Весь следующий день Брэнуэлл провалялся в постели, а потом домой вернулись отец и Шарлотта. Старый Патрик не скрывал счастья от вновь обретенной способности видеть и читать, порадовался, узнав, что Эмили каждое утро стреляла на кладбище из пистолета, но был расстроен жалким видом сына. Его озадачил рассказ о том, что за время его отсутствия Брэнуэлл провел в «Черном быке» всего пару вечеров, и он пришел к выводу, что Брэнуэлл, не иначе, страдает тем же истощением, которое двадцать лет назад унесло в могилу его старших дочерей Елизавету и Марию.

Шарлотта радовалась, что вновь видит сестер, и почти сразу же рассказала, что за то время, пока ухаживала за отцом в Манчестере, написала уже половину нового романа. В первый же вечер по возвращении домой она прочла несколько глав Эмили и Энн и, хотя сестры считали, что главная героиня по имени Джен Эйр должна быть красавицей, осталась при непоколебимом мнении, что героиня будет «такой же маленькой и невзрачной, как я сама, но она покажется вам обеим интересной»[8].

Кухню, конечно, старательно убрали и привели в порядок, и было совершенно ясно, что, невзирая на подробные рассказы Эмили, Энн и Табби, Шарлотта все же не могла поверить, что призрак Валлийца обрел материальное воплощение и появился в доме, а еще менее — что на этой кухне дрались между собою двое вервольфов. Сестры говорили ей, что левая рука Брэнуэлла до сих пор не действует и лишена чувствительности, что сходится с отсутствием левой кисти у воплощения призрака Валлийца, но она не желала думать о брате больше, чем того требовал повседневный домашний быт, и была убеждена, что любые его хвори — это всего лишь последствия непрерывного пьянства.

Было также ясно, что она не слишком одобряет дорогой подарок, который отец привез из Манчестера для Эмили: кремневый пистолет работы Осборна Ганби с набором для заряжания и чистки.

На следующее утро после тех ночных события вся деревня всполошилась от известия о том, что в пустошах неподалеку нашли убитую женщину. Говорили, что она была почти обнажена и горло у нее перерезано. Пригласили магистрата из Брэдфорда и решили, что женщина, судя по всему, серьезно поранила своего убийцу, потому что на остатках ее шелковой сорочки было гораздо больше крови, чем могло вытечь из раны на горле. Шарлотта же с неодобрением слушала предположения сестер о том, что несчастная была, скорее всего, одним из тех вервольфов, которые дрались в их кухне.

Эмили не сомневалась в том, что миссис Фленсинг убили ножом-диоскурами — и сильно надеялась, что вместе с нею умерли и ее планы. С того момента, как Валлиец появился в комнате Брэнуэлла, прошло три дня, и Брэнуэлл демонстрировал все признаки того, что опять целиком и полностью стал самим собою. Эмили вымочила мертвую ворону, которая, по ее мнению, могла бы послужить талисманом, в нашатырном спирте, несмотря на протесты Табби, высушила ее в духовке кухонной плиты и строго-настрого велела брату, чтобы он всегда носил ворону с собою и никогда не выходил из дома без нее.

Тем не менее жизнь в одном доме с братом продолжала оставаться серьезным испытанием.

Презрение Шарлотты к нему еще усилилось через пару недель, после того как он, явившись вечером мертвецки пьяным, поджег свою кровать. Эмили вовремя вбежала в комнату, залила пожар святой водой из ближайшего ведра, а потом в одиночку вытащила его из обгорелой постели в коридор.

Отца, к счастью, в тот вечер не было дома, и сестры, убрав обгоревшие простыни и одеяла, перестелив постель и водрузив на нее так и не протрезвевшего Брэнуэлла, собрались в кухне.

— Он говорил, что спал, — сказала Эмили, — и, наверно, во сне опрокинул свечу.

— Дохлая ворона была у него на столике? — спросила Энн.

— В комоде — он не хочет держать ее на виду, чтобы не объясняться с папой.

Шарлотта сидела с непроницаемым выражением лица.

— Сомневаюсь, что он не мог сделать это левой рукой, — предположила Энн.

— Я думала, что левая у него парализована, — вставила Шарлотта.

— Вряд ли, — ответила Эмили Энн. — Он лежал на спине, и свечка находилась на столике справа от него. — Она пожала плечами. — Валлиец просто не мог пожелать сжечь его. Даже если Валлиец восстановился и опять может попасть в дом, ему все равно нужно тело Брэнуэлла… в невредимом состоянии.

Энн взглянула на Эмили и поспешно отвела взгляд, но Эмили знала, о чем она подумала: Брэнуэлл некогда был укушен и любые травмы заживают у него очень быстро.

Отец, вернувшись домой, конечно же, ощутил запах горелого и решил, что Брэнуэлл будет ночевать в его комнате. Престарелый Патрик не сомневался, что совладает с любым осложнением, которое может случиться у его сына.

Эмили все так же держала у себя повседневные очки Брэнуэлла и теперь выдавала их брату, лишь если тот хотел что-то почитать или написать. А Брэнуэлл жаловался на плохое зрение и устраивал целые спектакли, демонстративно натыкаясь на мебель и дверные косяки — когда сестры оказывались поблизости.

К ночи его возбуждение усиливалось, и сестры жалели отца, вынужденного терпеть частые бессонницы сына, когда он, расхаживая по комнате, стонал и угрожал лишить себя жизни.

Время от времени он находил в себе силы, чтобы одеться и отправиться в «Черный бык», а осенью, когда похолодало, он, с разрешения отца и невзирая на возражения Эмили, даже несколько раз отправлялся с ночевкой к своим друзьям в Галифакс, за восемь миль. Эти визиты не имели иных последствий, кроме того, что после них он по нескольку дней отлеживался в постели, жалуясь на свою пропащую жизнь.

Глядя на все это, Эмили думала, что Брэнуэлл (периодически помогая себе алкоголем) уже сумел забыть о той ночи, когда у него в спальне оказался Валлиец. Она даже изредка позволяла себе надеяться, что тогда Валлийца удалось окончательно изгнать.

Однажды она видела в церкви пастуха Адама Райта, и он, похоже, ее заметил; возможно, он считал, что именно Эмили убила миссис Фленсинг. Он не смотрел Эмили в глаза и не попытался заговорить с Брэнуэллом около дома, но Эмили обратила внимание, что он сидел рядом с тем местом, где лежала покрытая знаками плита.

Эмили, Энн и Страж несли неослабный дозор. На всем протяжении осени и до наступления ранней и особенно суровой зимы, когда было почти невозможно покинуть дом, Эмили продолжала по нескольку раз в день заряжать свой новый пистолет и стрелять из него, ежедневно доходя до Понден-кирк. В этих походах ее неизменно сопровождали Энн и Страж; частенько присоединялась и Шарлотта, которая, хоть и относилась ко всему этому с изрядным скептицизмом, все же внимательно следила за происходящим. Одна из подруг Энн снабжала ее освященной в католическом храме водой, и она тайком подливала ее в ведра, расставленные по дому. А Страж неотрывно находился рядом с Эмили и следил за всеми углами ее спальни, равно как и за всеми румбами компаса на горизонте вересковых пустошей.

Не забывая совет Табби, Эмили непременно клала на ночь под подушку новенький блестящий медный пенни; пока что не случалось такого, чтобы он к утру потемнел, да и сны она видела определенно свои собственные — о приготовлении пищи, о заряжании и стрельбе из пистолета, о переправах через ручьи, бегущие по верещатникам, о подъемах на холмы в обществе Стража.

Такой холодной зимы, как эта, никто не мог припомнить, и никто из семьи не отлучался из дома дальше, чем в церковь раз в неделю, не ходили даже покупать бумагу к мистеру Гринвуду, чья лавка находилась в двадцати шагах от церкви, по улице. Энн страдала от астмы, Шарлотте не давали спать больные зубы, Эмили и Страж томились, заточенные в тесных домашних стенах. Патрик получил назад свой пистолет и опять начал ежеутренне стрелять над кладбищем из собственной спальни, приоткрывая окно ровно настолько, чтобы можно было просунуть дуло пистолета.

Рождество семья отпраздновала очень тихо. Местный торговец птицей рискнул добраться до приходского дома и принес гуся, и, пока он готовился в духовке, Табби и Эмили приготовили копченый бекон, сварили суп из пикши, сделали кастрюлю картофельного пюре с луком, Патрик принес бутылку бренди, которую успешно прятал от Брэнуэлла, — но все были простужены, и гостиная с камином и кухня с большой плитой были единственными по-настоящему теплыми комнатами во всем доме.

Эмили тихо радовалась тому, что уже более трех месяцев не случалось никаких сверхъестественных проявлений, и процитировала Энн строки из «Гамлета»:

— Молись, чтобы герольд зари пел на протяжении всего наступающего года! — ответила Энн.

Эмили тряхнула головой.

— Будем молиться, чтобы убитая птица, лежащая у Брэнуэлла в комоде, помогла сохранить священную природу этой ночи. Наш брат все еще остается спорным имуществом.

В прежние, лучшие времена Брэнуэллу нравилось удивлять друзей умением одновременно писать на греческом одной рукой и на латыни другой. Эмили была уверена, что он давно уже не проделывал этот фокус и, конечно же, сейчас, когда левая рука не действует, ему это не под силу, но однажды утром, в марте наступившего года, Страж подошел к Эмили и несколько раз толкал ее лапой, пока она не пошла следом за ним по лестнице — а там увидела, как Брэнуэлл, сидя над листом бумаги перед открытой чернильницей, лихорадочно пишет левой рукой.

Эмили это потрясло, и в первый момент она подумала, что Шарлотта права, что левая рука брата действительно не работала из-за паралича, вызванного пьянством, и теперь он поправился, но когда он с виноватым изумлением взглянул на дверь, его рука выронила перо и, быстро перебирая пальцами, поползла, как паук, по столу в сторону вошедшей сестры.

Правой рукой он поймал левую, прижал ее к груди, и она вцепилась пальцами в его рубашку.

— Греческий? — бодрым тоном спросила Эмили, проходя мимо брата к окну. — Или латынь?

Брэнуэлл локтем столкнул лист на колени, но Эмили, проходя мимо, успела разглядеть на листе три длинные строчки, неравномерно рассеченные короткими. Огамическое письмо, как называет эти письмена отец, — древний кельтский древесный алфавит. Именно на этом языке была сделана надпись на плите, лежавшей посреди церковного пола.

— Моя последняя воля и завещание, — непринужденно объявил Брэнуэлл. На лбу у него выступил пот, но он все же заставил себя улыбнуться. — И тебе незачем совать туда нос.

Стоя спиной к серому свету, сочившемуся в окно, так, что брат видел лишь ее силуэт, она спросила:

— Где твоя ворона?

Он поперхнулся, хрипло буркнул два слога, и кисть его левой руки оттолкнула правую и соскользнула по рубахе на бедро; затем рука почти выпрямилась, и кисть остановилась на колене, подергиваясь, как загнанное животное, и вытянув два пальца в сторону Эмили.

В следующий миг правая рука опять поймала левую и прижала к груди.

— Что ты сказала? — произнес Брэнуэлл своим собственным, напряженно прозвучавшим голосом.

— Я сказала: где твоя ворона? Я просила тебя держать ее при себе.

— Я… ах, да, дохлая птица… Честно говоря, она начала гнусно вонять! Я вынес ее на улицу и закопал. — Он кивнул, одобряя свою выдумку. — Я боялся, что Страж сожрет ее, — добавил он, — и насмерть отравится нюхательной солью, в которой ты ее вымачивала.

Эмили оттолкнулась от оконной рамы и пошла к двери, удрученно бросив на ходу через плечо:

— Надеюсь, не придется добывать тебе еще одну.

На следующее утро, проснувшись на заре, она встала с кровати, набросила халат и уже шагнула к двери, но вспомнила о монетке, лежавшей под подушкой. Примерно с неделю после побоища в кухне она проверяла ее каждый день, но монета неизменно блестела, и Эмили, застилая постель, просто оставляла ее на прежнем месте, не особенно приглядываясь к ней.

В это утро она чиркнула спичкой, зажгла стоявшую на тумбочке свечу и подняла подушку. Пенни черным пятнышком лежало на белой простыне.

И она сразу вспомнила свой сон.

Она стояла на освещенном изменчивым лунным светом кладбище среди лежачих и стоячих надгробий и качалась, как тростник на ночном ветру. За голыми деревьями она видела двухэтажную глыбу приходского дома; все окна были настолько темными, что она поняла, что в рамах нет стекол и сквозь угловатые дыры в крыше просвечивало начинавшее сереть небо.

В двери приходского дома кто-то стоял и, несомненно зная, несмотря на изрядное расстояние, о ее присутствии, начал спускаться по ступеням. Сон закончился прежде, чем она смогла различить лицо этой фигуры, если, конечно, у нее вообще было лицо.

«Если пенни к утру почернеет, — сказала тогда Табби, — значит, твой сон был вещим».

Эмили положила подушку на место и через мгновение подскочила от привычного грохота отцовского утреннего выстрела. Затем, оглядев смутно видимые рисунки на стенах своей узенькой спальни, она в задумчивости спустилась по лестнице, чтобы начать готовить завтрак.

Брэнуэлл, естественно, не спустился к завтраку, и разговоров за овсянкой почти не было. Отец, теперь спускавшийся, чтобы разделить завтрак с дочерьми, лишь отметил, что Брэнуэлл наконец-то стал спать по ночам.

Шарлотта пожаловалась на зубную боль и поднялась в свою комнату, чтобы снова лечь в кровать. Эмили и Энн вызвались помочь старой Табби мыть посуду, и в кухне Эмили рассказала сестре и экономке о своем сне и потемневшем пенни.

Табби этот сон встревожил. Она не сомневалась, что этот дом когда-нибудь превратится в развалину, но особо отметила, каким образом Эмили смотрела на него.

— Ты, значит, была своим собственным призраком, — сказала она, — но он не должен бессонно слоняться. Твой дух должен мирно покоиться в склепе, рядом с матерью и сестрами.

Эмили понимала, что во сне была призраком, и помнила, как Брэнуэлл сказал, что, оставив пометки крови на Понден-кирк, он, Эмили и Энн передали таким образом контроль над своим существом — в частности, и особенно, после смерти.

Я умру прежде, чем допущу это, подумала она, впрочем, нет, я не допущу этого и после смерти. Но вслух сказала только:

— Во плоти или нет, но я пойду лишь туда, куда пожелаю.

Энн подняла голову от раковины, в которой лежала посуда, и сказала:

— Папа говорил, что огамические письмена, вырезанные на каменной плите, это имя чудовища, заключенного под ним, и еще набор черт, отрицающих это имя.

Эмили кивнула и довершила мысль, высказанную сестрой:

— Брэнуэлл мог — точнее говоря, его рука, принадлежащая Валлийцу, могла — подбирать отрицание для отрицания.

— Тело миссис Фленсинг нашли, — сказала Энн, — а вот сумки рядом не оказалось. Тот молодой человек, что явился с нею, унес ее с собой.

Эмили передернула плечами, когда сестра упомянула о сумке.

— Ты имеешь в виду, — сказала Табби, приготовившись заварить чай, — что нож ей в горло воткнул этот самый молодой человек?

— Уверена в этом, — сказала Эмили. — И еще я думаю, что если бы он ее не зарезал, то она сама воткнула бы в него нож, поскольку убить меня ей не удалось. — И мысленно добавила: «И упрятала бы мою душу в голову чудовища, которая наверняка находилась в этой котомке».

Эта голова сейчас находится где-то неподалеку, думала она, и, вероятнее всего, в ней обретается призрак миссис Фленсинг. А Валлиец — по меньшей мере, его рука — строит козни прямо в нашем доме.

— У папы, — медленно заговорила она, — есть среди знакомых, если можно так назвать, кое-кто, способный подсказать, как обезопасить нашу семью от этих… посягательств.

Энн задумчиво нахмурилась.

— Мистер Браун? Я думаю, он мог бы вырезать еще несколько знаков на камне…

— Нет.

Эмили мысленно представила плетенную из лозы фигуру в каменном храме незапамятных времен.

— Минерва, — сказала она.

Табби это имя определенно ничего не сказало, а вот Энн вскинула на сестру невеселый взгляд.

— Что, опять? Языческая богиня! Ты ведь рискуешь своей бессмертной душой! Я уверена, что священник, католический священник…

— Не будет язычником, — перебила ее Эмили, — несмотря на то, как к ним относится Шарлотта. Но ведь на нас ополчились языческие силы. Огонь можно потушить и огнем.

— Да сможешь ли ты хотя бы еще раз найти тот храм?

Эмили уставилась в пол, где в швах между каменными плитками наверняка до сих пор оставалась засохшая кровь вервольфов. Энн повторила свой вопрос.

— Нет, — ответила Эмили. — Я не знаю, каким способом его можно открыть.

Она несколько раз ходила со Стражем на тот достопамятный холм в миле на юг от реки Эр, но в долине под ним не было никакого храма. Он не появился и после того, как они перебирались через невысокие каменные насыпи, поросшие травой. Даже те места, где разверзлись, а потом заполнились землей провалы и трещины, было трудно найти, так как они заросли травой и вереском.

Эмили встала из-за стола и направилась через прихожую в гостиную. Вернувшись, она принесла с собой складную конторку, села к столу и подняла крышку, закрепленную на петлях.

— С ближайшей почтой я должна отправить письмо, — сказала она и вынула из-под стопки исписанных листов визитную карточку. На ней был записан лишь лондонский адрес, без какого-либо имени.

Энн узнала карточку.

— Ты, — сухо сказала она, — дочь священника, собираешься просить помощи у языческой богини через компанию вервольфов.

Эмили подумала о женщине, которая, как ей сказали, разбилась насмерть, прыгнув с башенки своего поместья в Аллертоне в начале марта прошлого года, о том, как шесть месяцев назад она в этой самой кухне собственноручно ударила ножом кровожадного противоестественного зверя, но сестре ответила с наигранной непринужденностью:

— По крайней мере, он вервольф-католик.

— Чем дальше, тем хуже, — пробормотала Табби.

Эмили вынула чистый лист бумаги, поставила чернильницу и откупорила ее.

Табби, облокотившись на рабочий стол, вытирала руки полотенцем и печально качала головой.

— Не слишком ли глубоко ты ныряешь, — сказала она, — чтобы найти выход на поверхность?