Брэнуэлл стоял на четвереньках в темноте в холодном поле и стонал от дергающей боли в разрезанном лбу. Он точно знал, что окликнул кого-то всего несколько секунд назад — несколько слогов, имя, — но сделал это непроизвольно, а сейчас ему было так плохо, что просто не было сил рыться в памяти.

Он перекатился на спину, зажал ладонями два пореза на лбу длиной в пару дюймов каждый и лежал, дрожа, на земле, поросшей жестким утесником, откладывая все мысли до тех пор, пока кровь не остановится, что должно было рано или поздно случиться.

Несколько минут он прислушивался к прерывистому звуку, который безошибочно опознал как дыхание крупной собаки в нескольких футах от себя, но животное не двигалось с места и определенно не начинало рычать, и, когда Брэнуэлл наконец протер глаза рукавом, он страшно обрадовался, узнав Стража, собаку Эмили.

Громадный мастиф толкнул Брэнуэлла могучей лапой в плечо, и тот кое-как поднялся на ноги. Дрожащими липкими руками он открыл перочинный ножик, откромсал полосу от рубашки и туго обвязал ею голову. Луна находилась в западной половине темного неба, но света вполне хватило, чтобы узнать камень Боггартс-грин и увидеть тропинку, ведущую к приходскому дому, находившемуся в миле отсюда.

Придя в чувство, Брэнуэлл вспомнил, что только что сидел за столом у себя в комнате и читал «Поэму о старом моряке»… нет, он встал и спустился вниз, чтобы задать Эмили какой-то вопрос об этих стихах. Совершенно ясно, что Валлиец снова захватил власть над его телом и втравил его в Бог знает какие неприятности. Но он чувствовал, что, несмотря на кровопотерю, сможет дойти до дома.

Он сделал несколько нетвердых шагов в этом направлении, и Страж, видимо удовлетворившись тем, что Брэнуэлл способен идти сам, повернулся и большими прыжками направился куда-то в пустоши.

По земле застучали капли, и почти сразу же разразился холодный дождь. Брэнуэлл прибавил шагу; вскоре его туфли зашлепали по лужам.

Равномерно и до озноба скучно переставляя ноги в легких туфлях — одна-другая, одна-другая, — он вспомнил имя, которое выкрикнул в тот миг, когда к нему вернулось сознание: Эмили.

Эмили во тьме задела плечом выступ рыхлой земли, потом, пролетев по воздуху добрую секунду, ушла с головой в текучую воду. Она инстинктивно вырвалась на поверхность и рефлекторно выкашляла холодную воду. Света здесь вовсе не было. Судя по эху, она оказалась в небольшой пещере.

Кто-то тянул ее за воротник, и когда она раскинула руки и ноги, то почувствовала под собою косо уходящий вглубь откос из гальки, покрытой скользким илом; она подтянулась в ту сторону, куда ее тащили, и через несколько мгновений ее воротник выпустили, и она сгорбилась на низком берегу, не вынимая ног из воды и упираясь затылком в нависающий потолок подземного помещения, которое, как она теперь поняла, являлось узким туннелем.

В голове у нее звенело, и сквозь журчание неспокойной воды она слышала что-то вроде голосов. Затем эти голоса сделались ясными, и можно было разобрать слова: «Посаженный сейчас, расти же с нами, цвети внизу, как мы, и прорастай корнями сквозь камень, зная только слепоту…»

По туннелю заструился густой холодный пар, пахнущий камнем и суглинком, в невидимом потоке то и дело что-то тяжело плескалось — может быть, падали комья земли с потолка? Тесная подземная полость, где она очутилась, похоже, грозила обвалиться.

Она в испуге подскочила, когда справа от нее вдруг загремел и гулким эхом раскатился по туннелю собачий лай, — и тут же вспомнила, что призрачный Страж прыгнул в провал вслед за нею, и, судя по всему, именно он вытащил ее, не позволив захлебнуться. И она поползла в темноте по невидимому берегу на звук, доверяясь призраку собаки.

Скользкая галька под уже ободранными руками и коленями вдруг содрогнулась, а сильный порыв холодного ветра, пропитанного водяными испарениями, забросил ей волосы на лицо, и она поняла, что, если бы чуть промедлила в том месте, ее похоронило бы под несколькими тоннами земли. Вместе с ветром прилетели и комочки земли, пробарабанившие по ее спине и с плеском посыпавшиеся в воду, и она поползла быстрее, следуя за гулким собачьим лаем.

Со всех сторон звучали писклявые слабые голосочки: «С нами корни погрызи, нас костями накорми!» Эмили тяжело дышала сквозь стиснутые зубы и продолжала ползти вперед.

Она чувствовала, что может вот-вот потерять сознание, и боролась с этим состоянием, когда гулкий лай вдруг начал быстро стихать, как будто собака убегала куда-то вдаль, но теперь во тьме показалось более светлое пятно. Комья земли все еще сыпались ей на спину и голову, и в удушливом тумане было трудно дышать, но, сделав резкий рывок, после которого у нее закружилась голова и перехватило дыхание, она обнаружила, что рухнула на траву у ручья и по ее голове и спине барабанит холодный дождь.

Дрожа всем телом, она села, откинула мокрые волосы с лица и огляделась по сторонам. Сквозь пелену дождя можно было увидеть лишь холм за ее спиной и поток, сбегающий по склону спереди, и она определенно не знала, где находится.

Она попыталась восстановить в памяти цепь событий, приведших ее сюда. Совершенно невозможная ивовая роща за камнем Боггартс-грин, гигантский дуб с арочными проемами и балконами, маленькие человечки, декламирующие детские стишки! Она точно помнила, что ножом рассекла Брэнуэллу кожу на лбу и проткнула пастуху Райту ладонь.

Превозмогая усталость, она поднялась на ноги. Звезды скрылись за тучами, и ей оставалось только стараться идти по прямой и надеяться, что попадется какое-нибудь укрытие.

Вскоре она обнаружила, что зашла в болото, в котором вязли ноги, и остановилась, увидев впереди, во тьме, колеблющийся свет. Опасаясь, что это окажется блуждающий болотный огонь, она протерла залитые дождем глаза и всмотрелась получше.

Светящееся пятно имело теплый янтарный цвет, и, хоть из-за расстояния оно было крохотным, Эмили решила, что оно прямоугольное — возможно, освещенное окно. Зябко передернув плечами, она двинулась в ту сторону.

Спустившись ниже и попав в заросли мокрого кустарника, она потеряла было огонек из виду и, перебравшись вброд через глубокую лужу, обнаружила, что земля, по которой бежали дождевые потоки, вновь повышается, но почва уже сделалась такой скользкой, что ей пришлось карабкаться вверх на четвереньках, зато, добравшись до верха пригорка, она увидела силуэт дома — одноэтажного строения с дымовыми трубами по обеим сторонам.

Свет, который увидела Эмили, действительно горел в окне, и она прибавила шагу, продираясь сквозь невысокий кустарник и стараясь не спотыкаться о невидимые камни. Преодолев еще один отрезок выматывающе трудного подъема, она разглядела, что окошко совсем крохотное, едва ли больше дверцы печи, куда закидывают уголь, и приподнято лишь на фут от земли.

Поспешно преодолев последние несколько ярдов по вязкой грязи, она наклонилась к окну, отодвинула ветвь плюща, посмотрела сквозь стекло и увидела полуподвальную комнату, в которой три молодые женщины в черных платьях — вероятно, траурных — сидели в креслах возле камина, где горел торф. Позади находился столик со стопкой оловянных тарелок.

Она подняла было руку, чтобы постучать, но приостановилась.

Сцена за окном казалась знакомой, будто из волшебной сказки, и Эмили внезапно подумала: но ведь в сказке были только две сестры — и тут же вспомнила, что такая сцена есть в написанном Шарлоттой романе «Джен Эйр», когда Джен, заблудившаяся в ливень, находит приют в доме Дианы, Мэри и Сент-Джона Риверсов. И как только она подумала об этом, огонь камина начал угасать.

Галлюцинация, в отчаянии решила она.

Дом исчез, но свет не померк до конца, и было видно, как три женщины выкарабкиваются из неглубокого прудика.

И в тусклом свечении ignis fatui она разглядела их свалявшиеся седоватые волосы, и поблескивающие на морщинистых землисто-серых лицах глаза, и тощие и скрюченные, как паучьи лапы, пальцы, растопыренные в ее сторону; из их вялых, некрасиво разевавшихся ртов рвались наружу звуки, похожие на лязганье зубила в кладбищенской мастерской Джона Брауна.

Эмили выпрямилась и бросилась наутек со всей быстротой, какую позволяли темнота и неровная мокрая почва, и слышала за спиной, как хрустят ветки, ломаясь под ногами нагонявших ее старух.

Левая нога Эмили зацепилась за торчащий корень, невнятным вскриком воздух вырвался из ее груди, она упала на четвереньки в грязь — и в этот самый миг услышала топот лошадиных копыт и лай Стража, который она никогда не спутала бы с голосом другой собаки.

Затем лошадь тяжело промчалась мимо и принялась с треском топтать старух, а Страж остановился рядом с Эмили и грозно рычал на ее преследовательниц.

Блуждающие огни исчезли; Эмили слышала, как лошадь еще несколько секунд топталась на месте, а потом быстрой рысью подбежала к ней, по-прежнему стоявшей на четвереньках.

Седок прыгнул наземь, тяжело чавкнув башмаками в грязи. Сильная рука взяла Эмили за плечо.

— Вы можете встать? — услышала она сквозь плеск дождя хорошо знакомый твердый голос Алкуина Керзона.

— Да, — выдохнула она и повторила погромче: — Да. — Потом обняла Стража за шею и встала.

Тут же ей на голову нахлобучили шляпу, а плечи плотно завернули в непромокаемый макинтошевский плащ. Она постаралась сдержать дрожь и от души пожалела, что потеряла нож-диоскуры.

— Забирайтесь! — приказал Керзон и, не дожидаясь ответа, обхватил ее одной рукой под мышками, другую просунул под колени, выпрямился и поднял девушку в седло. — Постарайтесь не упасть.

Держа лошадь в поводу, он неторопливо повел ее по вязкой земле. Эмили смотрела с лошади на едва различимого в темноте Керзона и напоминала себе, что не далее как в минувшем сентябре тот мужчина превратился в кровожадного зверя, вервольфа, и напал на нее! Немного наклонившись, она, к большому своему облегчению, увидела, что Страж спокойно трусит рядом с Керзоном.

— Страшные злокозненные твари! — сказал Керзон, повысив голос, чтобы заглушить шум дождя. — Они навели на вас морок?

— Эпизод из книги. — Эмили смерила взглядом его силуэт, равномерно двигавшийся рядом с нею в темноте, и спросила: — Мне следует бояться вас?

— Нет, — коротко ответил он и добавил: — Ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом.

«Может быть, и так», — мысленно сказала она.

— Как вы здесь оказались?

— Вы написали мне письмо, — ответил он. — Я выехал сразу же, как только получил его, но я находился во Франции, в Рокамадурском монастыре, в провинции Керси. — Он сделал паузу; слышались лишь хлюпающие шаги по грязи. — Это глухое место, почту туда доставляют на ослах… и у меня были некоторые затруднения по дороге.

Затем его голос зазвучал яснее, и Эмили поняла, что он говорит, глядя на нее.

— Вечером я явился к вам в приходский дом, и мне сказали, что вы со Стражем погнались за вашим братом. Я сначала поехал к Понден-кирк, но никого там не застал. Тогда, вспомнив то, о чем вы сообщали в письме, я отправился той дорогой, по которой мы с вами ходили в сентябре, и через несколько миль услышал собачий лай. Я подумал, что это наверняка Страж, и стал звать его, пока он не подошел ко мне. Мы с ним оба были очень разочарованы, не обнаружив вас.

Дождь перестал барабанить по шляпе, которую надел на Эмили Керзон, и в тучах появились разрывы. Керзон повел лошадь быстрее, а Эмили теперь отчетливо видела Стража, бегущего рядом. Напряжение начало понемногу отпускать ее, и она осознала, что верит заявлению Керзона: «Нет, ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом».

— Примерно здесь Страж, по-видимому, уловил ваш запах, — продолжал Керзон, — потому что он вдруг сорвался в бег, а чуть позже я, увидев свет болотных огней, тоже осмелился погнать мою лошадь галопом.

— Призрачный пес знал, где я нахожусь.

— При… опять? Alter ego Стража? — Он покачал головой. — Но как же вы здесь оказались?

— Я… — Эмили поежилась и плотнее завернулась в плащ. — Прежде всего я упала в яму вроде той, в которой в сентябре оказались вы. — Керзон кинул на нее быстрый взгляд, и она кивнула. — Оказалась среди неупокоенных мертвецов, как вы тогда сказали. «С нами корни погрызи, нас костями накорми!»

— Да, я помню. Но вам удалось выкарабкаться.

— Не выкарабкаться, а выползти. Пес-призрак прыгнул вслед за мною и провел меня вдоль подземного ручья.

Некоторое время оба молчали. Страж и Керзон шли по обе стороны от лошади, Эмили покачивалась в седле. Потом Керзон спросил:

— А как ваш брат? Вы смогли отыскать его?

— Я ткнула ему в лицо вашими старыми диоскурами. Где мы находимся?

— Полагаю, что в нескольких милях к северу от вашего дома. Вы… ударили его ножом в лицо?

— Так далеко? И на севере? — Она передернула плечами. — Далеко же от того места, где я провалилась.

Керзон глубоко вздохнул; его плечи высоко поднялись и резко опустились.

— Где это произошло?

— Это случилось… большая ивовая роща на болотистом поле… но вы подумаете, что у меня началась горячка.

— По большей части ваш разум представлялся мне поразительно ясным.

Эмили вкратце описала густую ивовую рощу, низкорослых мужчин и женщин, и стишки, которые они напевали, и гигантский дуб.

— Mundus locus, — сказал Керзон, — место силы, примерно так и описанное в апокрифических «Деяниях Симона-волхва». Такие места… в них концентрируются изменения реальности. Мы с вами в прошлом году ненадолго оказались в одном таком — в храме друидов. То место искажало время, а то, в котором вы только что побывали, судя по всему, искажает пространство, как… несуществующий паук, касающийся ногами земли в разных реально существующих местах. Вошел сюда, а вышел оттуда.

Эмили оглядела смутно вырисовывающиеся в темноте холмы. Пожалуй, Керзон прав, подумала она, или, по крайней мере, не так уж далек от истины.

— Хорошо, что они небольшие по площади.

— Потому и «место». Они слишком иррациональны для того, чтобы охватывать большие пространства. — Пройдя еще несколько шагов, он произнес: — Ударили брата ножом в лицо?

— Пришлось.

— Но как…

Эмили перебила его.

— Он стал Валлийцем, и… — Ее зубы вдруг застучали, она стиснула зубы на пару секунд, а потом торопливо продолжила: — Прошлой ночью плита в церкви раскололась! А у них сохранилась голова для твари, которая лежит под этим камнем, и Адам Райт уже послал за нею в Лондон! И… и Брэнуэлл был Валлийцем, он говорил о том, что убьет нашего отца, и мне пришлось пырнуть его, чтобы выгнать из моего брата… — Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Я рассекла ему лоб. Надеюсь, этого хватило, чтобы изгнать Валлийца, и Брэнуэлл потом нашел дорогу домой. — Она шмыгнула носом и хмуро взглянула сверху вниз на Керзона. — Вот вы прохлаждались во французском монастыре, а мы в это время барахтались в супе, который кипел все сильнее и сильнее!

Пока она говорила, он не сводил с нее глаз, а потом взорвался:

— Что? Я слышал, что вы убили эту женщину, Фленсинг, насколько я помню, и считал, что вместе с этим вы и голову уничтожили! И что вы все же взяли Брэнуэлла под контроль при помощи тех мер, которые я вам советовал. Я был уверен, что все вернулось к прежнему состоянию — хоть и шаткому, но равновесию. — Он взмахнул сжатой в кулак рукой. — Прохлаждался!..

— Если я не писала вам, это…

— Помолчите!

Эмили запрокинула голову, смотрела на тучи, набегавшие на лик полной луны, и беспокоилась о Брэнуэлле. Он хотя бы не упадет в одну из этих ям, думала она. Скорее всего.

— Я думал о том, — вновь заговорил Керзон, — чтобы поставить в известность Рим, где находится руководство губертианцев, о том, что происходит в Йоркшире. Но они обычно очень уж рьяно берутся за дело. Я опасался, что они вполне могут убить и вас саму, как и вашего брата.

— Вас не заботит судьба моего брата.

— Не буду обманывать вас: не заботит.

Эмили вдруг поняла, что страшно устала, и подумала, что может попросту заснуть и действительно свалиться с лошади.

— Я не убивала миссис Фленсинг, — сказала она. — Это сделал ее спутник, и он же забрал с собою голову. Она собиралась вселить туда мою душу в качестве местоблюстителя до тех пор, пока не удастся поднять призрак из-под камня. Думаю, ее спутник поместил туда ее собственный дух.

Керзон чуть слышно пробормотал что-то; Эмили не сомневалась, что ругательство.

Небо расчистилось настолько, что стали видны звезды, и она поняла, что Керзон ведет лошадь на юг. До приходского дома действительно должно было оставаться недалеко.

— Завтра, — сказала она, — мы с вами должны…

— Вы несколько дней пролежите в постели. Будет хорошо, если после всего этого у вас не случится жестокая лихорадка.

— Я не из хрупких. Завтра мы с вами должны сделать то, о чем я писала вам. Безотлагательно, поскольку камень раскололся и они уже послали за головой.

— Вы действительно не из хрупких. — Он хохотнул. — Вы рассчитываете на знакомство вашего отца с нею — опять рассчитываете? Просить указания у богини обходится дорого, а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность. В прошлом году я всего лишь спрашивал… о местных новостях.

— И без моей помощи ничего не узнали бы. Меня не пугает никакая цена.

— Вы всегда были дурой. И наивно ожидаете, что я вместе с вами тоже полезу в эти опасности.

— Дураки, — поправила она. — Мы.

Он промолчал, и дальше они шли в тишине, нарушаемой только чавканьем по грязи башмаков Керзона и лошадиных копыт. Страж безмолвно рысил рядом, то и дело крутя головой, чтобы рассмотреть выплывающие из темноты холмы.

Шарлотта, Энн и Табби услышали топот копыт во дворе и высыпали в кухонную дверь. Когда Эмили перекинула ногу через лошадиную спину и сползла наземь, Энн стремглав кинулась к ней.

— Ты насквозь промокла! — воскликнула она, обнимая свою рослую сестру за плечи. — И замерзла! Сухая одежда, горячий чай и теплая постель, и немедленно!

Эмили попыталась протестовать, но Энн потащила ее на кухню. Страж следовал за ними по пятам. Там Энн сняла с сестры мокрую шляпу и макинтош и потащила ее к лестнице.

Шарлотта посмотрела на высокую фигуру, стоявшую во дворе рядом с лошадью, и узнала того самого человека с повязкой на глазу, который год назад приходил к отцу, а потом водил Эмили советоваться с языческой богиней, а еще позднее, по словам сестер и Табби, превратился в вервольфа в этой самой кухне!

Но Эмили писала ему письмо, просила помощи, и, похоже, этой ночью он спас ей жизнь. Шарлотта тяжело вздохнула и сказала себе: accepter l'aide[10].

Табби взяла ее за локоть и явно хотела захлопнуть дверь, но Шарлотта оттолкнула ее и, напротив, придержала створку.

— Входите, сэр, — сказала она и добавила для Табби: — Да, я знаю, кто он такой.

— Господи помилуй! — взвыла старая домоправительница, отступая в комнату, к Стражу, который, не долго думая, лег на пол. Несомненно, то, что собака спокойна, это хороший признак!

— Я пойду, — сказал Керзон, глядя в сторону. — Я больше не имею права входить в этот дом.

— Полагаю, — ответила Шарлотта, — что, если бы не вы, мою сестру завтра нашли бы мертвой на пустошах. — И, чувствуя, что от бравады кружится голова, произнесла: — Прошу вас, войдите.

Табби за ее спиной ахнула.

Керзон смотрел на Шарлотту единственным открытым глазом. Он покачал головой и открыл рот, но Шарлотта заговорила первой.

— Пожалуйста.

Он в явной неловкости переступил с ноги на ногу и сказал:

— Хорошо, мисс Шарлотта. Только сначала верну лошадь в стойло — это недалеко отсюда, на этой же улице.

— Конечно.

Керзон, держа лошадь в поводу, вывел ее из конуса света, струившегося из открытой двери кухни, и Шарлотта услышала, как копыта с плеском наступали в лужи, пока человек и лошадь не свернули за угол.

Шарлотта закрыла наконец дверь, подошла к столу и оперлась на него.

— Если твой отец проснется, — сказала Табби, — и увидит этого дьявола в своей кухне!..

— Мы объясним, что он только что спас жизнь Эмили. Если помнишь, она просила его приехать.

— В час безумия.

— По крайней мере, мы все собрались в этих стенах.

Брэнуэлл ввалился домой с черного хода с час назад, такой же мокрый, как Эмили, с собственноручно намотанной повязкой из тряпки на голове. Энн и Табби не позволили ему сразу же подняться в спальню, а заставили сесть в кухне, промыли как следует два глубоких пореза на лбу и перевязали рану. Он плаксиво отказался рассказывать, где был и что с ним произошло; наверху сестра и экономка смогли только снять с него обувь и мокрую верхнюю одежду, после чего он тут же рухнул на кровать и потребовал, чтобы его оставили в покое.

— Как ты думаешь, что там случилось? — шепотом осведомилась Шарлотта.

— Голову даю на отсечение: все это связано с расколотой плитой, — ответила Табби.

Шарлотта устало кивнула.

— Несомненно.

— Джон хотя бы замуровал щель.

— Если кто и может знать, будет от этого толк или нет, то только мистер Керзон. А пока что нам с тобою, Табби, остается лишь молиться.

Через двадцать минут раздался деликатный стук, и Табби, после решительного кивка Шарлотты, открыла дверь. Керзон вошел в кухню и закрыл дверь за собой.

Шарлотта успела забыть, насколько массивен и смугл этот человек, а повязка на глазу делала его похожим на корсара. Сделав реверанс, она сказала:

— Садитесь, пожалуйста, сэр.

Керзон остался стоять и с явной тревогой смотрел по сторонам.

— Я забыл сразу спросить, — сказал он. — Ваш брат… Брэнуэлл… вернулся домой?

— Не так давно, — ответила Шарлотта. — Такой же мокрый, как Эмили, и с жуткими ранами на лбу! Так присядьте же, сэр! Они были на Понден-кирк?

— Не знаю, где был Брэнуэлл. — Керзон прошел вперед и опустился на ближайший стул у стола. — Я нашел сначала Стража, а потом Эмили в нескольких милях к северу отсюда. Но почему вы вспомнили Понден-кирк?

— Так ведь там… — начала было Шарлотта, но тут же заколебалась. Пресловутые «долговые расписки» все же были не ее тайной. — Эмили нашла вас раненым в прошлом году, — несколько неуклюже вывернулась она.

Он смотрел на нее единственным открытым глазом.

Но кто же спасет нас, думала она, если этот человек не сможет?

— Вы католик, — порывисто бросила она. Собеседник кивнул, и она продолжила: — Я была студенткой, а потом учительницей в брюссельской школе. Четыре года назад. Эмили тоже прожила там несколько месяцев, но уехала домой на похороны тети и не стала возвращаться обратно. — Она взглянула на Табби, стоявшую около ящика с ножами, и на Стража, который лежал на полу, положив тяжелую голову между лапами. — В сентябре тысяча восемьсот сорок третьего года я осталась одна в этом чужом городе. Школа еще не открылась после летних каникул, и однажды вечером я оказалась перед церковью Святой Гудулы.

— Я знаю ее, — не выказывая нетерпения, сказал Керзон.

— Я вошла туда. Я прослушала всю вечерню, а потом священник ушел в исповедальню, чтобы выслушать кающихся. Я… — Она почувствовала, что ее щеки вспыхнули, и знала, что и Керзон, и Табби заметили это. — Мне показалось забавным исповедаться католику. Просто чтобы узнать, как это бывает. Я вошла в исповедальню, преклонила колени и немного подождала, пока священник заканчивал с кем-то по другую сторону. Когда маленькое окошечко открылось, я призналась, что я протестантка и не знаю слов, с которых положено начинать исповедь. Он сначала хмыкал, отнекивался, но в конце концов решил, что, выслушав мою исповедь, может способствовать моему обращению, как он выразился, «в истинную церковь».

— Спаси нас Бог от этого! — воскликнула Табби.

— Этого не случилось, — заверила ее Шарлотта. — Но по завершении исповеди он наложил на меня епитимью. Это такое задание, — объяснила она Табби, — выполнение которого позволяет отменить для человека дальнейшее наказание за прощенный грех. Он сказал мне: «Accepter l'aide» — прими помощь. Не «ищи», а «прими» — и я ждала. — Она посмотрела в глаза Керзону и продолжила твердым тоном: — Но должна сознаться, что я неохотно принимаю помощь католика, спрашивающего совета у языческой богини.

Табби невнятно пробормотала что-то неодобрительное.

— Это случилось четыре года назад? — Керзон невесело улыбнулся Шарлотте. — Полагаю, он имел в виду помощь от торговцев, слуг, врачей.

— Моя исповедь, — ответила Шарлотта, — не оставляла места для предположений такого рода. — Она заставила себя смотреть прямо в глаза собеседнику. — Я созналась в том, что дала своим сестрам и брату позволение… сделать кое-что у Понден-кирк, хотя сразу заподозрила неладное. Мне было всего четырнадцать! Но они-то были еще младше.

— И это подвергло вас всех опасности, которая продолжается до сих пор?

— Боюсь, что… м-м-м… похоже, что это подвергло опасности их.

— Вряд ли мне подобает задавать этот вопрос, — негромко сказал Керзон, — но четыре года спустя… готовы ли вы исполнить свою епитимью?

Шарлотта развела руками.

— Да.

Из-за открытой двери в прихожую раздался голос Энн.

— Это наша общая епитимья.

Она бросила на Шарлотту вопросительный взгляд широко раскрытых глаз и, когда та кивнула в ответ, вошла в кухню и села напротив Керзона. Белокурые волосы она явно второпях отбросила назад, и выбившиеся локоны обрамляли юное лицо.

— Я уложила Эмили в твою кровать, — сказала она Шарлотте. — В ее комнате слишком холодно. Она порывалась сойти вниз после того, как высушится и переоденется в теплое, но ее все еще бил озноб, она была ужасно бледна, и я уговорила ее остаться в постели. Она согласилась, но лишь взяв с меня обещание, что мы не допустим, чтобы папа вышел из дома, пока она не разрешит.

— Я отнесу ей чай, — предложила Табби.

— Она уже спит. А утром ей будет еще хуже — у нее все тело в синяках и ссадинах.

Энн потянулась, не вставая, и сказала Керзону:

— Эмили сказала, что доверяет вам. Сознаюсь, что не могу понять, какие у нее основания для этого. Я знаю, что месяц назад она написала вам и просила приехать, но… я ведь была в этой самой кухне в сентябре минувшего года.

Керзон уставился на свои натруженные загорелые руки, лежавшие на столе.

— Вы пристыдили меня, — сказал он после продолжительной паузы, — и по заслугам. Если бы вам мог помочь кто-то, по отношению к кому у вас было меньше причин для презрения, я отправил бы его сюда.

— Насколько я понимаю, — поспешно вмешалась Шарлотта, — это случилось… помимо вашей воли.

— И не может повториться впредь, — сказал Керзон. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Энн. — Что именно вы там сделали?

Энн встретилась с ним взглядом.

— Эмили, Брэнуэлл и я… мы порезали себе пальцы и оставили капельки крови на камне в волшебной пещере в основании Понден-кирк.

Табби чуть слышно застонала, но Шарлотта не сводила глаз с Керзона. Его лицо было неподвижным, как медный барельеф.

Энн продолжала:

— Брэнуэлл сказал, что смуглый мальчик во сне пообещал ему, что это вернет назад Марию, нашу сестру, умершую пять лет назад. Я думаю, что Брэнуэлл лгал нам и знал, что получится нечто иное. В ту ночь, в прошлом сентябре, он сказал, что мы тогда подписали долговые расписки.

— Я сидела рядом с нею, — рассказывала Энн, — на скальном карнизе в этой пещере. Она пыталась отговорить меня. Но я все же сделала то, что намеревалась.

— И она все еще любит Брэнуэлла…

— Он ей брат, — вставила Табби.

— Вам известно, что мы тогда сделали? — неуверенно спросила Энн. — Мы этого не знаем. Брэнуэлл однажды сказал, что мы пометили себя для призраков, ворующих дыхание, и их с тех пор постоянно притягиваем, но в то же время у нас есть и защита от них.

— Дыхание? — повторил Керзон. — Да, призраки жаждут того, что содержится в дыхании — жизненной силы. И как только вы открываетесь для их внимания, они перестают быть несуразными созданиями, которые плавают по-над кладбищем и способны лишь пугать людей, неожиданно вытягивая воздух из их легких; некоторые из них, те, что устроены потоньше, могут присасываться к вам и постепенно лишать вас дыхания и жизненных сил.

— Истощение, — сказала Энн.

— Вот именно, — подтвердил Керзон.

— Могут ли Брэнуэлл и мои сестры, — спросила Шарлотта, — пресечь это… э-э… внимание, не лишившись при этом защиты?

Керзон поднялся с места.

— Я сделаю все, что можно.

— В языческом храме? — спросила Энн, глядя в сторону.

— Все, что можно, — повторил Керзон. — Мне хотелось бы поговорить с Эмили — и Брэнуэллом, если он пожелает, — завтра утром. — Он взял плащ и шляпу с вешалки, на которую Энн повесила их, сняв с Эмили. — Нынче ночью пусть ваши протестантские молитвы сольются с моими католическими.

— Благодарю вас, — сказала Шарлотта, когда он повернулся к двери и распахнул ее, — за то, что вы позволяете мне довершить мою исповедь четырехлетней давности.

Керзон, возможно, не услышал ее. Дверь за ним закрылась, и стук тяжелых башмаков стих за углом.