Брэнуэлл проснулся далеко за полдень; Эмили уже давно выстрелила на кладбище из отцовского пистолета и перезарядила его. День был ясным. За завтраком Эмили поведала Энн обо всем, что узнала накануне. При рассказе присутствовала и Табби; старая экономка дала воспитанницам пару советов: носить с собой свежесрезанную березовую палочку с одним свежим листочком, и, если лист завянет, как можно быстрее уходить под защиту четырех каменных стен, а еще положить под подушку блестящий медный пенни, и, если утром монетка потемнеет, значит, сон был вещим. Сестры и раньше слышали об этих старых йоркширских суевериях, но обе серьезно кивнули.

Когда Брэнуэлл наконец сполз по лестнице, время обеда давно прошло, но Эмили, естественно, оставила для него полную тарелку баранины с картошкой, и он жадно набросился на еду. Эмили жестом попросила Энн и Табби перейти в гостиную и сидела за кухонным столом напротив брата, пока тот ел. Дверь во двор была открыта, и теплый ветерок гонял пыль по каменному полу.

Съев все, что было на тарелке, Брэнуэлл попросил еще мяса, и, когда Эмили подала ему вторую порцию, быстро разделался и с нею. Когда же он насытился, откинулся на спинку стула и вздохнул, Эмили снова села к столу.

— Доброе утро, — сказала она. — Вернее, добрый день.

Он отвел взгляд от сестры.

— Полагаю, вчера вечером я опять опозорился. — Подушечки его пальцев были исцарапаны, Эмили разглядела под ухом полоску запекшейся крови, но волосы обрели обычный морковно-рыжий цвет. — Твой мужчина вел себя возмутительно.

— Он не мой мужчина. — Она, нахмурившись, взглянула на брата. — Брэнуэлл, послушай, ты помнишь, что было с тобой прошлой ночью?

— Я первый его оскорбил… — Он закатил глаза. — Ну, со мной случился какой-то припадок.

— Да. Припадок. — Она выпрямилась на стуле и в упор посмотрела на брата. — Расскажи мне об Адаме Райте.

Брэнуэлл выпучил глаза.

— Да я никогда не видел его до вчерашнего дня.

— Не говори глупостей: ты сто раз видел его и в деревне, и в церкви. — Эмили вскинула голову и улыбнулась. — Ну, рассказывай.

Брэнуэлл часто заморгал, и по впалым щекам в опять ставшую совершенно жидкой эспаньолку побежали слезы.

— У тебя здесь где-то должен быть виски.

Эмили встала и сняла с верхней полки узкогорлый кувшин с надписью «Рвотное», отметив про себя, что теперь придется найти какое-то другое место для спиртного. Она плеснула виски в стакан, на секунду задумалась и долила до половины.

Едва она успела поставить стакан на стол, как Брэнуэлл схватил его, отпил сразу треть содержимого и медленно, с силой выдохнул.

— Я ведь говорил тебе, что у них нет места для меня, да? — проговорил он, поставив стакан на стол. — Для меня — нет. Помнишь тот случай, когда под утро пришел домой из пустошей?

— Конечно. Ты сказал, что был возле Понден-кирк.

— Я… да… я там был… я видел полночные похороны, погребальный костер. Его устроили для мертвого животного, похожего на большую собаку.

Эмили кивнула и сразу вспомнила скорбные завывания, разносившиеся по холмам той ночью.

— Предал труп огню именно Адам Райт, — продолжил Брэнуэлл, — хотя тогда я этого не знал.

Он смотрел невидящим взглядом на стакан, несомненно представляя себе события той ночи.

— Ты не знал, что это был он? — осторожно произнесла Эмили.

— Минувшей ночью я смывал с лица волосы — жесткие волосы! — Эмили промолчала, и он продолжил: — Той ночью Адам Райт был совершенно голым, но его покрывал мех. Я пожал его руку… его лапу. И смуглый мальчик тоже был там и на момент занял мое тело…

Брэнуэлла трясло. Эмили наклонилась через стол и стиснула в руке его ладонь.

— Брэнуэлл, послушай! Это не кто иной, как этот самый мальчик, Валлиец, укусил тебя перед крыльцом, когда тебе было восемь или девять лет.

— Что? Он никогда… я помню ту собаку… — Он умолк, глядя перед собою остановившимися глазами; Эмили знала, что он поспешно сопоставляет воспоминания. Потом он вскинул на сестру пустой взгляд. — Когда Райт пожал мне руку — это значило, что он признал во мне родню, да?

Эмили мельком глянула на шрам от ожога на костяшках собственных пальцев.

— Наверняка так оно и было. Что произошло в прошлом году в Торпен-грин?

— Помилуй Бог, я ведь уже рассказывал об этом — мы с миссис Робинсон полюбили друг друга, и ее муж выставил меня из дома.

Эмили улыбнулась ему.

— Брэнуэлл, это я.

— Думаю, что я напился. — Он потер лоб свободной рукой. — Я потерял сознание. Я… должно быть, со мною случился припадок — там была сломанная мебель и… — Он медленно выдохнул, поднял взгляд на сестру и произнес, понизив голос: — Судя по всему, это было очень кратковременно. Никто не пострадал.

— Никто?

На этот вопрос он не стал отвечать, а быстро продолжил:

— Я убежал в свою комнату, и… да, мои пальцы были в крови, и на лице и руках выросли новые, жесткие волосы. Я умылся, но мистер Робинсон выгнал меня из дома под дулом ружья — ха! — в ту же ночь. Я пообещал себе, что такое больше не повторится, и оно не повторялось до вчерашнего вечера.

Эмили решила не добиваться ответа на свой последний вопрос.

— Я думаю, мы сможем кое-что предпринять, чтобы такого не случалось, до тех пор пока все мы не найдем способ исцелиться от… от этого местного заболевания.

Брэнуэлл высвободил руку из пальцев сестры.

— Ты знаешь, как это сделать?

— Окончательно — еще нет. Однако что-то сделать мы можем, если, конечно, ты желаешь спастись. Ты хочешь?

— Я не заслуживаю спасения. Но если ты считаешь, что можешь помешать ему завладеть мною, я… попробую.

Следующие десять дней Эмили подолгу торчала на кухне, где плавила на плите кубики свинца и добавляла в расплав хлопья ржавчины, чтобы изготовить как можно больше пуль, потому что она теперь стреляла из пистолета по нескольку раз в день: с рассветом — на кладбище, и днем — в пустошах, по случайно подвернувшимся камням, и возле Понден-кирк. Она неизменно носила с собою нож-диоскуры, некогда принадлежавший Керзону, сделав для него ножны из картона, которые привязывала к ноге ниже колена. Во время прогулок она почти никогда не забывала срéзать тонкую веточку с какой-нибудь березы и ободрать с нее листья, оставив лишь один. И под подушкой у нее каждую ночь лежала блестящая монетка в один пенни.

Решимости Брэнуэлла, которой он исполнился было под нажимом сестры, хватило ненадолго — он с готовностью позволил Эмили забрать его старые очки и флакон с маслом, полученный от миссис Фленсинг, но непрестанно сетовал, что она каждый день забирает у него и обычную пару и возвращает лишь после того, как вытащит его на прогулку до протекавшего неподалеку ручья Слейден-бек, где заставляет шлепать по проточной воде. Он наотрез отказался носить на глазу сделанную Эмили для него повязку и уже через пару дней перестал зажмуривать на ходу один глаз, решив, что это очень неудобно.

Он, правда, довольно успешно воздерживался от посещения «Черного быка», но лишь потому, что исчерпал там кредит, а отец, у которого он мог бы иногда выманивать деньги, пугая его театральными угрозами самоубийством, никак не возвращался.

Эмили была уверена, что он дважды оказывался на грани рецидива.

Он постоянно отнекивался, не желая входить в воду Дин-бека, но одним холодным утром заартачился особенно сильно, зарычал на сестру, и волосы у него вздыбились куда сильнее, чем если бы их просто растрепал ветер. Страж залаял в тревоге, а Эмили пристально взглянула в глаза брату и несколько раз твердо повторила: «Брэнуэлл», прежде чем почувствовала, что на нее опять смотрит брат.

Однажды вечером в кухне она заметила, как он рассматривал чайную чашку через свои обычные очки, крутил ее так и этак, отодвигал и придвигал, как будто сопоставлял ее форму с расстоянием; он разговаривал, но его голос превратился было в нечленораздельное рычание. Эмили встала, наклонилась над ближайшим ведром со святой водой, набрала пригоршню и плеснула на очки. Испуганный и раздраженный голос, протестовавший против такого обращения, принадлежал Брэнуэллу, ну а очки Эмили изъяла на ночь.

Вскоре Эмили отыскала пару старых отцовских очков и помазала стекла маслом из флакона миссис Фленсинг.

Она стала надевать их, выходя из дома, — и стала видеть привидения. Размытые фигуры с пузырями вместо голов и конечностями, похожими на корявые ветки, иногда спешили к ней, когда она проходила мимо кладбища, и запомнившиеся ей случаи одышки, происходившие там, получили объяснение, когда она увидела, что эти существа собираются вокруг нее и начинают всасывать воздух через зияющие ротовые отверстия. Но ей всегда удавалось в такие моменты заставлять себя глубоко дышать, и тогда она видела, что призраки отступают, почувствовав сопротивление.

Несколько раз на бесформенных головах она смутно различала человеческие лица, а однажды она узнала пекаря, который умер в деревне зимой. Она попыталась заговорить с ним, но вынуждена была отступить, тяжело дыша, когда существо вцепилось в нее и принялось высасывать дыхание.

Она даже обходила вокруг деревни, то поднимая очки на лоб, чтобы видеть нормально, то опуская на глаза, чтобы разглядеть проявления сверхъестественного. Парочка деревенских жителей при взгляде сквозь очки вроде как светилась, каких-то окружала собственная, персональная тень, и Эмили подумала, не может ли это указывать на их скорую смерть. Она, против обыкновения, посетила воскресную службу в церкви и там дала Энн очки, чтобы та смогла увидеть несколько привидений, преклонивших колени в проходе. Эти создания были невидимы для всех остальных, но испускаемый ими запах болотного газа заставлял многих подозрительно принюхиваться и отодвигаться от мест, где находились призраки.

Иногда она улавливала чуть слышную музыку, которая словно доносилась сквозь заушники очков, и видела, как призраки приседали и подпрыгивали в неуклюжих подобиях танцевальных па, а несколько раз ощущала какую-то вибрацию, похожую на вопль, и видела призрак, мчавшийся по улице, спасаясь от несуществующей уже много лет опасности. Дважды ей случалось видеть, как особенно сильно паниковавшие создания вдруг исчезали во вспышке пламени; в этих случаях даже ничего не подозревавшие прохожие моргали и оглядывались по сторонам.

Только раз, через неделю после отъезда Керзона, она, взяв очки, отправилась на продолжительную прогулку до Понден-кирк. Очки показывали ей деревья там, где их не было, и незнакомые стоячие камни на вершинах холмов, на давно стоящих полуразрушенными брошенных крестьянских домах при взгляде через очки оказывались крыши, в дверях и окнах можно было неотчетливо разглядеть людские фигуры, разглядывавшие ее через раскинувшиеся на полмили верещатники, под наклонившимся от непогод кипарисом в узкой лощине она увидела трех старух, тех самых, что неделю назад на ее глазах явились из болотных огней, и сейчас они манили ее и кричали ей вслед, когда поспешно удалилась, когда же она стояла на склоне под возвышавшейся над нею громадой Понден-кирк и смотрела сквозь смазанные неведомым составом стекла, громадные черные камни словно шевелились, как будто норовили расправить гигантские ручищи, разметать покрывавшую склон землю и встать на скрытые под нею ноги.

Уже через несколько дней должны были вернуться из Манчестера отец и Шарлотта, и Брэнуэлл отчаянно боялся их приезда. Энн сочувствовала его страданиям, но его раздражало, что она, похоже, не могла по-настоящему поверить в то, что полторы недели назад, в гостиной Керзона, он действительно начал превращаться в вервольфа, тогда как Эмили, видевшая это своими глазами и осведомленная обо всех его недостатках, почему-то никогда не давала повода усомниться в своей преданности брату.

Они, естественно, не собирались рассказывать отцу о том, что случилось. Но ведь Патрик, как они уже знали, снова видел — после нескольких лет практически полной слепоты, — и Брэнуэлл знал, каким потрясением для отца окажется внешность опустившегося за эти годы сына.

Воскресным утром, когда Табби, Энн и даже Эмили ушли в церковь, Брэнуэлл сидел в гостиной и пытался читать новый номер «Блэквудс мэгэзин», держа один глаз закрытым. Он пообещал Эмили не открывать глаз до ее возвращения, но через некоторое глаз зачесался, и он стал моргать обоими глазами, а потом оставил их открытыми — и обнаружил, что теперь, когда читать стало легко, журнал перестал вызывать у него интерес. В ящике комода в его комнате покоилась рукопись брошенного на середине романа «И изможденные обретают отдых», он не желал даже думать о том, как будет смотреть на последнюю, исцарапанную сухим пером страницу и пытаться вспомнить, что же он тогда намеревался написать.

Гостиная, дом, весь мир, казалось, утратили всякое значение. Он знал, что пребывает в относительной безопасности благодаря тому, что Эмили то и дело стреляет из пистолета, и прячет от него очки, и надоедает ему требованием держать один глаз закрытым — и, несмотря на все это, он уже дважды чуть не сорвался, — но все же то и дело пытался гадать, почему же мистер Райт ни разу не подошел к нему за десять дней, прошедших с тех пор, как он послал ворон в погоню за Эмили. «Что происходит, — думал Брэнуэлл, — пока я гнию здесь?»

Он отбросил журнал в сторону и, не позволяя себе думать о том, что делает, рысцой пронесся через прихожую, вскарабкался по ступенькам, вошел в комнату Эмили, выдвинул верхний ящик комода и лишь после этого сообразил, что же он ищет.

И между страницами альманаха он нашел старые очки, которые Эмили забрала у него. А рядом, завернутый в носовой платок, лежал флакон с маслом.

Он поспешно открыл флакон, обмакнул палец в масло и нанес его на стекла очков. Потом закрыл склянку, с силой задвинул ящик и уже через двадцать секунд стоял на парадном крыльце приходского дома с очками на носу.

Сквозь очки яркий солнечный свет казался более резким, и, судя по всему, кладбищенские призраки не желали разгуливать таким ясным днем — Брэнуэлл разглядел между могилами лишь одну-две фигуры, похожие на уродливые паучьи гнезда. В переулке гоняли мяч несколько мальчишек, которых он отчетливо видел сквозь стекла, но стоило поднять очки, как их там не стало, и кошку на ограде он без очков видел только одну, а сквозь очки — сразу трех.

Брэнуэлл от души расхохотался. Надо пойти в «Черный бык» и посмотреть на знакомых с оккультной стороны… но один из призраков переплыл через приземистую оградку и, покачиваясь в воздухе, стал приближаться к нему.

Он вспомнил, как легко удавалось ему уклоняться от назойливости этих неразумных созданий тем дождливым днем, когда он боялся, что Эмили убьют, и совершенно не испугался. Тем более что это привидение было куда меньше его — от силы три фута росту.

Он стоял и ждал, пока создание с обмякшим мешком вместо головы приблизится к нему. Запах болотного газа делался все сильнее и щекотал ноздри.

Привидение трепетало, словно стеклянные китайские колокольчики на ветру, и на мгновение, а потом и еще раз предстало его взгляду маленькой девочкой, после чего приняло прежний уродливый облик.

И тут волосы на голове Брэнуэлла встали дыбом, потому что он узнал ее. Это была Агата, деревенская девочка, которую он как-то раз навестил минувшей зимой — она заболела холерой, и он просидел полчаса у ее кровати и читал ей псалмы… значит, она не выздоровела.

Но она, несомненно, помнила его!

— Агата! — воскликнул он и шагнул ей навстречу, приветственно простирая руки. И она метнулась в его объятия — и рот в похожей на уродливый гриб голове открылся, и из легких Брэнуэлла сразу ушел весь воздух.

Она попыталась вцепиться в него ручками-палочками, но он легко оттолкнул ее и шагнул в сторону. Ощущение украденного дыхания сразу же прошло, но его вдохи и выдохи были спазматическими, он, попросту говоря, всхлипывал.

Он вспомнил презрительно-недоверчивое выражение лица, с каким Шарлотта выслушала его слова о том, что он навестил больного ребенка. Она не поверила, что он способен на такой поступок.

В общем-то, так оно и было.

Шестнадцать лет назад, под влиянием сновидения, в котором, как он теперь понимал, ему явился призрак Валлийца, он обманом завлек Энн и Эмили на дальнюю прогулку к Понден-кирк — во время которой они оставили свою кровь там, на камнях, — пообещав, что они встретятся с их почившей сестрой Марией.

Слава Богу, это была ложь!

Мария была погребена в фамильном склепе под полом церкви — всего в нескольких шагах от отмеченной узорами каменной плиты, скрывающей под собою безголовое чудовище, — и Брэнуэлл надеялся, что ее призрак упокоился вместе с телом. Он совсем не хотел представлять себе Марию одним из этих кривобоких созданий с уродливыми головами, которые плавают в воздухе, как пух чертополоха, и пытаются высасывать дыхание из живых.

Внезапно испугавшись, что он все же может узнать сестру среди тех немногочисленных привидений, что и сейчас были видны среди могил, он сдернул с носа очки и поспешно вернулся в дом, где заставил себя читать с великим тщанием все статьи подряд в «Блэквудс мэгэзин».

Брэнуэлл вошел в комнату Эмили, когда она, сидя за столом, заряжала отцовский пистолет. Она встревоженно взглянула на брата, но и обиженное выражение лица принадлежало, бесспорно, ему и никому другому, и очки на нем были обычные, и даже один глаз он старательно жмурил.

Он проследил за тем, как Эмили опустила боек на пустую полку пистолета и положила в карман медный цилиндрик с порохом. Она досыплет его на полку и взведет курок, лишь когда окажется перед Понден-кирк.

Она уже переобулась в уличные башмаки, на кровати лежало ее шерстяное пальто.

— Ты всегда берешь на прогулки пистолет? — спросил Брэнуэлл.

Она встала и невольно обратила внимание на то, что за последний год его рост заметно уменьшился — теперь она была на шесть дюймов, если не больше, выше брата.

— Кто знает, что может случиться.

— Раньше мы ходили гулять все вместе, — сказал он. — Можно мне пойти с тобой?

Эмили сохранила на лице невозмутимое выражение, но про себя сомневалась, что у него, в его нынешнем состоянии, хватит сил пройти три мили туда и столько же обратно; кроме того, ее тревожила сама мысль о том, что он окажется у Понден-кирк.

— Сегодня отличный ясный день, — быстро добавил он. — Я буду держать глаз закрытым. Мне больше нельзя ходить в «Черный бык», а все время сидеть дома я уже не в состоянии.

Брэнуэлл боялся, и Эмили это знала, что, когда через день-другой вернутся Шарлотта и отец, он окажется в весьма натянутых отношениях с ними; что касается двух его чуть не произошедших приступов оборотничества, то они случились один на заре, а другой — после наступления темноты — возможно, солнце каким-то образом препятствует изменениям.

— Я теперь ежедневно стреляю из пистолета еще и около Понден-кирк, — предупредила брата она.

— Ну, что ж… смотри только, чтобы пуля не срикошетила.

Она приняла решение.

— Ну что ж, прошу со мною.

И в самом деле, когда он, взяв пальто, спустился по лестнице, то выглядел вполне здоровым. Когда Брэнуэлл застегивал пряжки на башмаках, со двора вошел Страж, и вскоре они втроем уже шагали по тропинке, ведущей на запад, к вересковым пустошам. Не успели они пройти сотню футов, как их догнала Энн и, казалось, тоже удивилась, увидев, что Брэнуэлл решил размяться.

— Брэнуэлл! — воскликнула она, с трудом переводя дыхание и придерживая на голове шляпу, которую норовил сорвать ветер, бросавший локоны ей в лицо. — Этак ты станешь коричневым, как Эмили!

Вообще-то, Эмили снова встревожилась, глядя на то, как Брэнуэлл с непривычной энергичностью, не отставая от сестер и собаки, карабкался по опушенным дроком холмам и пробивался через преграды, образованные поваленными кромлехами, но успокоилась при виде того, как он вслед за сестрами и собакой решительно вошел в быструю воду Дин-бека, сделал несколько шагов, а потом отряхнул воду с ног и пошел дальше по гряде плоских камней. На густо-голубом небе не было ни облачка, но ветерок с холмов заметно облегчал бремя жара летнего солнца, и даже черный прямоугольник Понден-кирк, сначала издалека крошечный, а потом постепенно, по мере приближения, заполнявший все большую часть поля зрения, не очень-то мешал Эмили наслаждаться прекрасным днем.

Они приостановились у подножия склона, а потом полезли к мощному каменному образованию, верхний край которого вздымался вровень с западным плато.

Энн, прищурившись, смотрела снизу вверх на нагромождение черных камней.

— Мы были всего лишь детьми, — чуть слышно прошептала она. Она подняла руки и сложила из пальцев рамку. — Но сейчас оно кажется больше, чем виделось тогда. Как вы думаете, какие-то атомы нашей крови все еще находятся в той пещере?

Брэнуэлл неловко отвернулся и снял очки. Эмили сразу заметила по состоянию ящика, что, пока она была в церкви, брат вытащил оттуда отнятые ею очки, но сейчас он держал в руке свою повседневную пару, да еще и старательно жмурил левый глаз.

— Стреляй, — мрачно бросил он, — и пойдем домой.

— Сейчас, — сказала Эмили, вынимая пистолет из кармана пальто. — Только подсыплю пороха на полку.

Сверху прозвучал и разнесся по склону звонкий детский голос:

— Вашему отцу необязательно умирать.

Эмили резко обернулась в ту сторону. Из-за угла черной громады вышел и уже начал спускаться в их сторону по залитому солнцем склону очень смуглый босоногий мальчик, одетый в белые рваные и замызганные рубаху и штаны.

— И вновь я взываю к тебе, — веселым, плохо вяжущимся с архаической речью тоном обратился он к Эмили, — дабы ты сдалась, прежде чем ты неизбежно будешь повержена.

Прилегший было на траву Страж мгновенно вскочил на ноги, короткая шерсть на его широком загривке встала дыбом, но он не смотрел в одну точку, а принюхивался к воздуху и поворачивал голову из стороны в сторону, Эмили же поспешно достала из кармана медный цилиндрик с порохом и открыла его.

Она хорошо помнила, что одиннадцать дней назад, возле храма Минервы, Страж смог почувствовать, где находится физическое воплощение мальчика, в то время как она смотрела на его иллюзорное отображение.

— Покажи, дружок, где он на этот раз, — шепнула она прямо в ухо собаке.

— Участь сына предопределена, — сказал мальчик, продолжая медленно спускаться и уже находясь в полудюжине ярдов от сестер и брата, — и он, в некотором смысле, обретет бессмертие. Но отец — он может быть спасен и избавлен от участи посмертно заражать собою окрестные поля.

— Они оба будут спасены, — сказала Эмили сквозь стиснутые зубы, подняв крышечку и насыпая порох на полку пистолета. Ее руки совершенно не дрожали.

— Душа Брэнуэлла была, есть и будет бессмертна, — заговорила Энн. — Она посвящена Иисусу Христу.

Мальчик захохотал.

— Спроси его, как обстоят дела с его бессмертной душой! Хотя нет — ад ему не грозит, он пребудет вне всяких забот в вечном отдыхе с изможденными.

Мальчик уставился прямо в глаза Эмили.

— Аминь глаголю тебе, — торжественно провозгласил детский голос, — сей час сего рокового дня суть твоя последняя возможность сдаться мне и, в милосердном воздаянии, спасти твоего отца.

Вместо ответа Эмили подняла пистолет.

Страж вдруг подобрался и рванулся к пучку вереска, находившемуся в дюжине футов слева от призрака Валлийца; Эмили взвела курок и направила ствол пистолета туда же. Камни и трава на небольшом участке склона казались чуть размытыми, и она нажала на спусковой крючок. Прогремел выстрел, и в следующее мгновение Страж прыгнул.

Во все стороны от него черным взрывом метнулись восемь или десять ворон, и по долине раскатилось эхо выстрела.

Эмили побежала к Стражу, который яростно тряс что-то, зажатое в зубах, и краем глаза увидела, как Брэнуэлл упал на колени. Резко остановившись, так, что с трудом устояла на ногах, она разглядела, что в пасти у мастифа окровавленные останки вороны. Еще одна лежала в паре ярдов подальше; пуля из пистолета Эмили оторвала ей голову. Остальные вороны стремительно неслись прочь над плато, лежавшим позади короны Понден-кирк.

Энн подбежала к сестре.

— С Брэнуэллом все в порядке. Он просто плачет. Неужели вы со Стражем убили призрак Валлийца?

— Думаю, мы всего лишь немного сократили его — Эмили посмотрела на возвышавшуюся над ними громаду и отметила положение солнца в голубом небе — полдень давно уже миновал. — Давай-ка побыстрее отведем Брэнуэлла домой. У меня с собою этот нож, а вот заряд я приготовила только один.

Энергия, которую Брэнуэлл демонстрировал по пути к Понден-кирк, иссякла. Он ковылял между Эмили и Энн, закинув им руки на плечи, а Страж шел рядом и смотрел по сторонам и назад. Несколько раз Брэнуэлл или Энн просили остановиться минут на пять; при переправе через Слейден-бек Эмили нарочно шла так, чтобы ноги Брэнуэлла протащились по бегущей воде. Когда они наконец-то добрались до приходского дома, солнце уже почти касалось западных холмов.

Брэнуэлл совершенно вымотался и бормотал что-то насчет проклятия и вечных мук. Он совершенно не слышал того, что говорили сестры, так что они просто втащили его по лестнице на второй этаж и свалили на кровать.

Когда Эмили стаскивала башмаки с его расслабленных ног — как ей казалось, уже в тысячный раз, — он пробормотал:

— Мне нужно отвлечься… книжку…

Энн подошла к книжной полке и вынула оттуда томик стихов Кольриджа, а Эмили отыскала на тумбочке спички и клочок наждачной бумаги. Сложив бумагу, она ловко чиркнула по ней спичкой и, как только спичка разгорелась, зажгла свечу в медном подсвечнике, стоявшем около спичечницы. Потом она задула спичку и передвинула свечу на несколько дюймов подальше от кровати.

Брэнуэлл взял книжку одной рукой, а другой, не глядя, подергал подушку, стараясь пристроить ее поудобнее, и Эмили обрадовалась, что заранее отодвинула свечку. В конце концов он устроился, держа книгу боком и глядя на страницы сквозь свои обычные очки.

Эмили повернулась было, чтобы уйти, но перехватила выразительный взгляд Энн, которая глазами указала на картину, висевшую на стене.

Эмили, конечно же, много раз видела ее, но сейчас приостановилась и сразу обратила внимание, что фигура Брэнуэлла исчезла и на ее месте появилась колонна. Она лишь удивленно вскинула брови, выразительно взглянув на Энн, вышла в коридор и направилась к лестнице.

Когда они повесили в прихожей свои пальто и шляпы, Энн зажгла масляную лампу, Эмили поставила на плиту чайник, и сестры сели к столу.

— Должна признаться, — сказала Энн, глядя на свои ладони и сгибая и разгибая пальцы, — что до сих пор не верила полностью в то, что ты рассказывала… обо всем этом. — Она повернулась к сестре, хмуря лоб, но в то же время слабо улыбаясь. — Минерва в появившемся волшебным образом храме! Брэнуэлл, меняющийся так, как ты говорила. Этого мальчика я уже видала, но издалека, а вот сегодня!.. — Она сжала кулак и прикусила зубами костяшки пальцев. — Папа будет во всем винить себя.

— Он этого не будет знать. По крайней мере, не все. И он…

— Боже милосердный! — Энн так неожиданно и резко откинулась на спинку стула, что Страж, лежавший около выходной двери, вскочил с места. — Эмили! Брэнуэлл замазал лицо на этой картине.

— Да, — согласилась Эмили, встревоженная тоном сестры.

— Оно ведь, как он ни старался, не получалось похожим на него, верно? А на кого же?

— Оно… — Эмили непроизвольно ссутулилась; щеки словно обдало холодом. — Нет, ты просто…

— Сама подумай! Вспомни лицо с портрета и сравни его с тем демоническим мальчишкой!

— Ребенок и вполне взрослый человек…

— Да, да, но не одна ли это персона?

— О… — Эмили вздохнула, ощущая, что ее трясет. — Пожалуй… да.

— Когда он писал этот наш портрет, мне было четырнадцать лет.

«Двенадцать лет назад», — подумала Эмили. Валлиец издавна нацелился завладеть телом Брэнуэлла.

— Но почему все это посыпалось на нас сейчас? — спросила Энн.

— Я думаю, ход событий подтолкнул Алкуин Керзон, — ответила Эмили, — убив патриарха вервольфов, — она вдруг поняла, что должна защитить Керзона. — Хотя, вероятнее всего, это должно было произойти в любом случае.

Энн набрала полную грудь воздуха, медленно выдохнула, а потом кивнула.

— Да. Все началось из-за того, что наш прапрадед спас того, кто показался ему мальчиком-сиротой, и не позволил утопить его в море. — Она поежилась и продолжила: — Древнего языческого демона!

Эмили вспомнила, что именно эти слова употребил их отец, когда впервые рассказывал дочерям о Валлийце.

— Получается, что так, — согласилась она.

Энн посмотрела на потолок и перевела встревоженный взгляд на сестру.

— Как ты думаешь, человек может по собственной воле обречь себя на вечное проклятие? Так, чтобы оно сбылось?

Эмили знала, что Энн после многих сомнений и душевной борьбы пришла к выводу, что все души рано или поздно обязательно обретут спасение. Эмили, со своей стороны, так не считала и просто старалась быть честной в своей собственной, отделенной от прочего мира душе и полагаться во всем на Бога, представление о котором сложилось у нее в равной степени из чтения Священного Писания и собственного жизненного опыта.

— Не сможет, если мы поможем ему избежать этого, — сказала она.

Тут наружная дверь со скрипом отворилась, и сестры подпрыгнули от неожиданности, но со двора вошла всего лишь старая Табби. Она закрыла дверь, преодолев порыв пахнувшего вереском ветра, и, потирая руки, направилась к плите.

— Шла и мечтала, как добавлю в чай капельку «рвотного», — сказала она и тут же спросила: — Эмили, когда ты сломала эту палочку?

Эмили оглянулась на прислоненную к стене около двери короткую березовую веточку. Она сломала ее сегодня утром на кладбище и, возвращаясь в дом, оборвала листочки, оставив один.

Лист пожелтел и съежился.

Энн посмотрела туда же.

— Вчера, кажется, да? И тут, на кухне, вечный жар от плиты…

Эмили вскочила с места.

— Нет, сегодня утром.

«Сей час сего рокового дня, — сказал несколько часов тому назад смуглый мальчик, — суть твоя последняя возможность сдаться мне и в милосердном воздаянии спасти твоего отца».

Она подскочила к висевшему на вешалке пальто и выхватила из кармана пистолет.

— Энн, зарядные припасы у меня в комнате, под кроватью. Не могла бы ты…

Ее прервали громкие — явно не костяшками пальцев — и частые три удара в наружную дверь.

— Мисс Эмили! — раздался возглас, и она вздрогнула, узнав голос Алкуина Керзона. В следующее мгновение он распахнул незапертую дверь и ворвался в кухню. В высоких башмаках и длинном пальто, с растрепанной буйной черной шевелюрой, он казался крупнее, чем обычно; на загорелом лице застыло напряженное выражение. В правой руке он держал кремневый пистолет, а в левой — нож-диоскуры.

Эмили поспешно запустила руку под юбку и выхватила из ножен свой кинжал, который некогда принадлежал ему, а потом спросила:

— Кого вы будете убивать?

Он захлопнул за собою дверь и задвинул засов.

— Эта женщина, Фленсинг, раздобыла новую голову для вашего чудовища и сейчас вместе с каким-то мужчиной направляется сюда, чтобы убить вас. Я гнался за ними верхом от Китли и немного опередил их на вашей крутой улице, но они уже близко. — Табби воззрилась на него с неодобрительным изумлением, и он добавил, не скрывая нетерпения: — Я вошел через черный ход, чтобы избежать задержек, связанных с правилами этикета, и потому что рассчитывал застать вас именно здесь.

— Энн, — начала Эмили, — быстрее…

Ее прервал громкий ружейный выстрел на улице, а в следующий миг дверной засов оторвался и со звоном упал на каменный пол.

И Эмили кинулась к шкафу и схватила с верхней полки кувшин.

Брэнуэлл проснулся минутой раньше и увидел, что он не один в комнате.

На стуле у дальней стены, прямо под картиной, на которой до недавнего времени было его изображение в несколько более старшем возрасте, сидел смуглый мальчик. Он был совсем еще мал — даже не доставал до пола босыми ступнями.

— Наши труды ныне завершены, — сказал мальчик.

— Не ваши, — отозвался Брэнуэлл, ощущая в себе всплеск хрупкой бравады и старательно избегая взгляда создания. Он напрягся, не в состоянии понять, происходит ли это наяву или он галлюцинирует, и с настороженной уверенностью думал, что вот-вот должна появиться Эмили, чтобы посмотреть, как он себя чувствует. — Эмили и Страж убили твоих ворон.

— Ты думаешь, малыш, в этих местах мало ворон? — У Брэнуэлла по коже пробежал мороз, когда он услышал, как ребенок называет его малышом. — Форму для себя я могу собрать даже из травы.

Брэнуэлл заметил, что одна из рук мальчика заканчивается обрубком на уровне запястья.

— Но это обходится тебе не даром.

— Скоро все восстановится. Сегодня я предлагал договориться и готов был проявить милосердие, а ночью востребую все долги Бранти. Ваш отец изначально был обречен, а ты и твои сестры шестнадцать лет назад оставили на камне долговые расписки кровью.

Откуда-то снаружи донесся громкий ружейный выстрел.

— Не сомневаюсь, — продолжил мальчик, соскочив со стула и медленно подходя к кровати, на которой лежал Брэнуэлл, — что призрак твоей сестры Эмили уже сейчас ищет новую голову, которую ей предстоит занять и которая показалась бы ей не очень привлекательной.

Первым в кухню ворвался, распахнув дверь, круглолицый молодой человек. Перескочив порог, он тут же сорвал с головы цилиндр, и из него с громким жужжанием вылетела добрая дюжина крупных ос, которые тут же начали мотаться по теплой комнате. Потом он бросил черный шарик размером с яблоко — ударившись о пол он с грохотом и яркой вспышкой взорвался — и кинулся на Керзона.

Несколько раз моргнув, чтобы разогнать блики, оставленные на сетчатке вспышкой, Эмили увидела, что в кухню вошла миссис Фленсинг. У ее бедра моталась на ходу тяжелая котомка, висевшая на ремне через плечо, и она не обращала никакого внимания на ос; затем Эмили разглядела, что она держала по пистолету в каждой руке, хотя ее правая рука больше походила на какого-то уродливого краба, размахивавшего усами, и водила стволами обоих пистолетов из стороны в сторону. Табби проворно взобралась на табуретку.

Страж кинулся на миссис Фленсинг — она отступила в сторону, пистолет, который она держала в правой руке, громыхнул, полыхнул пламенем, и мастиф, споткнувшись, растянулся на полу. Эмили отбросила в сторону кувшин, который только что схватила с полки.

Эмили смотрела точно в дуло второго пистолета, но в то самое мгновение, когда миссис Фленсинг нажала на спуск, она вскинула руку, схватила миссис Фленсинг за два торчавшие сухие пальца, и пистолет выстрелил совсем не туда, куда целилась его хозяйка. От грохота выстрела у Эмили заложило уши, а едкий пороховой дым больно щипал все еще слезившиеся глаза.

Мгновением позже воздух сотряс еще один выстрел, и Эмили даже сквозь слезы разглядела, что миссис Фленсинг качнулась назад и между ее стиснутыми зубами брызнула кровь. Керзон бросил на пол дымящийся пистолет и кинулся на женщину, подняв нож-диоскуры, но круглолицый парень прыгнул ему на спину, вцепился в лицо, сорвал повязку, закрывавшую глаз, и острия ножа Керзона запрыгали в воздухе и опустились, не достигнув цели.

Табби достала с верхней полки еще один стеклянный кувшин и швырнула его наугад через кухню; во все стороны посыпались гвозди.

Энн тоже вскочила, схватила кипевший на плите чайник, скорчив гримасу, сбросила крышку и плеснула кипятком прямо в лицо миссис Фленсинг. Та выронила оба пистолета и взвыла. Осы исчезли под устроенным Табби дождем из холодного железа, но тут в кухне вдруг сделалось холодно, как в пустошах среди зимы.

Керзон, не глядя, ткнул ножом через плечо, острия во что-то уперлись, и человек, державший его сзади, вскрикнул и свалился на пол…

Но Керзон шагнул назад, не сводя глаз с миссис Фленсинг. Изо рта у него валил пар.

Ошпаренное лицо миссис Фленсинг стало чернеть — и по ребрам Эмили побежали мурашки от потрясения, когда она поняла, что чернота — это мех; нос расширился, черные губы под ним оттянулись, обнажив клыки. Котомка свалилась с резко сузившегося плеча, колени выгнулись в обратную сторону, и, когда она кинулась на Керзона, из коротких, толстых, покрытых мехом лап, сменивших кисти рук, вместо пальцев торчали когти.

И посреди прыжка она с силой, от которой должны были захрустеть, ломаясь, кости, столкнулась с другим таким же существом — разорванное пальто Керзона хлопало по бокам другого мастифа, размером раза в два меньше Стража. Громкое гортанное рычание сотрясало ледяной воздух; мощные животные врезались в стену и принялись рвать друг друга зубами и когтями. Под ужасающие звуки звериного боя Эмили и Энн перебежали и пригнулись за большой плитой; Табби с неожиданной для ее возраста ловкостью соскочила с табуретки и присоединилась к ним. Холодный воздух обрел резкий металлический запах.

Зубы зверя-Керзона остервенело рвали рыло и шею противницы, а зверь-Фленсинг перекатилась на спину и драла задними лапами остатки жилета и рубахи Керзона. Взъерошенный темный мех обоих зверей окрасился алыми пятнами крови.

Существо, облаченное в лохмотья одежды миссис Фленсинг, с пронзительным воплем ярости вырвалось и метнулось к распахнутой в ночь задней двери, оставив котомку в комнате. Незнакомый молодой человек проскочил мимо вервольфа-Керзона, который бился на полу, пытаясь подобрать под себя ноги, схватил в одну руку нож, выпавший у Керзона, и свободной рукой подхватил котомку миссис Фленсинг. Потом обернулся, посмотрел назад выпученными глазами — его лицо походило на маску из перекрещивающихся кровавых полос, — споткнулся о дверной косяк и вывалился на каменную дорожку.

Существо в обрывках одежды Керзона наконец поднялось на ноги и повернулось к трем женщинам, стоявшим в другом конце комнаты. В немигающем взгляде черных глаз не было ни намека на узнавание и вообще ни на что человеческое. Оно легко отшвырнуло в сторону стол и кинулось прямо на Эмили, ощерив пасть с окровавленными клыками, но и она метнулась ему навстречу, держа диоскуры фехтовальным хватом — двумя пальцами за рукоять с вытянутым большим пальцем.

Существо дернуло головой в сторону, и нож Эмили глубоко вонзился в его плечо.

Ее саму толчком тяжелого атакующего тела отбросило в сторону, но нож в плече остановил оборотня не хуже, чем это сделала бы пистолетная пуля, — хотя за непродолжительную схватку с вервольфом-Фленсинг он успел получить куда более тяжкие раны, — и он резко подался назад и рухнул на пол рядом со Стражем, который начал шевелиться и приподнимать голову.

Эмили осторожно подошла, все так же держа нож в руке готовым к удару.

Тело в обрывках одежды Керзона ворочалось и меняло форму, издавая при этом какие-то потрескивания и щелчки. А из неестественно изогнувшегося горла вырывались стоны.

Поразительно громко клацая когтями по каменному полу, на ноги поднялся Страж. Выше надбровной дуги краснела свежая рана, но, судя по взгляду, который пес бросил на Эмили, он вполне пришел в себя.

Пытавшийся напасть на нее зверь, лежа на полу, счищал шерсть с морды, которая, укорачиваясь на глазах, превращалась в лицо, и через считаные секунды превратился в Алкуина Керзона, который ошалело ворочал головой, оглядывая комнату. Подобрав под себя ноги, он попытался встать на четвереньки, но рука, поврежденная ударом Эмили, подогнулась, и он с трудом сел.

Он закашлялся, сплюнул кровь и хрипло спросил:

— Они ушли?

— Да.

Эмили все так же держала нож наготове.

— Вы… не пострадали?

— Нет, — ответила она, — потому что мне удалось пырнуть вас в плечо. Я целилась в глаз. — Его полный страдания взгляд был беспомощно устремлен ей в глаза, и она, кивнув в сторону Энн и Табби, продолжила: — Вы были готовы убить всех нас.

Он упал навзничь так, что голова громко стукнулась о каменный пол.

— Сделайте это, ради Господа милосердного. Через глаз — в эти звериные мозги. — Она не пошевелилась, и он, с силой стукнув окровавленным кулаком по полу, хрипло выкрикнул, почти провыл: — Неужели вы ни во что не ставите жизнь вашей злосчастной семьи? Сделайте это!

Эмили перехватила нож по-другому.

— Всего пару недель назад я спросила вас, будете ли вы пытаться убить меня. Вы сказали, что нет. Я выяснила, чего стоит ваше слово. — Она знала, что на самом деле несколько минут назад на Энн, Табби и ее саму напал не этот человек, а существо, которым он стал, когда свершилось превращение, — но оно случилось с его телом и могло повториться.

Керзон снова застонал и закрыл глаза.

— Вы правы, оно ничего не стоит. И я ничего не стою — сделайте это!

«Он вервольф», — сказала себе Эмили и осторожно шагнула к нему…

…И тут на втором этаже во все горло заорал Брэнуэлл, и его крик отдался эхом в лестничном пролете.