Смуглый мальчик остановился рядом с кроватью Брэнуэлла, слегка наклонившись вперед, и, незаметно сначала, начал втягивать в себя воздух. Брэнуэлл, почувствовав, что дыхание вытекает из него сквозь расслабленные губы, в первые секунды не сопротивлялся — он был глубоко потрясен словами о том, что Эмили мертва, но если ее действительно не стало, то и ему нет смысла столь болезненно цепляться за давно погубленную душу, — но потом услышал снизу грохот и громкое звериное рычание.

Первой его мыслью было: не может быть, чтобы Эмили умерла; такое безобразие просто не могло твориться без ее активного участия.

Он заморгал — и оказалось, что он смотрит с расстояния в несколько дюймов на свое собственное бледное лицо; его глаза были широко раскрыты и полны ярости, и он осознал, что по мере того, как дыхание покидает его тело, происходит замена его личности на Валлийца.

Это происходило на самом деле! Преодолевая конвульсии неожиданного головокружения, он плотно захлопнул рот и почувствовал, как клацнули, сомкнувшись, его собственные зубы. Он опять увидел перед собою смуглокожее лицо мальчика с голодным выражением и открытым ртом, и Брэнуэлл сумел набрать полные легкие воздуха и опорожнить их в отчаянном крике.

Эмили, превозмогая боль в натруженных ногах, стремительно взбежала по лестнице через площадку, на которой стояли часы, в коридор второго этажа и, тяжело дыша, распахнула дверь комнаты Брэнуэлла. Пульс часто и сильно колотился в ее висках.

В свете свечи, горевшей на прикроватном столике, она увидела, что посреди комнаты стоят две фигуры. Одной из них был бледный, взлохмаченный Брэнуэлл, а второй — Эмили оскалилась и поудобнее перехватила рукоять диоскуров — второй был маленький смуглый босоногий мальчик в драных рубашке и штанах, призрак Валлийца, проникший в дом.

Страж стоял в двери рядом с нею, громко рычал и настороженно поворачивал голову, рассматривая по очереди обоих присутствовавших в комнате.

Мальчик вцепился правой рукой в свою драную рубаху и взвыл:

— Эмили! Прогони его из меня!

Она заметила, что его левая рука заканчивается гладкой культей на запястье.

Тело Брэнуэлла замахало руками на мальчика.

— Если тебе не трудно, натрави своего пса на эту сброшенную шелуху.

Эмили глубоко вздохнула и шагнула вперед, оказавшись лицом к лицу с Брэнуэллом. Курчавые морковно-рыжие волосы и раздвоенный подбородок, отороченный жиденькой эспаньолкой, принадлежали ее брату, но голубыми глазами на нее смотрел вовсе не Брэнуэлл.

Она полоснула по рубашке брата острием одного из спаренных клинков и тут же подалась назад, чтобы избежать взмаха его кулака; впрочем, попытка ответного удара оказалась слабой и не причинила бы ей вреда, даже если бы удар достиг цели. Валлиец все еще не полностью подчинил себе тело ее брата.

Она перехватила расслабленный кулак и сказала, глядя прямо в глаза чужака:

— Брэнуэлл! Возьми меня за руку!

И оба тела в унисон начали отвечать:

«Ты не…»

Она поспешно отыскала в памяти строчку из одного стихотворения Брэнуэлла и процитировала: «Но крови юной я забыл спросить…»

Брэнуэлл открыл рот и произнес, запинаясь:

— «И непокорности божественный озноб, и трепет нервов в звуках прославлений…» — И ладонь, которую она держала в руке, вдруг обрела упругость.

Но смуглый мальчик схватил Брэнуэлла за локоть, и рука вновь обмякла, а лицо, напротив, сделалось напряженным.

— Ты, — произнес, обращаясь к ней, рот ее брата, — должна быть мертвой.

— Ты хочешь моей смерти? — спросила она.

— Нет, — сдавленно выговорил мальчик.

Она пристально уставилась в глаза брата, опять сделавшиеся чужими.

— Брэнуэлл, ответь мне.

Мальчишка вдруг часто запыхтел, и рука Брэнуэлла стиснула ладонь Эмили.

— Нет, — сказал он. — Не хочу. — Он стряхнул цеплявшуюся за него детскую руку и выпрямился. — Я… я Брэнуэлл, а не Валлиец.

И фигура мальчика начала меняться. В первый миг Эмили подумала, что он приближается к ней, но тут же сообразила, что он делается выше. За считаные секунды призрак сделался ростом с нее и уже не походил на маленького мальчика — теперь он имел облик смуглого мужчины средних лет, облаченного в плащ, и этот мужчина тяжело дышал. Преображение могло случиться против воли существа и, похоже, причиняло ему боль. Фигура подняла руки, и Эмили сразу заметила, что у нее как не было, так и нет левой кисти.

По крайней мере, на мгновение стало ясно, что Брэнуэлл и Валлиец разделились, и Страж бросился на мужчину в плаще. Зубы мастифа сомкнулись на воздетой руке человека, и вдруг опять оказалось, что в одном и том же месте находятся две собаки, и вторая вырвала горло мужчины.

И тот словно взорвался.

Эмили отшвырнуло мощным всплеском бьющихся черных крыльев и царапающих клювов, она упала на пол, больно ударившись бедром и плечом, и услышала в хлопанье крыльев звук разбитого оконного стекла.

«Вороны!» — поняла она, и тут оставшиеся птицы, мешая друг дружке, вылетели сквозь разбитое окно, и ее влажные от пота волосы тронул холодный ночной ветер с пустошей.

Стоявшая на столике у кровати свеча упала и погасла, но в коридоре уже заиграл приближающийся свет, и в комнату, осторожно переступив порог, вошла Энн, держа в руке масляную лампу. Из-за ее плеча выглядывала Табби.

В слабом свете лампы Эмили разглядела, что улететь смогли не все вороны. Страж, опять сделавшийся одной собакой, сжимал в зубах черный трупик с бессильно обвисшим крылом.

Брэнуэлл рухнул поперек кровати, упираясь ногами в пол. Его глаза были закрыты, а из обмякшего рта вырывался не то хрип, не то храп.

Эмили поднялась с пола, села, тяжело дыша, на кровать рядом с Брэнуэллом и вопросительно взглянула на Табби.

— Тот гитраш, которого ты пырнула ножом, превратился обратно в человека и уполз из кухни на дорогу, — с достоинством доложила экономка. Она вошла в комнату и задернула плотные шторы на выбитом окне. — В кухне по всему полу кровь, клочья шерсти, разбитое стекло и дохлые осы.

«Слава Богу, что папа еще не приехал», — подумала Эмили.

— Проследите, чтобы Страж не растерзал эту дохлую ворону в клочья. Я думаю, что это часть смерти Валлийца.

Табби понимающе кивнула.

Энн подошла к Стражу. Пес все так же держал убитую ворону в зубах, но, когда Энн деликатно потянула ее, разжал пасть и позволил забрать свой трофей.

Эмили принялась трясти Брэнуэлла за плечо, и в конце концов он пошевелился и неуверенно открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на сестру, потом сел и принялся разглядывать все углы комнаты. Увидев Энн, которая двумя пальцами держала за крыло дохлую ворону, он содрогнулся всем телом.

Он хотел было что-то сказать, но Эмили остановила его.

— Лучше держи все это в себе. Что касается призрака собаки… — Она посмотрела на Энн. — Собаку нашего деда тоже звали Стражем, так ведь?

Энн кивнула.

— Он убил Валлийца в 1771 году, а Валлиец убил его.

— Призрачный Страж, — продолжала Эмили, — принял участие в этой схватке. Не знаю, насколько сильно его присутствие может ослабить призрак Валлийца, но, — она повернулась к Брэнуэллу, — если он вознамерится вернуться, эта убитая ворона послужит напоминанием о его прежней смерти и может отпугнуть его.

— Я… что? Мертвая птица? — Брэнуэлл прикоснулся к тому Кольриджа, лежавшему на одеяле рядом с ним. — Как альбатрос? Она будет пахнуть…

— Мы можем засушить ее в духовке, — перебила Эмили, — а потом выдержать в нюхательной соли или чем-то еще в этом роде. — Она попыталась улыбнуться. — Она, пожалуй, влезет в карман пальто.

— Будет вонь, хуже…

— Она будет пахнуть лекарством. Все знают, что у тебя слабое здоровье.

Брэнуэлл покачал головой.

Эмили посмотрела на потолок, попыталась причесать пальцами влажные волосы и сказала:

— Я слышала, что неупокоенные души умерших — призраки, вампиры — могут войти в дом лишь в том случае, если их пригласит кто-то из живущих там. — Она опустила голову и кивнула в сторону книги. — Как в «Кристабель» Кольриджа.

— Это ты от Табби услышала? А подкова, висящая над дверью, зовет в дом счастье и… — Брэнуэлл правой рукой провел по рубашке. — Моя рубашка порвана, а на животе царапина. Неужели Страж?.. — Его голос сорвался; он не смотрел на Эмили.

— Когда? — спросила она.

— Вы с Энн тоже были там, — пробормотал Брэнуэлл, — в тот день, когда мы на Понден-кирк… оставили долговые расписки кровью. Почему сразу я?

Энн резко вдохнула, но Эмили просто повторила:

— Когда?

Брэнуэлл махнул левой рукой, но уронил ее, не довершив движения, а потом жестом правой руки отбросил вопрос в сторону.

— Что здесь произошло… — Он сделал паузу. — Я спрашиваю: что здесь сейчас произошло? Я слышал снизу ужасный рев.

Эмили молча пристально посмотрела ему в глаза.

— Можно мне, — сказал он, — поговорить с тобою наедине?

— Долговые расписки? — повысила голос Энн.

— Зачем? — спросила брата Эмили. — У нас с Энн — и с Табби! — нет секретов друг от друга.

Брэнуэлл хлопнул правой рукой по лежавшей на кровати книге.

— Мне было четырнадцать! Это было через год после того дня на Понден-кирк, и Шарлотта уехала в ту ужасную школу на Кеуэн-бридж, за двадцать миль… я не мог нормально писать без нее, если мы не были вдвоем… у меня одного получалось писать только про Нортенгерленда… — По его впалым щекам текли слезы. — Я увидел смуглого мальчика на кладбище, на снегу, а он был босой! Разве мог я не предложить ему войти? — Эмили хотела было что-то сказать, но он не дал себя перебить. — Но тогда он не вошел! Зачем ему было ждать все эти годы, — Эмили почувствовала, как он задрожал, — чтобы войти в дом? Физически войти?

Эмили больше всего хотела выпить чашку чая и лечь в постель, но внизу нужно было провести большую уборку.

— О, — бесстрастно сказала она, — полагаю, для этого было много препятствий. Страж, отпугивающие папины выстрелы, наверное, даже ведра со святой водой. — Она посмотрела на мертвую ворону, которую Энн все так же держала двумя пальцами, и сосредоточилась. — Но ночной народ недавно потерял своего… своего ликантропического короля, и после этого они приумножили свои старания, чтобы… чтобы, наверное, возродить свое могущество?

Она встала с кровати.

— Уверена, что сегодня они предприняли большое усилие, пытаясь наконец-то расставить все на места. Валлиец явился, чтобы полностью завладеть тобой, а миссис Фленсинг — она немало поучаствовала в том скандале, что произошел в кухне, правда, Табби? — принесла с собой большой мешок, в котором наверняка находилась новая голова для твари, которая лежит под камнем в церкви.

Брэнуэлл широко раскрыл глаза.

— Он… призрак Валлийца, сказал мне, что ты убита и что твой дух уже… ищет себе пристанище в новой голове, которая тебе наверняка не понравится.

Эмили стойко выдержала события этого кошмарного вечера, но сейчас она содрогнулась, вспомнив чудовищный череп, полусобранный из обломков, который мельком увидела на церковном алтаре полгода назад; значит, они намеревались вложить ее душу в нечто подобное? Зачем? Но, уже задавая себе этот короткий вопрос, она догадывалась об ответе: как местоблюстителя для второй половины Валлийца, которая жаждет высвободиться из-под каменной плиты.

— Долговые расписки? — повторила Энн. — В тот день ты говорил нам, что мы увидим Марию.

— О… — Брэнуэлл подвигал стоявшими на полу ногами, но не стал подниматься с кровати. — Ты хочешь увидеть Марию?! — вдруг рявкнул он. — Эмили случайно не давала тебе мои старые очки, намазанные грязью из геенны или чем-то вроде этого?! Вечером на кладбище ты точно увидишь Марию или нечто еще, неотличимое от нее.

— Я их надевала, — ответила Энн. — И видела эти существа. Мария никак не могла быть одним из них. Но что мы пообещали, когда оставили отметки крови на камне в той пещере?

Брэнуэлл отвел взгляд.

— Мы… мне было всего лишь тринадцать лет, и я делал то, что мне сказали во сне! Но… ладно, ладно… сделав там эти отметки, мы стали чем-то вроде объектов для наблюдения, но также и для защиты. Призраки знают о нас и выделяют нас среди прочих людей — вы не могли не замечать, что, когда идете по кладбищу, порой дыхание перехватывает, — но при всем при том мы способны сопротивляться им, они не могут вынудить нас уступить им место в себе.

— И все же, — настаивала Энн, — в чем наш долг перед ними?

— Ну… полагаю, в том, чтобы передать им власть над своим телом.

— Эмили отреклась от этого долга. Да и ты сам — этой ночью.

— Я уверен, — с явной неохотой сказал Брэнуэлл, — это значит, что власть перейдет после чьей-то смерти.

— И это соглашение мы тоже расторгнем, — уверенно сказала Энн.

— Да, — согласилась Эмили. — И думаю, то твое давнее приглашение в дом теперь тоже стало недействительным.

Брэнуэлл приподнял кисть левой руки пальцами правой. Эмили обратила внимание на то, что его левая рука все еще висит расслабленно. И вспомнила, что у призрака Валлийца в облике мальчика, а потом и мужчины, не было кисти левой руки.

Может быть, подумала она, и по ее спине пробежал холодок, приглашение все еще нельзя считать полностью отозванным; может быть, Валлиец оставил в доме свою руку?

В миле от приходского дома миссис Фленсинг, кряхтя и обливаясь потом, каталась по земле под живой изгородью, пока ее раны затягивались. В наступившей темноте Эван Солтмерик не мог как следует разглядеть ее, но было ясно, что большая часть ее одеяния разорвалась в схватке с другим оборотнем, а шелковая сорочка потемнела от крови.

Он оторвал полоску от подола рубашки, перевязал им лоб, и порез, который нанес ему Керзон, судя по всему, уже перестал кровоточить.

Котомка с большой уродливой головой лежала на плоском камне рядом с ним. Миссис Фленсинг не смогла убить девчонок, как она их называла, Бронте, и голова скоро начнет протухать, если туда не вселить чьего-нибудь духа. Солтмерик знал, что для этого нужно сделать, а также знал, что миссис Фленсинг не допустит, чтобы голова протухла.

Даже этой летней ночью с бескрайних безмолвных холмов и долин дул холодный ветер, и ему отчаянно хотелось оказаться в дымном, шумном, ярко освещенном Лондоне.

Десять из своих двадцати пяти лет он зарабатывал себе на жизнь пантомимой и фокусами на улицах, и уже в ранней молодости пришел к выводу, что в некоторых прославленных магических представлениях не могут не применяться сверхъестественные эффекты. Когда ему выпал случай, он отправился следом за одним из своих преуспевающих коллег в заброшенную с виду церковь на Сент-Эндрю-стрит и там познакомился с преподобным Фарфлисом и миссис Фленсинг, которые сочли его достойным посвящения посредством диоскуров.

Диоскуры! Он привалился к изгороди и прикоснулся к угловатому предмету, едва поместившемуся в карман его пальто и, вероятно, разрезавшего подкладку. Он до сих пор не заслужил полного доверия старших, и потому не имел собственного ножа с раздвоенным клинком, но полчаса назад ему в руки попал тот нож, который выронил Керзон, когда им овладело превращение.

Фарфлис и Фленсинг показали Эвану Солтмерику несколько простейших способов задействовать сверхъестественное искажение реальности, порожденное ужасающими зверствами, которые творились в Йоркшире, чтобы создавать подлинные магические эффекты, используя для этого серебряные монеты, огонь и немного крови, — и его уличные пантомимы приобрели поразительную и влекущую силу. Но предстояло выполнить и более грандиозные задачи.

Его амбиции не простирались дальше успехов в лицедействе, но теперь он мечтал о том, как покинет мостовые городских предместий и будет давать экстравагантные представления в таких блестящих местах, как Оксфордский мюзик-холл и Лондонской павильон, и даже в том театре, который знаменитый Робер-Уден основал в парижском Пале-Рояле.

Ему было необходимо любыми средствами укреплять союз с орденом Косвенных. Миссис Фленсинг рассказывала ему о всевозможных чудесах — об уединенных подлунных лужайках, где танцуют на своих собственных праздниках привидения, о кельтских храмах, где по сию пору обретаются древние боги, о mundus locus — месте силы, обозначенном деревом в волшебной роще в Йоркшире, которое является центром сверхъестественного вихря, охватывающего все те места, и арках, ведущих в другие места силы. Но последние пару недель он занимался для нее совсем другими, отнюдь не такими блестящими, а порой и совершенно беззаконными делами: грабил могилы на Хайгейтском кладбище, отравлял святую воду в купелях католических церквей и, что самое невероятное, помогал безумцу, живущему в лодке на Темзе, растить в кастрюле эту самую голову вервольфа.

И сейчас эта кошмарная голова лежала рядом с ним в котомке миссис Фленсинг. Она собиралась поместить в нее дух девчонки Бронте, но каким-то образом промахнулась, стреляя, а потом все планы пошли к чертям. Солтмерик следовал за тяжелораненым вервольфом, сиречь миссис Фленсинг, пока она не свалилась тут, в поле, и не начала превращаться обратно в человека.

Голове, лежащей в котомке, чертовски скоро потребуется чей-то призрак, и, как только миссис Фленсинг придет в себя, она займется этим. А этой темной ночью поблизости не было ни одной живой души, кроме него самого, Солтмерика.

Миссис Фленсинг, лежавшая перед ним на траве так близко, что протяни ногу — и дотронешься до нее ботинком, перестала дергаться. Даже в темноте Солтмерик видел, что ее ноги вновь обрели человеческие формы, а меховой покров на них заметно поредел, да и лицо сделалось бледным овалом, который шерсть затемняла лишь редкими клоками.

Он быстро развязал застежки котомки и поставил омерзительную башку на траву. Шея была наглухо перевязана проволокой и замазана какой-то смолой, шерсть до сих пор отсутствовала, но голова, несомненно, принадлежала какой-то очень крупной собаке. Взглянув в молочно-белые открытые глаза, он содрогнулся при мысли о том, что сквозь них, возможно, будет смотреть его собственный дух, запертый в этом черепе.

Он вынул из кармана нож-диоскуры, посмотрел на два длинных, соединенных ближе к рукояти клинка — наносящие раны, которые препятствуют собственному заживлению! — наклонился вперед и остановил руку, чуть не касаясь остриями окровавленного горла миссис Фленсинг.

Она открыла глаза, но в них еще не было видно сознания, и тогда Солтмерик одним испуганным, судорожным движением вонзил в горло нож по рукоять.

Он сразу же испугался содеянного и усомнился в своих воспоминаниях о том, что совсем недавно происходило в кухне приходского дома, отведенного нынче священнику Бронте и его семье, и взмолился о том, чтобы повернуть вспять то, что он содеял несколько секунд назад, но босая нога миссис Фленсинг дернулась в траве, и пальцы той руки, которую он видел — нормальной руки, — сжались в кулак, а потом кулак разжался, и тело как-то сразу обмякло и замерло — очевидно, уже мертвое.

Убедившись в тщетности попыток отрешиться от неопровержимой улики только что совершенного преступления, лежавшей перед ним, он вообразил себя стоящим на ярко освещенной сцене, в вечернем костюме, глядящим в ограниченный отдаленными тенями зал с заполненными балконами по обеим сторонам…

Быстрыми движениями, точно так же, как действовала бы она сама рядом с безжизненным телом «девчонки Бронте», он двумя руками поднял чуть влажноватую на ощупь голову вервольфа и положил ее рядом с безжизненным телом миссис Фленсинг. Ее дух, размышлял он, скоро утратит связь с убитым в человеческой форме телом и разместится в бесхозной звериной голове.

Несколько минут он сидел, дрожа в ознобе, и, когда пришел к выводу, что перемещение духа состоялось (если этому вообще суждено случиться), принялся дергать и качать нож, пока не смог вытащить его из горла миссис Фленсинг. Преодолевая отвращение, он тщательно вытер параллельные клинки об остававшийся до тех пор белым край изодранной сорочки, после чего убрал нож в карман и перекатил тяжелую голову обратно в котомку, поспешно отбросив впечатление, будто она дернулась в его руках.

Затем он затянул ремешки и застегнул пряжки — и накинул лямку на плечо. Он будет утверждать, что женщину убил вервольф-Керзон, и, уж конечно, в ее отсутствие ему предложат более высокое положение в ордене Косвенных.

Он коротко взглянул на звезды, затем поднялся на затекшие ноги и зашагал на юг, туда, где проходила дорога на Китли.