Энн сидела на узкой кровати; Эмили подошла к двери, распахнула ее и коротко взглянула на сестру широко раскрытыми глазами. Страж, все еще не просохший после дня, проведенного под дождем, поднял голову с ковра и посмотрел на Брэнуэлла в дверном проеме, как показалось Эмили, со скорбным выражением в глазах.

В свете масляной лампы, стоявшей на столе рядом с кроватью, лицо Брэнуэлла было очень бледным; Эмили показалось, что его глаза запали еще сильнее, чем были во время их разговора на ступеньках, закончившегося всего час назад.

— Который час? — хрипло выговорил он.

— Ты же только что прошел мимо часов! — фыркнула Эмили, а Энн ответила:

— Примерно четверть восьмого.

— Все еще среда?

Эмили кивнула.

— Девятое сентября.

Брэнуэлл тяжело прислонился к косяку.

— Полагаю, ты рассказала все Энн.

— Конечно. Переоденься в сухое и приходи к нам.

Он тревожно вздохнул и посмотрел в коридор в сторону собственной двери.

— Попробую. Э-э… Буду молить Бога, чтобы получилось. — Он кивнул и побрел к себе.

— Молить Бога — чтобы суметь переодеться? — прошептала Энн.

Эмили пожала плечами и села в кресло, стоявшее около столика.

— И такое возможно.

— А я буду молиться еще и за тебя. Просить совета у языческой богини! — Энн зачем-то взглянула на свои ладони.

— Я научилась этому от нашего родного отца.

Уже через две минуты Брэнуэлл вернулся в чистой белой рубашке, темных брюках и сухих башмаках и до смешного трогательно обрадовался, увидев сестер там же и на тех же местах, где они сидели, когда он только что расстался с ними.

— И что же ты натворил? — ласково спросила Эмили.

— Судя по всему, я обрек душу проклятию, — сказал он, даже сейчас не удержавшись от своей обычной театральной позы, — если не на адские мучения, то на безнадежное забвение. — Он сел на кровать рядом с Энн. — Не позволяй им, — вдруг заявил он, глядя на Эмили, — протыкать тебе руку ножом с раздвоенным клинком.

— Я и не собираюсь.

Он смотрел мимо сестры на множество карандашных рисунков, покрывавших стену.

— Вы, конечно, сочтете меня безумным, но… существует такой невзрослеющий, очень смуглый мальчик…

— Мы видели его, — перебила Энн.

— Я видела его сегодня, — сказала Эмили, — в пустошах западнее Кононли. Он определенно пытался убить меня. Открывая котлы в земле! Страж убил одну из ворон, в которых он порой превращается.

Брэнуэлл переводил ошеломленный взгляд с одной сестры на другую. Потом пробормотал:

— Поразительно, что я этого не почувствовал. — Потом немного помолчал, собираясь с духом, и быстро заговорил: — Эмили, сегодня утром я взял из твоего письменного ящика рисунок и дал его… дурному человеку, а тот отдал его воронам, чтобы они смогли отыскать тебя.

Эмили кивнула.

— Почему?

— Ты сможешь простить меня?

Она несколько секунд рассматривала брата.

— Ты раскаиваешься? У тебя есть, как сказали бы католики, твердое намерение искупить вину?

— Клянусь — есть! Я всей душой раскаиваюсь. Если мне удастся освободиться…

— Почему ты это сделал?

— Потому что я не такой, как ты, — я страдаю от безвестности, незначительности! О, я глубоко сожалею, но… ты вполне смирилась с тем фактом, что через сто лет после твоей смерти никто не будет знать об Эмили Бронте. И об Энн, и Шарлотте… Ну а я захотел прожить — и надеялся, что это удастся даже физически! — и сто лет, и даже больше, и пользоваться уважением, обладать силой и влиянием… — Он стиснул кулаки и почти выкрикнул: — Я хотел стать Нортенгерлендом!

Эмили вскинула голову.

— Тем самым, из твоих сочинений? Он был негодяем.

— Он был… он есть! — превыше добра и зла. Мудрый, циничный, жизнелюбивый!

«А также высокий и красивый, — добавила про себя Эмили, — и покоряющий женщин высокомерной снисходительностью». Она видела слезы в глазах брата.

— Я почти что был им, — прошептал он, — иногда. Но они лишь дразнили меня. Это нечто, которое бывает мальчиком, но изредка и юношей, и взрослым мужчиной…

— Его зовут Валлиец, — сказала Энн. — Он призрак человека… создания, которое наш прадед убил в Ирландии в 1771 году.

— Что за… ты уверена? Откуда ты знаешь?

— Нам папа рассказал, — ответила Энн. — Ты был… нездоров.

Брэнуэлл осклабился.

— Постоянно нездоров?

— Да, — подтвердила Эмили.

После неловкой паузы Брэнуэлл рассмеялся — без капли веселья.

— Призрак. Тогда все становится яснее, спаси меня Господь! Он хочет вселиться в меня. За последний час я дважды — дважды! — оказывался в разных местах, не имея ни малейшего представления о том, как туда попадал, как будто кто-то ненадолго поселился во мне. — Он посмотрел на Эмили, на Энн, снова на Эмили и добавил: — Я был трезв!

— Где ты оказывался, когда это случалось? — спросила Энн.

— В первый раз я стоял во дворе, неподалеку от входа в кухню, — в одних чулках на ногах! — и держал в руке разделочный нож Табби. Во второй, всего несколько минут назад, я внезапно очутился в церкви, и в горле у меня было такое ощущение, будто я кричал.

— Кричал? — повторила Эмили. — Ты был один?

Брэнуэлл поежился и зажал ладони между коленями.

— Не знаю. Я услышал какое-то громыхание в темной церкви и выбежал оттуда через ризницу.

— Громыхание… — сказала Эмили. — Как деревом по дереву или камнем по камню?

— Камень. — Он пожал плечами. — Думаю, это был тот камень, на котором вырезаны узоры. Я им не нужен, — добавил он, потирая пальцами висок. — Я — не нужен.

Эмили вспомнила, как Керзон всего полдня тому назад истолковывал пророчество богини по упавшим наземь птичьим костям: «Мертвая сестра остается мертвой под камнем, а мертвый брат восстал и подбирает для себя подготовленного носителя».

— Почему ты захотел, чтобы вороны нашли меня? — снова спросила Эмили.

— Это не я хотел, а мистер Райт. А он послал их за тобой лишь потому, что ты ушла с этим Керзоном.

— Райт? — сказала Энн. — Адам Райт, пастух?

Брэнуэлл кивнул.

— Когда я пришла домой, — сказала Эмили, — ты сидел на могильном камне, под дождем. Ты удивился тому, что я жива и невредима?

— Я обрадовался.

— Да, это я и сама видела. Мистер Керзон тоже жив — но только благодаря мне и Стражу.

— А если бы и помер — невелика потеря. Убийца!

Эмили откинулась в кресле.

— Мы точно знаем, что полгода назад он убил кого-то вроде короля вервольфов. И кто же сказал тебе, что он убил кого-то еще? Кто-то вроде мистера Райта или твоей миссис Фленсинг?

Помедлив, Брэнуэлл снова кивнул с несчастным видом.

— Мистер Керзон снял дом в деревне, — сказала Эмили, — и после продолжительного обмена колкостями он пригласил меня пообедать с ним нынче вечером, в восемь часов.

— Эмили! — изумилась Энн. — Вдвоем с мужчиной?

— Уверена, что он с континента. Я отказалась. — Она многозначительно взглянула на Брэнуэлла. — А теперь я думаю, что все же пойду и возьму с собою брата.

Брэнуэлл покачал головой.

— Я, пожалуй, не смогу.

— Если бы не Страж, я сегодня, скорее всего, была бы мертва. И кстати, я тебя прощаю.

Он вздохнул, обвел взглядом узенькую комнатушку, еще раз вздохнул и в конце концов изобразил судорожную улыбку.

— Раз так, то я пойду. Если Бог смилуется, этот человек меня убьет.

— Ты член семьи. Страж этого не допустит. Нет, Энн, ты останешься дома. Меня Керзон знает, а Брэнуэлл — заблудшая овца.

— Жертвенный агнец, — уточнил Брэнуэлл. Он явно хотел сказать что-то еще, и Эмили знала, что это будет попытка найти еще одну причину для того, чтобы все же отказаться идти вместе с нею.

— Я прощаю тебя, — повторила она, прежде чем он успел заговорить. — Возьми пальто и шляпу.

К дому, который на несколько дней снял Керзон, нужно было пройти мимо церкви и еще пару сотен ярдов по круто уходившей вниз главной улице. Эмили не могла припомнить, когда ей случалось так далеко заходить в деревню. Небо над крышами было темным, но дождь прекратился. В выходивших на улицу окнах с мелкими стеклами в свинцовых рамах зажглись желтые огни, отсветы которых блестели на булыжной мостовой.

Брэнуэлл попятился было, когда Эмили остановилась у двери и постучала молотком, и Страж зашел ему за спину, словно намеревался помешать ему убежать в приходский дом или, что вероятнее, в «Черный бык».

Лязгнул, открываясь, засов, и, когда дверь распахнулась, высокий темный силуэт Алкуина Керзона, вырисовавшийся на фоне горящего камина, казалось, заполнил весь проем. Вытекавший из-за его спины воздух казался обжигающе горячим по сравнению с уличным холодом и пах вареной бараниной.

Керзон шагнул назад, и Эмили увидела, что его наглазная повязка небрежно сдвинута на лоб и облачен он в расстегнутый черный шелковый жилет и рубашку с подвернутыми рукавами. Если он и удивился, увидев ее, то в прищуренных глазах, глядевших со смуглого, изрезанного морщинами лица, это никак не отразилось.

— Мисс Эмили… — сказал он и, посмотрев мимо нее, добавил: — И… ее брат. И Страж.

— Страж уже отобедал, — сказала Эмили, проходя в маленькую гостиную с чисто выбеленными стенами. Там она сняла пальто и шляпу и повесила их на вешалку около двери.

Посреди комнаты, на вытертом ковре, стояли стол и три выкрашенных синей краской стула; на выскобленном деревянном полу перед камином лежало несколько коротких поленьев. У дальней стены, рядом с дверью, ведущей то ли в спальню, то ли в кухню, помещался письменный стол.

Эмили и Брэнуэлл своим появлением прервали обед Керзона — на столе стояла тарелка с нарезанной бараниной и горохом, рядом лежали нож с оловянной ручкой и вилка, стояли бутылка и стакан.

— Вы отвергли мое предложение, — светским тоном сказал Керзон, — и я предупредил хозяйку, что буду обедать в одиночестве. Проходите, прошу вас, — добавил он, обращаясь к Брэнуэллу.

Брэнуэлл и Страж вошли в дом, и Керзон закрыл и вновь запер на замок дверь. Брэнуэлл настороженно смотрел по сторонам, а Страж встал около входа.

Керзон сел перед тарелкой, взял в руки нож и вилку, но замялся.

— О, черт возьми! — сказал он и отодвинул тарелку к противоположному краю стола. — Садитесь, ешьте, — предложил он Эмили. — У вас был утомительный день.

Эмили выдвинула один из свободных стульев и жестом указала Брэнуэллу на другой, потом села и отодвинула тарелку на середину стола.

— Нет, вы совершенно правы, я не приняла ваше предложение.

— Я не стану есть, если вы не будете.

Брэнуэлл тоже повесил пальто и шляпу и жадно разглядывал бутылку. Эмили сказала:

— Страж не любит горох, но с удовольствием съест баранину. — Она положила ладони на стол. — Мы с вами так и не закончили обмен известными нам фактами.

Керзон задумчиво взглянул на Брэнуэлла.

— Факты — по шесть пенни за пучок.

— Нам нужны факты по соверену за штуку, — возразила Эмили. — Я начну. Эту демоническую воронью стаю послал сегодня за нами местный пастух по имени Адам Райт. Он дал им лист с моим рисунком как… как собаке дают образец запаха.

Керзон нехотя кивнул.

— Откуда у него взялся ваш рисунок?

Брэнуэлл дернулся на стуле, но Эмили сказала:

— Теперь ваша очередь. Каково назначение ножа с раздвоенным клинком?

— Вы много их видели?

Эмили ответила пристальным взглядом.

Керзон вздохнул.

— Мисс Эмили, вы сегодня спасли мне жизнь — вы и ваш пес, — и я высоко ценю приложенные вами усилия. Мне будет приятно, если вы будете есть. — Она не пошевелилась, и он спросил: — Почему здесь ваш брат?

Эмили повернулась к Брэнуэллу.

Тот вздернул подбородок с жиденькой бородкой.

— Похоже, сэр, что я был выбран, — сказал он, — в качестве лидера группы из Лондона, намеревающейся возродить в Йоркшире древнюю сверхъестественную силу.

— О, Брэнуэлл, — ответила Эмили, — ты был одержим призраком.

— Древним могущественным духом…

— Который отодвигает тебя в сторону, когда ему нужно что-то сделать.

Брэнуэлл покраснел, отодвинул стул и встал.

— Так кто же такой этот человек? Ты уверяешь, что он убил вервольфа, хотя этого, кажется, никто не видел. — Он оглянулся на Стража, а потом дерзко уставился на Керзона, который, нахмурившись, смотрел на него. — Есть ничуть не меньше оснований, сэр, считать, что вы убили свою невесту.

Как ни странно, услышав эти слова, Керзон прежде всего надвинул повязку на левый глаз, но в следующий миг его стул отлетел назад, и он, встав во весь рост, потянулся через стол к Брэнуэллу.

— Ах ты, собачье дерьмо! Ты смеешь!..

Эмили тоже сорвалась с места, метнулась к своему пальто и нацелила отцовский пистолет в лицо Керзону.

— На этот раз он заряжен! — громко сказала она. Страж вскочил на ее стул, поставил передние лапы на стол, его оскаленные зубы блестели в нескольких дюймах от лица Керзона. — После этого вы не оправитесь.

Но Керзон уже отступил назад, не сводя открытого глаза с Брэнуэлла. Эмили тоже бросила взгляд на брата и попятилась; пистолет заплясал в ее руке.

Брэнуэлл сгорбился, прижав кулаки к лицу, его рыжие волосы шевелились и делались темнее, как будто их ерошили невидимые, покрытые сажей ладони. Когда же он убрал руки от лица и поднял голову, Эмили ахнула — его пальцы стали короче и грубее, а борода сделалась заметно гуще.

Страж заливался злобным лаем, но не бросался на Брэнуэлла. Керзон отступил к стене и сжимал в руках нож с раздвоенным клинком.

— Эмили! — крикнул он. — Прячьтесь за меня!

Но Эмили, напротив, шагнула вперед и подалась навстречу брату через стол.

— Брэнуэлл! — громко позвала она.

Брэнуэлл опустил сжатые в кулаки руки и взглянул на сестру, явно не узнавая.

— Брэнуэлл! — снова крикнула она.

Ее брат внезапно выпрямился во весь рост и крепко зажмурил глаза. Эмили смотрела на него и видела, как пальцы вытянутых рук делались тоньше и длиннее. Из-под ногтей капала кровь. Брэнуэлл провел ладонь по лицу и оставил на нем кровавые полосы, одновременно содрав, словно сбрив, часть новых, жестких волос, выросших на щеках.

Страж заскулил, глядя на него.

Брэнуэлл опустился, вернее, упал на стул (Эмили удивилась, как он не развалился под ним). Он яростно тер руками лицо, пока оно сплошь не покрылось кровью, а борода не вернулась к обычному жалкому состоянию. Потом он уронил обмякшие окровавленные руки, облепленные черными волосами.

Керзон убрал нож куда-то под жилет и подался вперед, опершись на стол.

— Брэнуэлл, — сказал он. — Брэнуэлл, посмотрите на меня. — Когда тот поднял на него затуманенный взгляд, Керзон сказал: — В соседней комнате есть таз, вода и полотенца. Умойтесь и идите домой. — Он нахмурился и добавил: — Только как следует смойте кровь и волосы, прежде чем вытираться.

Брэнуэлл пыхтел сквозь плотно сжатые губы, тупо глядя перед собой, но все же поднялся на ноги. Пошатываясь, он дошел до внутренней двери, с видимым усилием открыл, потянув на себя, и скрылся во тьме.

Эмили поймала себя на том, что давно сдерживает дыхание, и выдохнула. Потом положила пистолет на стол и поспешила в соседнюю комнату, где Брэнуэлл в почти полной темноте плескал себе водой в лицо, склонившись над тазом.

— Когда умоешься, я отведу тебя домой.

— Я и сам дойду домой, — проскулил он. — Я… Боже! Я же говорил тебе, что не хочу идти сюда. — Он нагнулся еще ниже и, набрав пригоршней воды, вылил ее себе на затылок.

Эмили вернулась в гостиную.

— Что с ним случилось?

— Сами знаете, — рявкнул Керзон. — Он еще не так далеко зашел в своем обращении, поэтому слышит вас и способен выкарабкаться. Он вас, несомненно, любит. — Он вскинул брови. — Вы говорите: не серебро?

Эмили тряхнула головой.

— Что?

Он прикоснулся к лежавшему на столе пистолету.

— Пуля в вашем оружии.

— О! Нет — свинец и ржавчина. — Эмили чувствовала, что ее может вырвать. Не может быть такого, чтобы этот человек говорил правду, думала она. И что бы это ни было, моего брата, безусловно, можно исцелить. — Я должна отвести его домой.

— Возвращайтесь, когда запихнете его в кровать. — Керзон поднял руку. — Он не был готов и совершенно измотан, проспит двенадцать часов и утром будет страшно голоден.

— Нет… я не хочу вести сюда Энн.

— Что? Помилуй Бог, девушка, душа вашего брата, может быть, еще и не потеряна безвозвратно! А ваша, вероятно, свободна. Неужели вы такая рабыня условностей?

Эмили подошла к двери и сняла с вешалки шляпу и пальто. Потом вернулась к столу и сказала:

— Нет. Я приду сюда.

Ее руки тряслись, но она надела пальто и сунула пистолет в карман.

Когда она подняла голову, в двери спальни стоял, пошатываясь, Брэнуэлл.

— Я смогу добраться домой и без помощи. Оставайся со своим другом.

Эмили подошла к брату, держа его пальто, заправила в рукава его расслабленные руки и сказала со всей возможной непринужденностью:

— Мне приходилось чуть ли не на себе тащить тебя домой, когда ты бывал не в таком плохом состоянии, как сейчас. — Она нахлобучила ему шляпу на голову и отодвинула засов.

Пока они брели по холоду до церкви, Брэнуэлл произнес лишь несколько слов:

— Знаешь, я умираю. У меня волосы выпадают, видела? И кровь течет из-под ногтей. С того дня, когда я узнал, что никогда больше не увижу миссис Робинсон, я молю о милосердной смерти.

Страж, шедший рядом, фыркнул, а Эмили кивнула.

Брэнуэлл на самом деле частенько взывал к Богу с просьбой забрать его, но делал это, лишь если знал наверняка, что поблизости находится кто-то из сестер или отец, которые могли бы пожалеть его, выказать снисходительность к его безволию и лени. Но Эмили никогда не верила его словам, что он, дескать, был изгнан из дома, где служил учителем, и вообще из деревни Торп-грин за роман с супругой хозяина, и не раз задумывалась о том, что же Брэнуэлл натворил такого, что хозяин грозился «обнародовать», если тот еще раз покажется в тех краях.

А доктор Кросби, очевидно семейный врач Робинсонов, даже присылал Брэнуэллу почти ежемесячно некоторую сумму денег — с тем же условием.

Возможно, в их доме с Брэнуэллом случилось нечто такое же, как только что? Не мог ли мистер Робинсон подумать, что Брэнуэлл… превращается в вервольфа?

Эмили поежилась — не столько от холода, сколько от этой мысли, — и вновь почувствовала, что ее может вырвать.

Не могло ли это быть истинной причиной увольнения? И перед кем мистер Робинсон грозился обнародовать случившееся с Брэнуэллом? Перед местными жителями, перед магистратом или какой-нибудь жуткой католической инквизицией?

Она ограничилась одной фразой:

— Ты чуть не вынудил мистера Керзона исполнить это твое желание.

— Будь я Нортенгерлендом, я…

— Прекрати.

Мимо церкви и кладбищенской ограды, до крыльца приходского дома она уже почти несла брата на себе и, естественно, вспомнила, как однажды утром, полгода назад, так же волокла раненого Алкуина Керзона от Понден-кирк. Такое вот противоестественное бремя, подумала она.

Когда они наконец-то оказались в доме, Эмили жестом отослала обратно в кухню высунувшихся навстречу Энн и Табби, а сама, благо не впервой, втащила брата вверх по лестнице и привела в его темную комнату, где сняла с него пальто и позволила ему упасть на кровать. Потом она стянула с него башмаки и немного постояла спиной к окну. В пробивавшемся сквозь стекло рассеянном лунном свете она только-только различала очертания тела Брэнуэлла — он лежал неподвижно, но похрапывал вполне нормально.

Спустившись на первый этаж, они со Стражем просто покинули дом и менее чем за пять минут преодолели отрезок главной улицы и оказались перед дверью Керзона.

Он открыл ее, прежде чем Эмили успела постучать.

— Садитесь, — сказал он, как только гостья и собака вошли в дом. — Почему свинец и ржавчина?

Эмили, не снимая пальто, села на тот же стул, Керзон закрыл дверь на засов, и она пересказала объяснение отца насчет ржавчины с колокола, который звонил на похоронах в 1771 году.

Керзон сел на свое место напротив нее и взял вилку.

— Это разумно, — признал он. Потом отрезал ломтик мяса и качнул головой в сторону Стража, вопросительно взглянув на Эмили. Та благосклонно кивнула, и Страж деликатно взял угощение, которое протянул ему Керзон.

— И вы тоже любите своего брата, — констатировал Керзон, садясь на место. Повязка по-прежнему закрывала его левый глаз. — Вы ведь готовы были выстрелить в меня, правда?

Эмили прикоснулась к карману своего пальто.

— Я и сейчас могу.

Он ответил слабой улыбкой, от которой морщины на щеках стали еще глубже.

— Когда вашего брата укусила тварь, похожая на большую собаку? Это, бесспорно, стало причиной того, что случилось с ним только что.

Эмили недовольно поджала губы, но все же ответила:

— Ему тогда было восемь лет. Может быть, девять. Сейчас ему без года тридцать.

— Так давно?! Но в таком случае что же произошло недавно, что помогло этому воздействию проявиться спустя столько лет?

— Он… — начала было Эмили, но остановилась. — Если вы попытаетесь убить его, то Страж или я сама убьем вас.

— Я понимаю. — Он сделал ей знак продолжать.

Страж лег на пол рядом с нею, и она наклонилась и погладила его по голове.

— Я ввязалась во все это, чтобы спасти брата.

— Конечно.

Эмили вздохнула и быстро заговорила:

— Случилось так, что миссис Фленсинг устроила ему, как она это называет, посвящение: уколола его в ладонь одним из этих раздвоенных ножей. А потом… он оказался рядом, когда Страж разломал череп вервольфа, который миссис Фленсинг принесла сюда. Когда это произошло, с ним случилось нечто вроде припадка.

— Осмелюсь заметить, — Керзон поудобнее устроился на стуле, — я вроде бы говорил вам, что это за призрак, который завладел им.

Эмили кивнула.

— Валлиец. — Она вздохнула и посмотрела на низкий потолок. — Бедняга Брэнуэлл надеялся стать персонажем из собственных сочинений — аристократом байронического типа, которому он дал имя Нортенгерленд.

— Нортенгерленд, — повторил Керзон, мотнув головой. — Типично подростковое звучание имени. — Он понизил голос: — Вы помните, какое предсказание сделала мне богиня не далее чем полдня назад?

— Если, конечно, старая соломенная кукла может что-то знать… — протянула Эмили и неохотно продолжила: — По вашим словам, она сказала, будто мертвая сестра все еще мертва, а мертвый брат ищет носителя.

Керзон молча смотрел на нее единственным открытым глазом.

— Носителя, — повторила она и добавила, чуть помолчав: — Подготовленного носителя. — «Самое время сменить тему», — подумала она. — Нож, который вы носите, точь-в-точь такой, как был у миссис Фленсинг. Зачем этому оружию раздвоенный клинок?

— Она не провела над вами это посвящение?

Эмили покачала головой.

— Отлично. Я даже и не знаю, что получилось бы, удайся им добраться до вас.

Он поднял забытый стакан с янтарной жидкостью и, прищурившись, посмотрел на Эмили поверх края.

— Среди нас есть такие, — начал он, тщательно подбирая слова, затем сделал длинный глоток и продолжил: — Кто очень быстро исцеляется от ран. Нервы, ткани мгновенно откликаются на повреждения, и тело восстанавливается после них примерно за час. А вот два клинка наносят две раны, очень узкие и расположенные очень близко одна к другой, и поэтому исцеляющие реакции на обе раны влияют одна на другую — как накладывающиеся волны от двух кораблей — и теряют свою направленность и эффективность. Исцеление, таким образом, затрудняется.

Правая рука Эмили словно сама собой скользнула в карман пальто; Страж около ее ноги пошевелился.

— И, — продолжал Керзон, — некоторое количество рассеявшейся целительной энергии жертвы сохраняется в ноже — как электричество сохраняется в лейденской банке. — Эмили вспомнила, как миссис Фленсинг уговаривала ее в приватной комнате «Черного быка»: всего лишь уколоть ладонь этими остриями — совсем чуть-чуть уколоть, даже кровь не выступит.

— При посвящении, — сказала она, — укол чисто символический, вовсе без раны.

— Тем не менее он сказывается на ком-то, получившем укус или заражение от… от одного из…

— Вервольфов.

Керзон приподнял руку и позволил ей упасть на стол.

— Можно сказать и так. В общем, семена находятся в крови и готовы прорасти. И нужен нож-диоскуры, которым прежде нанесли рану… э-э… вервольфу, чтобы лезвия были заряжены той самой рассеянной энергией. Получится резонанс, разрядка, уравнивание. Насколько я понимаю, это должно быть похоже на удар электричеством.

— Диоскуры, — сказала Эмили. — Так называли Кастора и Поллукса, которые были хоть и близнецами, но неполнородными братьями. Несколько претенциозно, но почему бы и нет.

— Вы ведь держитесь в кармане за пистолет, правда? Если надумаете воспользоваться им — я вас заранее прощаю.

На самом деле Эмили уже вынула пистолет из кармана и держала его под столом нацеленным на своего собеседника; Страж встал, обошел хозяйку и остановился с другой стороны от нее. У нее оставался еще один, пожалуй, самый главный вопрос или, вернее, утверждение, но она решила подождать с ним.

— Вы как-то сказали, что ваша повязка — это всего лишь формальность, — сказала она. — Но насколько я понимаю, вы, губертианцы, на самом деле удаляли себе один глаз.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Некогда мы были чуть ли не религиозным орденом. Это епитимья. «Если же глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя», как сказано в Евангелии от Матфея. — Он легонько хлопнул пальцами по повязке, прикрывавшей его левый глаз. — Теперь это всего лишь нравоучительное напоминание о принципе.

— Временами вы старательно соблюдаете эту традицию. Сейчас, например. Но временами поднимаете повязку.

Он предостерегающе нахмурился и отчетливо произнес:

— Чтобы лучше видеть.

— «Ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну», — продолжила Эмили ту же цитату из Матфея. Ее рука твердо сжимала под столом рукоять пистолета. — Это не просто традиция, и это как-то связано с нашими бедами. И вы все еще должны мне один факт — ради моего брата.

Керзон растопырил пальцы на обеих руках и немного помолчал, как будто с сожалением отталкивал что-то от себя.

— Я бы сказал: ради вас. — Он еще раз вздохнул и продолжил: — Что это значит, дитя? Это связано с параллаксом. У вервольфов два глаза, и…

— У всех по два глаза. У собак, змей, рыб.

— И это обусловлено необходимостью, — продолжил он, будто не слыша ее слов, — потому что иначе не получится превращения. Согласно Парацельсу, для того чтобы смертный мог — самовольно! — выйти за пределы своего естества, не будучи призванным богом, он прежде всего должен находиться в этом естестве, полностью воспринимая его размеры. Если он вознамерился выйти за пределы, ему необходима опора. Одноглазый же человек видит только два измерения, как будто смотрит на плоскую картинку, и поэтому не в состоянии осуществить изменение. — Он откинулся на спинку стула и потер глаза. — Разговоры о том, что это часто случается в полнолуние — чистая правда, но дело здесь лишь в том, что в такие ночи хорошо видно. Причина этого не луна, а ярость.

— Превращения. — Эмили глубоко вздохнула. — Вы сами — вервольф.

Керзон уронил руки на стол. Его худое лицо перекосилось, голос сделался хриплым.

— Да, и у меня один глаз закрыт. Вам не угрожает от меня никакая опасность. Но я… — Он легонько пристукнул кулаком по столу. — Я не должен был стать тем, кто я есть! Мы… да, сознательно!.. отвергли ликантропию много веков назад, и эта склонность была успешно вытравлена из нас, так что накладки, закрывающие глаз, стали, как вы отметили, простой формальностью.

Огонь камина пылал не сильно, так что Эмили отнюдь не было жарко в пальто, но на лбу Керзона высыпали обильные капли пота.

— Но я открыл, — сказал он, — что во мне пробудился атавизм.

Эмили кашлянула, прочищая горло, а потом произнесла:

— Открыли?

— Прощайте, мисс Эмили Бронте! К сожалению, я вынужден признаться вам во всей правде. Я… действительно убил свою невесту, в этом не может быть сомнений. — Большие руки Керзона, лежавшие на столе, сжимались в кулаки и опять разжимались, и каждое слово давалось ему с видимым болезненным усилием. — Ее брат ни за что не соглашался, чтобы она вышла замуж за католика; однажды вечером, шесть месяцев назад, — за ночь до того, как вы нашли меня на вересковой пустоши, — я был на ужине в их поместье близ Аллертона и снял повязку с глаза. Ее брат напился допьяна и разбил о мою голову масляную лампу. Масло вспыхнуло, меня охватил огонь… и кровь из разбитой головы, и, возможно, сотрясение мозга… а вот зрение оставалось в полном порядке.

Он на несколько секунд умолк.

— Я очнулся, — продолжил он, — минут через пять и обнаружил, что стою перед домом — под балконом башни. — Он откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на Эмили, и в его взгляде было столько неприкрытой боли, что она отвела глаза.

— Маделин лежала, мертвая, у моих ног на камне, которым вымощен двор; травмы у нее были только от падения, а не…

Не от зубов или когтей, мысленно закончила Эмили и кивнула.

— Но, судя по всему, я погнался за нею, она попыталась спастись от чудовища, спрыгнула с балкона и разбилась… Я убежал в темноте в Аллертон, городок в миле оттуда, где снимал комнату, и на рассвете оказался возле Понден-кирк, и намеревался вонзить диоскуры себе в сердце. Но там я встретился с… одним из сородичей, ведь можно так сказать? У меня были при себе диоскуры…

Он взял бутылку и наполнил стакан виски.

— Брата Маделин нашли… растерзанным в клочья. На следствии слуги рассказали, что видели, как после криков и грохота по лестнице сбежала какая-то тварь, похожая на волка, а я… я утверждал, что сам был пьян и ничего не помню. — Он поднес стакан к губам, а когда поставил его, там оставалась лишь половина. — Расследование затянулось, но все слуги были трезвыми благопристойными людьми и не путались в показаниях, да и раны на теле брата нисколько не походили на нанесенные ножом или топором. — Он пожал плечами. — Волки в Западном Йоркшире.

Это было отвратительно — неизмеримо хуже того, что он сказал Эмили сегодня днем: «мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она упала с башни своего фамильного дома…» — но теперь она нашла в себе силы произнести то, что не сказала тогда:

— Я сожалею.

Керзон встал со стула.

— Вы тревожите меня, мисс Эмили. — Он помолчал немного. — Состояние вашего брата можно контролировать. Не допускайте параллакса — сделайте для него повязку на глаз, а когда он будет без нее, забирайте у него очки. Постарайтесь убедить его ввести в привычку закрывать один глаз. Каждый день переводите его через проточную воду.

Он подошел к письменному столу, и Эмили услышала, как что-то чуть слышно звякнуло, а потом перо заскрипело по бумаге. Когда он выпрямился и повернулся, Эмили увидела, что он держит в руке маленькую карточку и помахивает ей, чтобы высохли чернила.

— Я не вижу истинной надежды ни для вас, ни для вашей семьи, но, если вы отправите письмо по этому адресу, оно дойдет до меня. — Он протянул ей карточку.

Эмили встала, уже не пряча пистолет, который держала в руке. Страж снял лапы со стола и встал рядом с нею.

— Вы только что признались в убийстве, — сказала она, — даже в двух. — Но ведь расследование закрыто, да и кто поверит объяснению, в котором будет упоминаться ликантропия?

Керзон ничего не сказал и не пошевелился.

Эмили протянула свободную руку и взяла карточку.

— Вы убьете моего брата? — спросила она.

— Если до этого дойдет, постараюсь, ради вас, чтобы это был не я.

— Вы не можете предотвратить это?

Молчание послужило более чем однозначным ответом.

Она шагнула назад, держа пистолет полуопущенным.

— Вы попытаетесь убить меня?

Его губы изогнулись в горькой усмешке.

— Нет.

Эмили взглянула на Стража. Огромный мастиф смотрел на Керзона со сдержанной настороженностью, а не так, как если бы чувствовал угрозу.

— Итак, мистер Керзон, мы расстаемся, — сказала она. — И если будет на то воля Божья, никогда больше не встретимся.

— Аминь, — откликнулся он.

Эмили повернулась и потянула дверь, выпустив вместе с собою Стража. Оказавшись снаружи, она медленно закрыла дверь и не выпускала холодную ручку еще несколько секунд, пока не услышала, как щелкнул замок.