили. Страж ушел довольно далеко вперед, и она махнула рукой в ту сторону. — Да, — сказала она, когда одни двинулись дальше. — Нам предстоит разорвать старую, бездумно заключенную сделку и уплатить неустойку.

Несколько секунд они молча брели по болоту.

— Мне очень жаль, — сказал в конце концов Керзон. — Получается, что дело, порученное богиней, ложится на вас.

— Это единственный верный выход.

Вершины нескольких холмов на востоке все еще отливали бледно-абрикосовым в лучах заходящего солнца, и Страж трусил впереди Эмили и Керзона, то и дело оглядываясь, словно призывая людей ускорить шаг.

— На этот раз она разрезала вам палец? — нарушил Керзон следующую затянувшуюся паузу.

Эмили подняла указательный палец левой руки.

— Да. — В сумерках она не могла разглядеть порез, но, когда потерла это место подушечкой большого пальца, почувствовала жжение и ощутила края поврежденного места. — Этот самый палец я порезала, когда мне было двенадцать лет, чтобы оставить кровь в волшебной пещере.

Керзон кивнул и вздохнул.

— Луна пока еще не всходит, — сказал он, — но, насколько я понимаю, вы неплохо видите в темноте.

— К тому же мы со Стражем отлично знаем дорогу домой, — заверила она его.

Керзон кивнул, и Эмили поняла, что он не очень-то доверяет способности единственного глаза распознавать ориентиры в темноте.

Керзон поспешно продолжил:

— Я снял на три ночи тот же самый дом на главной улице. Сомневаюсь, что Косвенные смогут доставить в Хоуорт новую голову половины чудовища раньше завтрашнего вечера. Когда вы позволите мне прийти?

— Утром, — ответила Эмили. — Скажем, через час после рассвета.

— Вероятно, подготовившись к дальней прогулке?

— Да. И на этот раз вам, может быть, придется принести меня обратно.