Эмили отодвинула засов на парадной двери приходского дома и вышла наружу.

С тех пор как шесть месяцев назад она нашла у подножия угрюмой громады Понден-кирк Алкуина Керзона, маршруты ее дальних прогулок по пустошам больше не приводили ее туда, но она частенько видела это место во снах. Сны обычно показывали ей черное нагромождение камней вдали, но минувшей ночью ей в подробностях привиделся тот день, когда трое детей отправились туда и оставили отметки своей кровью в пещере фей.

Закрыв за собой дверь и спускаясь с крыльца в проулок, ведущий мимо узкого кладбища к церкви, она полной грудью вдохнула холодный утренний воздух и помотала головой, отгоняя запавшие в память обрывки сновидения — юного Брэнуэлла с перочинным ножиком, свой собственный голос, произносящий: «Это, наверное, римский фундамент», и замечание Энн: «Это ведь не игра, верно? И это вовсе не имело никакого отношения к Марии».

Брэнуэлл сегодня, наверное, будет спать до полудня. Ну, оно и к лучшему.

Страж бодро рысил рядом с Эмили по еще влажным от утренней росы булыжникам, под короткой шерстью перекатывались могучие мышцы. Правую сторону пальто Эмили тяжело оттягивал отцовский пистолет, из которого она час назад выстрелила на кладбище.

Вот уже две недели отец и Шарлотта находились за тридцать миль от дома, в Манчестере, где Патрику сделали операцию по удалению катаракты, чтобы восстановить зрение. Окулист, проделавший операцию, уверял, что все получилось хорошо, но отцу нужно было провести четыре недели в постели, в темной комнате, и Шарлотта на это время сняла комнату в Манчестере.

Так что Эмили взяла на себя некоторые из неафишируемых обязанностей отца, ну а этим утром, в среду, ей пришлось кое-что сделать и в церкви.

Священник, присланный викарием Бредфордским на время болезни Патрика Бронте, во время воскресной службы читая Господню молитву по-английски, естественно, опустил латинскую фразу, которую уже почти век произносили в этой церкви по почину преподобного Гримшоу. И естественно, завершив молитву, он не позвонил в треугольник, как это всегда делал отец Эмили, — в треугольник, выкованный из куска того колокола, который звонил на похоронах Валлийца в 1771 году.

Жители деревни понимали, что священник скоро вернется, и поэтому многие из них улыбались и кивали, глядя на действия Эмили, очевидно считая, что она старается поддерживать принятый обычай. Чтобы не потребовалось приводить в церковь осла с сидящим на нем задом наперед человеком в множестве шляп.

Поравнявшись с боковой дверью церкви, она обернулась и посмотрела на дом поверх лежачих и стоячих могильных памятников. Если у отца после операции случится заражение и он умрет там, в Манчестере, то ее, и сестер, и Брэнуэлла выгонят из этого жилища, потому что оно принадлежит Лидской епархии англиканской церкви и в нем будет жить следующий священник со своей семьей.

Эмили и сестры имели некоторый опыт работы учительницами и гувернантками, но, даже если им удастся найти такие места, они уже не смогут жить вблизи друг от друга. А Брэнуэлла в таком случае ждет неизбежная смерть в приюте.

Сестры завершили романы, которые начали в конце зимы — Шарлотта — «Учителя», Энн — «Агнес Грей» и Эмили — «Грозовой перевал», — и отослали их (безуспешно) нескольким лондонским издателям. Не далее как вчера Эмили получила письмо, в котором сообщалось, что все три романа отвергнуты.

Лондонская фирма «Эйлотт и Джонс» недавно опубликовала их общий сборник стихотворений. За три месяца было продано два экземпляра.

Эмили поежилась и открыла дверь церкви. Через высокие витражные стекла в северной и южной стенах на ряды пустых сидений падал тусклый свет, но Эмили вошла в помещение лишь после того, как Страж принюхался к воздуху и двинулся вперед. Эмили прошла за огромным бульмастифом по боковому проходу к алтарю и по тому, как Страж вертел головой, поняла, что он навсегда запомнил, как полгода назад раздробил на куски получеловеческий-полузвериный череп. А она вспомнила следующее утро, когда она обыскала карманы одежды Брэнуэлла и обнаружила осколок черепной кости. Она захоронила его в нескольких милях от церкви… подальше от покрытой письменами каменной плиты в полу.

Она бросила короткий взгляд на этот участок центрального нефа и разглядела в полутьме лишь контуры самой плиты — лежавшей в нескольких ярдах от камня, прикрывавшего склеп семьи Бронте, где покоились их мать и сестры Елизавета и Мария.

Под звонкое эхо собственных шагов, разносящихся среди боковых арок, она пересекла широкое возвышение и взошла по витой лесенке на высокую кафедру. Временный священник не нашел самодельный треугольник в глубине полки под аналоем; Эмили запустила туда руку и вынула его.

Управляя голосом так, чтобы он достигал расписанной плиты и наилучшим образом сотрясал ее, она начала:

— Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя Твое…

Пока она произносила молитву, центральный проход озарился дневным светом — это открылась одна из створок высокой главной двери. Угол кафедры заслонял ей обзор, и она не видела, кто открыл дверь и вошел ли этот кто-то в церковь, но дочитала молитву до конца, прибавив к ней пять латинских слогов: brachiun enim, и стукнула треугольником о колонну, возвышавшуюся по правую руку от нее. Чистый звук разнесся над скамьями.

Несколько секунд в церкви стояла полная тишина; затем по каменному полу застучали тяжелые башмаки, и глубокий мужской голос произнес:

— Мисс Бронте?

Эмили не стала спускаться с кафедры, а дождалась, пока пришелец подойдет к ней по проходу. И когда он дошел до места, куда падал свет из окна, расположенного за спиной Эмили, она узнала лоб и скулы, полускрытые буйной черной гривой. Заплатка на ленточке закрывала левый глаз.

Страж, поджидавший хозяйку на возвышении перед кафедрой, встал, глядя на вошедшего, но пока не рычал.

— Мистер Керзон, — сказала Эмили, стараясь скрыть волнение. — Не подобает так громко говорить в христианском храме.

— Это же мисс Эмили, — констатировал он, остановившись перед кафедрой и глядя на нее снизу вверх. — Конечно же, вы не из тех, кто согласится убежать. — Он с опаской глянул на Стража и продолжил: — Знаете, вряд ли слова, которые вы добавили в Pater Noster, можно отнести к христианскому канону. — Он пожал плечами и кивнул. — Впрочем, это протестантская церковь.

Она рассмеялась, сама того не желая.

— У вас нож с собою? Вы пришли, чтобы наконец убить меня?

— Как получилось, что ваш отец и сестра сбежали, а вы и остальные остались? Это было не самое разумное решение.

Порыв ветра из открытой двери взмахнул полами пальто Керзона и дернул Эмили за волосы.

— Они вовсе не уехали, — огрызнулась Эмили. — Они вернутся через две недели. Отцу было необходимо сделать операцию, чтобы восстановить зрение. — Она ловким движением сунула треугольник в глубину полки. — А тут имеется кое-что, требующее постоянного внимания.

— Ну да: каждое утро стрелять по призракам, — сказал, кивнув, Керзон. — Если его зрение действительно восстановится, лучше всего ему будет забрать весь ваш ядовитый выводок, уехать куда-нибудь за разъединяющее море и оставить эту войну тем, кто знает, как ее вести.

Страж по-прежнему не рычал, и Эмили отвернулась и начала спускаться по ступенькам на пол алтаря. Там, снова повернувшись к Керзону, она сказала:

— Вы себя имеете в виду? И где же вы были шесть месяцев назад, когда та женщина пыталась соединить череп с телом второй ипостаси Валлийца?

Керзон отступил на шаг, откинул заплатку и посмотрел на нее обоими глазами.

— Что вы говорите?! И где же этот череп?

Она вынула из кармана пистолет и подняла его дулом кверху.

— Я пробила в нем дыру, а потом моя собака разломала его на кусочки. — Керзон ничего не сказал на это, и она продолжила: — Куски я захоронила в пустошах, далеко один от другого. И конечно, подальше от Понден-кирк.

— У этой женщины было имя?

— Она представилась как миссис Фленсинг.

Керзон кивнул и потер ладонью подбородок. Начал было что-то говорить, осекся, покачал головой. И в конце концов спросил:

— Тело второй ипостаси? Вы знаете, где оно находится?

— Вы на нем стоите.

Он еще несколько секунд смотрел на Эмили, потом медленно опустил взгляд к своим башмакам, после чего присел на корточки и провел пальцем по одному из вырезанных значков.

— Огамические знаки, — вполголоса сказал он и выпрямился. — Я не могу это прочесть. А вот фраза, которую вы прибавили к Pater Noster, на староирландском языке означает: «лежи безымянным».

— Огамические знаки воспроизводят звучание его имени, — сказала Эмили и повторила слова своего отца: — С ветвью отрицающих линий, которые опровергают имя.

Керзон поспешно прикрыл заплаткой левый глаз.

— Вы должны рассказать мне все, что знаете, — резко заявил он.

— Я и так достаточно вам рассказала. То, что вы в марте убили какого-то там… короля вервольфов, — хорошо, но на меня у вас никаких прав нет.

— Вы стреляли из пистолета и не перезарядили его. — Он указал рукой на оружие. — Крышка полки поднята. Но… я уважаю вашего пса.

— Он разнес бы ваш череп на кусочки, — заверила его Эмили.

Страж неотрывно следил за Керзоном, и Эмили видела настороженность в его внимательных глазах.

— Он мой страж, — добавила она.

Керзон в злой растерянности мотнул головой.

— Вы не сможете ничего сделать, — сказал он. — Вы стреляете, звоните в колокольчик, произносите слова, но почему же в Йоркшире по ночам шляется все больше дьяволов?

Эмили прикусила губу. В последние пару месяцев Табби часто пересказывала ей и Энн истории, которые слышала в деревне от фермеров и пастухов. Каждый раз зловеще понижая голос, старая экономка вещала о необычных животных, которые скакали под луной по холмам, о голосах, поющих из глубоких провалов, которые здесь называли котлами, и блуждающих огнях, танцующих над болотами безлунными ночами. По ее словам, с отдаленных ферм исчезли несколько детей — никто не мог сказать, похищены ли они, убиты ли, или их выманили существа, которых местные жители называют боггартами и гитрашами.

— Вы можете знать много того, — продолжал Керзон, — что просто не в состоянии понять. Расскажите, каким образом вы с вашим псом разбили череп.

Эмили подумала о той неблаговидной роли, которую сыграл во всей этой истории Брэнуэлл.

— Нет, — сказала она.

Керзон зло оскалился.

— Тупые, безмозглые крестьяне! — взорвался он, но тут же вскинул руки. — Ладно, ладно! Можете не сомневаться в том, что мне известно немало такого, что вы хотели бы знать. Мы могли бы договориться — факт за факт. Я даже согласен рассказывать первым.

Эмили набрала в грудь воздуха, чтобы ответить ему уничтожающей репликой, как и подобало бы тупой безмозглой крестьянке, но взглянула на покрытую символами плиту и передумала. За последние две недели она не раз слышала, как что-то чуть слышно скреблось под нею (и была уверена, что это ей не мерещится), и одним холодным утром, когда весь пол отсырел от росы, эта плита оказалась совершенно сухой, как будто была теплее. Она не решилась подойти и пощупать ее. А еще и рассказы Табби…

Керзон немало знал обо всем этом: о ножах с раздвоенным лезвием, о Валлийце, о неизвестной твари под камнем, лежавшем во время этого разговора между нею и Керзоном.

— Не здесь, — сказала она. — Я и так уже слишком много здесь наговорила.

— Вы думаете, оно слушает? Не имея головы? — Он произнес эти слова непринужденным тоном, но при этом отступил на два шага от камня. — Но я пойду вам навстречу. Мы можем поговорить без помех в гостинице, что по соседству?

Эмили представила себе приватную комнату в «Черном быке», где на столе, наверное, еще осталась щербина от выпущенной ею пули, и ее передернуло от мысли о том, что там до сих пор могут оставаться вбитые в древесину мелкие крошки черепной кости.

— Безусловно нет, — с едва уловимой чопорной интонацией сказала она.

— Опасаетесь, что вас неправильно поймут? А если на кладбище?

— Ничуть не лучше.

— Да что вы? Посреди улицы?

Эмили вспомнила о ведрах со святой водой, расставленных по всем комнатам и в коридоре приходского дома. Папистские суеверия, но все же…

— На нашей кухне, — решительно сказала она, сходя с алтаря на пол церкви; Страж держался вплотную к ней. Энн следует присутствовать при этом разговоре, думала она, да и Табби может сказать что-нибудь полезное.

Керзон устало кивнул, как будто хотел осведомиться: «Надеетесь, что дома и стены помогают?»

Эмили поморщилась, но последовала вместе со Стражем за Керзоном мимо двери, в которую входила сегодня. Через главные двери они вышли на залитую солнцем улицу.

К одной из каменных колонн был прислонен толстый посох длиной в четыре фута; Керзон взял его, спускаясь со ступенек. Эмили теперь разглядела, что он одет в шерстяную куртку и поношенные вельветовые брюки; сойдя с церковного крыльца, он нахлобучил на голову мятое серое кепи. На ногах у него были обшарпанные коричневые кожаные башмаки.

Он решительно зашагал вперед, а Эмили в очередной раз удивилась тому, как быстро он в марте оправился от ранения, которое казалось чуть ли не смертельным. Когда все трое свернули за угол здания и увидели кладбище и приходской дом, Эмили спросила:

— Почему вы зашли в церковь?

— Я… путешествую пешком, и мой путь пролегал неподалеку от Хоуорта. А в гостинице мне сказали, что одна из дочерей священника продолжает по утрам стрелять из отцовского пистолета и сейчас отправилась в церковь. Я решил, что это должна быть старшая. — Он принюхался к воздуху и добавил: — Полагаю, до взрослого возраста дожил не один ребенок.

— Больше половины, — словно оправдываясь, ответила Эмили. — А тех, что умерли, вовсе не черти забрали.

— Ну конечно нет. Полагаю, что их погубила холера. И что, все поселение берет воду там, ниже кладбища?

Эмили вздернула подбородок.

— Отец неоднократно отправлял в лондонский Главный комитет по здравоохранению петиции с требованием улучшить санитарные условия.

— Не проще ли было бы помолиться о чуде? Вдруг помогло бы — как стрельба над могилами.

Эмили коротко взглянула мимо Керзона на кладбище и ответила, понизив голос:

— Он вовсе не безумец. И пистолет заряжен не обычной пулей.

— Серебром? — Керзон плюнул на мостовую, возмутив своим поступком Эмили. Нет, его манеры просто ужасны! — Глупости из детских сказок. Лучше бы он не занимался вещами, в которых ничего не смыслит, а потратил эти деньги на то, чтобы провести по трубам воду с возвышенных мест.

— Это не серебро. И говорите потише.

Кладбище осталось позади; Эмили сильно надеялась, что Керзон не станет спрашивать ее, почему в камнетесной мастерской, расположенной справа, постоянно звякает зубило. Умерших вовсе не черти унесли, мысленно повторила она. Она провела Стража и Керзона мимо садика, устроенного с южной стороны дома, мимо торфяного сарая за угол, к входу в кухню. Она распахнула дверь, и, что бы Керзон ни думал о ее отношении к родным стенам, у нее действительно стало лучше на душе от тепла и привычного запаха лука и бекона. Свой посох Керзон прислонил к стене около двери.

Старушка Табби подняла голову от миски, куда чистила картошку, когда в кухню вошли Эмили и Страж, и изумленно вскинула брови, когда следом за ними появился Керзон, которому пришлось нагнуться, чтобы пройти под веревкой, где сушились салфетки.

— Если не ошибаюсь, это тот самый джентльмен-папист, — сказала она с сомнением в голосе, глядя на простонародную одежду Керзона и кепи, которое он держал в руке.

— Да, миссис Эйкройд. Это мистер Керзон.

Табби, похоже, растерялась из-за того, что ей представили гостя, да еще и назвали ее по фамилии. Она встала, вытерла руки передником и изобразила движение, отдаленно похожее на реверанс.

— Подать чай в гостиную, да?

Окна гостиной выходили на близкое кладбище; именно поэтому Эмили сразу подумала о кухне.

— Думаю, мы будем пить чай здесь, — сказала она. — А ты, Табби, останься, пожалуйста, с нами. Ты ведь тоже была здесь двадцать лет назад, когда взорвался Кроу-хилл.

— Ась?! — переспросила старая экономка. — Прямо здесь? Ну, ладно. Двадцать два года назад это случилось. Тебе было тогда шесть годиков. — Она наполнила чайник холодной водой и поставила его на чугунную плиту, расположенную у стены напротив двери в коридор.

Энн встала в этой самой двери; одетая в простое льняное платье, с каштановыми волосами, разделенными посередине пробором и ниспадающими на щеки вьющимися локонами, она выглядела моложе своих двадцати шести лет.

— Мне было четыре, — сказала она, — но я помню, как по небу летели здоровенные камни, и наводнение, и бурю.

— И мы все бежали под дождем до самого Понден-хауса, — добавила Табби.

Увидев, что глаза Керзона широко раскрылись, Эмили сказала:

— Это в полутора милях от Понден-кирк. Они никак не связаны между собой. Название Понден происходит от слов «понд» и «дене» и означает что-то вроде скалы посреди заболоченного пруда.

Эмили первой села за стол и жестом предложила остальным тоже занять места. Табби сначала смущенно замялась, но тоже села.

— Где находится Кроу-хилл, — спросил Керзон, — и что случилось там в 1824 году? — Он положил на стол свое кепи и расправил пальцы. — Камни, говорите, летали?

Энн и Табби посмотрели на Эмили, а та покачала головой и обратилась к Керзону:

— Вы обещали первым сообщить факт.

— Ради Бога. Так… немертвая тварь, лежащая под камнем в церкви вашего отца, была убита — правда, лишь частично — в 1771 году.

Эмили кивнула.

— Как раз тогда наш прапрадед усыновил в Ирландии ее вторую ипостась, Валлийца. — Она взглянула на Керзона, приподняв бровь. — Валлиец имел человеческий облик. А тварь, череп которой я видела, не могла походить на человека.

Табби внимательно слушала; у нее, похоже, уже появились собственные вопросы, но она сдерживалась. Эмили мельком подумала о том, что старушка всегда любила страшные истории, особенно те, в которых имелись крупицы правды.

Керзон поерзал на стуле.

— Валлиец пошел в мать, а остальные дети в… э-э… отца. Ваш предок, конечно же, подобрал Валлийца на судне в море?

— Да, — ответила Энн. — Но почему «конечно»?

Керзон бросил на нее безразличный взгляд и вновь обратился к Эмили:

— Будете должны мне. Моя прапрабабка, которой поручили разделаться с обеими ипостасями, убила, хоть и не до конца, ту, что имела облик чудовища, но ее голова пропала. Ну, а вторая… она не нашла в себе силы убить ее, потому что она имела облик мальчика, еще не достигшего отрочества. И поэтому она спрятала его на борту пакетбота, отправлявшегося из Ливерпуля через Ирландское море в Уорренпойнт, город в графстве Даун. Она решила, что расстояния в триста миль открытого океана хватит, чтобы разлучить Валлийца с его второй составляющей и разрушить… тень, усиливающую влияние, которое они, оставаясь рядом, оказали бы на северную Англию.

Эмили открыла рот, но Керзон продолжил, гневно повысив голос:

— Именно так и получилось бы, если бы ваш отец не притащил Валлийца обратно в Англию.

Эмили кивнула.

— Или если бы ваша бабушка убила мальчика, исполнив тем самым свой долг.

Энн удивленно взглянула на сестру.

Керзон откинулся на спинку стула и согнал с лица яростное выражение.

— Нам, пожалуй, лучше было бы простить предкам их ошибки. Расскажите мне о Кроу-хилл.

Эмили сосредоточилась было, но Табби заговорила первой:

— Однажды, в прекрасную погоду, мы отправились гулять в холмы — Эмили, Энн, Брэнуэлл и я с ними. Но когда мы подходили к Лэд-стоуну…

Заметив недоумение на лице Керзона, Табби объяснила:

— Это знак границы с Ланкаширом, стоявший на вершине Кроу-хилл. Его поставили уже в нынешнем веке на месте, где прежде стоял каирн. Нам оставалось несколько сот ярдов до холма, когда…

Энн передернула плечами.

— Он взорвался!

— Так оно и было! — согласилась Табби. — По небу полетели валуны и комья земли, гром загремел, и дождь хлынул! Весь восточный бок холма превратился в жидкую грязь и разом сполз в долину, а уж грохот какой стоял!.. Мы все побежали под этой бурей на север, до самого Понден-хауса, и Хитоны, дай им Бог здоровья, дали нам одеяла, и напоили чаем, и послали верхового сообщить их отцу, что с нами все в порядке.

Керзон запрокинул голову и уставился мимо сушившихся на веревке салфеток в высокий потолок.

— Вы всей толпой просто не могли совладать с восставшими там дьяволами, скажете, нет? Потомок Бранти мужского пола приблизился к каэрну — каким, по вашему мнению, мог быть ответ на это?

— Я лишь несколько минут назад узнала, что на том месте, где стоял Лэд-стоун, простой пограничный камень, когда-то был каэрн! — горячо возразила Эмили. — Что он значил?

— Проклятие, там должна была лежать голова, тот самый череп, в который вы стреляли! Мы старательно искали его, а племя, значит, захоронило его там.

Несколько секунд все молчали.

— Что ж, — сказала Энн, — Эмили и Страж уничтожили его, значит, влияние теперь будет расти слабее — или я не права? — а то и вовсе пойдет на убыль.

Табби щелкнула языком и пробормотала:

— В холмах за деревней так не считают. — Она налила кипятка в заварочный чайник, оставшийся от тети девушек, и, почти не глядя, всыпала туда четыре чайные ложки заварки. — Говорят, в последнее время злой ночной народ оживился как никогда — у стоячих камней на холмах к западу от Лэд-Стоуна горят костры, припозднившихся путников манят болотные огни, под Каулингом пропали без вести еще двое детей.

Тут на лестнице зазвучали тяжелые шаги, и Эмили, предупреждающе вскинув руку, светским тоном обратилась к Керзону:

— У вас есть родственники в Йоркшире, сэр?

Вопрос никоим образом не был связан с тем, о чем шел предшествующий разговор, но, неожиданно для Эмили, Керзон подмигнул ей и вяло махнул рукой.

— Похоже, я попусту теряю здесь время. — Он отодвинул стул от стола.

Брэнуэлл остановился в двери, прислонясь к косяку, и, изумленно моргая, уставился на темноволосого мужчину с повязкой на глазу, который сидел на кухне за столом вместе с его сестрами и домоправительницей. Его огненно-рыжие волосы спросонок торчали во все стороны.

— Дурной сон… — буркнул он себе под нос. — Прошу прощения… приветствую, сэр… мы не знакомы?

Брэнуэлл был одет в те же белую льняную рубаху и суконные брюки, в которых ходил накануне. Без сомнения, он и спал в этой одежде.

Керзон поднялся с места, а Эмили усталым голосом произнесла:

— Мистер Керзон. Наш брат Брэнуэлл.

Керзон посмотрел на молодого человека; его смуглое лицо казалось бесстрастным, но Эмили заметила, как напряглись его скулы.

Он кивнул, и Брэнуэлл тоже поспешно дернул головой.

Брэнуэлл повернулся к Табби и указал на чайник.

— У тебя найдется еще чашка?

Керзон бросил на Эмили взгляд, который она оценила как убийственный, и сказал:

— Я не могу больше задерживаться.

С этими словами он взял кепи и широкими шагами вышел из кухни во двор, на ходу подхватив посох, стоявший около двери. Эмили тоже вскочила с места и поспешно надела пальто. Они со Стражем догнали Керзона, когда тот уже свернул на тропу, ведущую в пустоши.

Страж забежал перед Керзоном, развернулся и остановился, глядя на него.

В тот момент, когда мужчина взглянул на собаку и тоже остановился, Эмили подумала о том, что отношение Стража к Керзону всегда можно было бы назвать настороженно-снисходительным; в нем никогда не было ни враждебности, ни полного приятия.

Когда шесть месяцев назад около Понден-кирк она нашла тяжело раненного и некоторое время не способного ходить Керзона, Страж рычал — на окровавленный нож, который уронил Керзон; он еще раз зарычал и наступил передними лапами на грудь Керзону, когда тот схватил за руку Эмили, намеревавшуюся осмотреть его рану, но отошел, как только Керзон выпустил ее. А когда в тот же день, под вечер, Керзон грубо оттолкнул ее с дороги, гневно покидая отцовский кабинет, Страж всего лишь порвал зубами его брюки, а это можно было расценить лишь как напоминание о хороших манерах. Если бы по отношению к Эмили подобным образом повел себя какой-то другой посторонний человек, Страж порвал бы ему глотку.

Далеко не впервые она пожалела, что ее пес не умеет говорить.

Керзон не обернулся, но Эмили увидела, как его плечи поднялись и опустились от тяжелого вздоха.

— Мисс Эмили, — сказал он и наконец-то повернулся к ней, — неужели за мною остался какой-то долг в нашем обмене фактами?

— Возможно, — ответила она, в то время как Страж неспешно вернулся на обычное место рядом с хозяйкой. — Я не следила. Каким образом ваше пешее путешествие связано с теми делами, которые мы обсуждали?

— Вы считаете, что у меня в жизни нет иных забот, кроме напастей вашего злополучного семейства?

— Оказывается, у вас плохая память, сэр. Мы говорили об этом злополучном крае.

— Да, — вынужденно согласился он и стукнул посохом по земле. — Мое нынешнее путешествие прямо и непосредственно связано с этими делами! А теперь отправляйтесь домой, назойливое дитя! Лишние знания пойдут вам только во вред.

— Знаете, я подумала: вы действительно должны мне факт. — Она махнула рукой в бескрайние просторы освещенных солнцем зеленых трав и лилового вереска, колеблемые пробегающим по холмам ветром. — Куда вы направляетесь?

— Далеко, отсюда не видно.

С этими словами он повернулся к девушке широкой спиной и зашагал дальше. Она и Страж поспешили следом.

— До туда много миль, — сказал Керзон, не оглядываясь, — и у меня широкий шаг.

Эмили ничего не сказала на это. Предупреждение нисколько не обескуражило ее — она, в компании Стража, часто ходила целыми днями, переправляясь вброд через безымянные ручьи, преодолевая глубокие лощины и следуя овечьими тропами, проложенными, возможно, еще до постройки римских дорог.

Керзон, не говоря ни слова, вскоре провернул на север по хорошо известной Эмили узкой тропе, змеившейся между невысокими холмами; некоторое время все трое шли молча. Страж время от времени то вырывался вперед, то приостанавливался, чтобы обнюхать придорожные камни или пучки травы.

Дойдя до узкой реки Уорт, они некоторое время шли по берегу, а потом перешли через нее по древнему каменному мосту.

На той стороне Керзон остановился и гневно уставился на Эмили единственным открытым глазом.

— Возвращайтесь. Вы просто вымотаетесь на этом бездорожье, а у меня нет времени, чтобы тащить вас до какой-нибудь фермы.

Эмили подумала, что сейчас он, пожалуй, смог бы пронести ее довольно далеко — не так, как в то утро, когда она фактически сама несла его на себе от Понден-кирк, но она нисколько не сомневалась, что они со Стражем не только не отстанут от Керзона, но и смогут загнать его, и лишь твердо взглянула ему в глаза.

— Ну и ладно, — сказал он, вновь отворачиваясь от Эмили, — если вам угодно, можете помереть где-нибудь там. Я не остановлюсь.

Выждав еще несколько мгновений и пробормотав что-то себе под нос — вероятно, ругательство, — он зашагал от речки.

Эмили и Страж снова последовали за ним.

— Ты же парень Бронте, верно?

Брэнуэлл стоял на вымощенном плитами тротуаре, чуть отойдя от кладбищенской ограды, на полпути между «Черным быком» и камнетесной мастерской пономаря Джона Брауна, и терзался размышлениями о том, что нужно отвлечься от зловещего звона металла, высекающего очередное надгробие, и выпросить у пономаря несколько шиллингов вдобавок к и без того внушительному долгу.

Щурясь от дневного света, он посмотрел вокруг и узнал пастуха, который иногда приходил в деревню и присутствовал на службах старого Патрика, хотя его каменный дом находился еще дальше, чем Топ-уитенс, где жили Сандерленды. Робсон? Нет, Райт, Адам Райт. Он шел по улице со стороны деревенских лавок и остановился перед Брэнуэллом.

— Да, сэр, — неуверенно ответил Брэнуэлл, зная, что выглядит бледным и болезненным в мятой одежде, которую не снимал на ночь. Зачем он встал так чертовски рано? Он почти явственно ощущал, как вянет рядом с загорелым, чисто выбритым, здоровым и сильным Райтом.

— Говорят, твой отец уехал в Манчестер глаза себе чинить, — сказал Райт, — и моя дочь спрашивала: не ты ли будешь вместо него вести службы?

Брэнуэлл покачал головой.

— Нет, нет. Я не умею говорить на людях…

— Не прибедняйся, парень! Я-то помню, как в тридцать седьмом году, перед всеобщими выборами, ты, чуть ли не на этом самом месте, стоял на трибуне перед «Быком» и говорил всем, кто там собрался, что если они не дадут выступить твоему отцу, то ты вообще никому не дашь говорить!

Брэнуэлл поймал себя на том, что кивает и чуть ли не улыбается. Тогда ему было девятнадцать лет, не прошло и года после его прискорбной поездки в Лондон, и он начал интересоваться политикой. Все его родные были непоколебимыми тори и поддерживали консерватора Роберта Пила, в то время как жители деревни были в большинстве вигами, сторонниками лорда Мельбурна. Старый Патрик выступил с трибуны со страстной речью в пользу Пила и политики тори, и, когда толпа стала освистывать его, Брэнуэлл тоже поднялся на трибуну и сделал именно такое заявление, о котором сейчас вспомнил Райт.

…И через день, что ли, деревенские пронесли по улице чучело Брэнуэлла, карикатуру из хвороста и тряпок; в подобие рук ему вложили селедку и картошку, непочтительно напоминая об ирландском происхождении его семьи.

Брэнуэлл пожал плечами. Это было давным-давно, и он был тогда совсем иным молодым человеком.

Райт кивнул.

— Это произвело на меня впечатление, хоть сам я — виг! Послушай, я встал затемно, чтобы заняться скотиной, и как раз собирался выпить пинту пива и перекусить. — Он махнул в сторону входной двери таверны. — Ты сейчас не занят?

Брэнуэлл приосанился, пригладил пальцами растрепанные волосы и жидкую бородку, одернул пальто на узких плечах.

После чего сказал самым непринужденным тоном, на какой был способен:

— Честно говоря, сэр, сейчас я совершенно свободен.

Райт прошел вперед, придержал для него дверь, заплатил за две кружки стаута и несколько пирожков с бараниной, после чего они с Брэнуэллом сели за столик у окна, выходившего на улицу. В комнате с низким потолком стоял привычный запах прокисшего разлитого пива и табачного дыма, но Райт, кажется, принес с собою пряный от земли, железа и нагретых солнцем камней воздух холмов.

— Пей, парень, — сказал Райт. — У тебя такой вид, будто тебе ночью дали крепкую трепку.

Брэнуэлл выдавил улыбку и пару раз хлебнул густого крепкого пива. Потом вытер губы и признался:

— Пожалуй, так оно и было. — В этой самой комнате, мысленно добавил он, вспомнив развеселую компанию и стаканчики виски, которым его благосклонно угощали.

— Да, кстати. — Райт смерил Брэнуэлла неожиданным оценивающим взглядом. — Знаешь, мы же встречались.

— И не раз, — согласился Брэнуэлл. — В церкви.

— Да, и там, конечно. Но я имею в виду еще более позднее время.

Райт умолк, и Брэнуэлл, после недолгого раздумья, вскинул брови.

— В начале марта, в полночь, — сказал Райт, — чуть пониже Понден-кирк, у погребального костра. Еще руки друг другу жали, если помнишь.

Брэнуэлл почувствовал, что его лицо внезапно похолодело и ноги напряглись; он изготовился выскочить из гостиницы.

Однако Райт поймал его за предплечье дочерна загорелой лапищей. Брэнуэлл дернулся, но лишь расплескал пиво по столу.

— Спокойно, дружище, — с мягкой настойчивостью сказал Райт. — Ты — один из нас!

— Почти, да не совсем! — чуть не плача ответил Брэнуэлл. — Тот мальчик забрал мое тело, а меня пересадил в свое!

— Да, и ты сбежал, прежде чем мы успели что-то тебе объяснить. Мы ведь не гонялись за тобой — скажешь, нет? — Брэнуэлл немного расслабился, и Райт выпустил его руку. — Тогда я был в малость ином виде, не том, что сегодня, верно? И ты на минуточку оказался в ином виде. Понимаешь, такие, как мы, не привязаны навечно к телу, имеющему один облик. Такому, что быстро умирает.

Брэнуэлл тут же подумал о смерти своей матери, а потом и сестер Елизаветы и Марии — прежде всего Марии, которая до самой своей смерти в возрасте одиннадцати лет практически заменяла мать ему и сестрам. И ушла навсегда.

— Раньше, чем нам хотелось бы, — прошептал Брэнуэлл.

— Мы крепкая семья, а ты — блудный сын. Возвращайся домой.

Брэнуэлл отвел взгляд от глаз Райта. В дальней стене зала имелась дверь в ту самую комнату, где Эмили полгода назад всадила пистолетную пулю в уродливый череп. А когда миссис Фленсинг почти восстановила его в церкви, проклятущий пес Эмили окончательно разломал его. А потом Эмили — да кто же, кроме нее? — украла кусочек этого черепа, тот, который он сохранил.

— Ты… — начал было Брэнуэлл, но осекся и поежился, вспомнив, как Райт выглядел той ночью. Он перевел дыхание и начал снова: — Ты облил звериное тело маслом, а потом поджег его. Это был кто-то из членов семьи? А потом кто-то вышел из этого тела?

Райт откинулся на спинку тяжелого стула и вздохнул.

— Нет, парень. Ту великую персону убили окончательно, и смерть его — великая потеря для всех нас. Нынче утром я обратился к тебе, потому что убийца вернулся в наши края и может задумывать новые злодейства.

В памяти Брэнуэлла запоздало всплыли слова, которые он услышал когда-то от миссис Фленсинг.

— Э-э… — возбужденно вскинулся он, — да! Одноглазый католик! — Райт открыл было рот, но Брэнуэлл продолжил, не дав ему сказать ни слова: — Он у нас в кухне! Вернее, был там час назад. Его зовут… Керзон.

— В доме священника? — Райт стремительно вскочил на ноги. — Веди меня туда немедленно.

— Он ушел, он разозлился и вышел. — «И, судя по всему, он презирает меня», — мысленно добавил он. — Эмили, моя сестра, ушла следом за ним, и это было час назад. Она… — Брэнуэлл замялся: Эмили, одна из всей семьи, и понимала его, и желала ему добра. Но он встретился с настойчивым взглядом Райта и вспомнил свое alter ego — Нортенгерленда. — Это она уничтожила череп, который миссис Фленсинг хотела спрятать в церкви.

— Дрянная девчонка! — отметил Райт и потянул Брэнуэлла со стула. — А этот самый Керзон несколько месяцев тому назад убил свою невесту. Куда они пошли?

— На запад. В холмы.

— Пойдем-ка и мы, парень, да побыстрее! Ты будешь мне нужен, чтобы помочь бросить клич.

— Клич… кому?

Райт промолчал, и в следующее мгновение Брэнуэлл понял, что его уже вытолкнули на улицу и теперь тащат в сторону церкви и кладбища.

«Ну, — сказал он себе, — у меня нет выбора».

Оказавшись в мало кем посещаемых местах севернее Уорта, Керзон решил свернуть с просторных верещатников и двинулся по каменистым лощинам, защищенным от холодного ветра, а когда через некоторое время путь начинал ощутимо отклоняться от предполагаемого направления, он карабкался на сколько-нибудь возвышенное место и, прищурившись, осматривал оттуда покрытое тучами небо, отдельные деревья и встречавшиеся каменные дома, изредка видневшиеся на отдаленных холмах.

— Неужели в этих местах живут люди? — произнес он в конце концов, сдвинув на затылок кепи и кивнув в сторону тусклого серого прямоугольника, возвышавшегося в паре миль от них.

Эмили и Страж, пробиравшиеся через густую траву около древней каменной стенки по пояс высотой, удивленно посмотрели на него.

— Уже почти не живут, — ответила Эмили. — Когда натыкаешься на такие места, как правило, оказывается, что там остались четыре стены без крыши. В одной из таких руин мы прятались в тот вечер, когда взорвался Кроу-хилл.

— Во время ливня? Не очень-то надежное укрытие.

— Хоть от ветра защищали. И…

— И вас не было видно со стороны, — добавил, кивнув, он. — Да, это важное достоинство.

— Как и в том, чтобы лазить по оврагам, вместо того чтобы идти по тропинкам у всех на виду.

— Да.

За последний час на небо набежали рваные клочья серых облаков, и пятна тени, которые сначала затемняли отдельные склоны или вершины холмов, начали сливаться в общий мрак. Эмили пожалела, что не захватила котомку с едой для себя и Стража.

Вскоре старая каменная стена, вдоль которой они шли, закончилась, упершись в ровное зеленое поле, поросшее папоротником и тростником.

— Чувствуете — лягушками пахнет? — спросила Эмили. — Это болото. Я знаю путь вокруг него.

— Поступайте, как вам заблагорассудится. — Керзон решительно двинулся вперед, но уже через несколько шагов его башмаки по щиколотку ушли в грязь.

— О, ради Бога! — воскликнула Эмили. — Для чего, по вашему мнению, нужен посох? Чтобы тыкать в грязь и узнавать ее глубину. И ступайте на пучки травы. Смотрите, как идет Страж.

Громадный бульмастиф передвигался длинными шагами, время от времени перепрыгивая с одной кочки, покрытой шевелящейся на ветру травой, на другую, но стоило Эмили произнести последнюю фразу, как он остановился и уставился вперед.

В сотне футов от них, над трясиной, поблизости от кривой ивы и кучки кустов боярышника, возник блик бесцветного света. Керзон смотрел в другую сторону, но Эмили заметила, что он увидел другой тусклый огонек. Вскоре около ивы плавало в воздухе уже три огонька. Страж решительно перебежал назад и остановился рядом с Эмили.

— Ignis fatui, — негромко, лишь так, чтобы ее голос не унесло ветром, произнесла Эмили. — Жители холмов говорят, что они наводят галлюцинации и заманивают в топь.

— Я знаю, что это такое.

— Никогда не видела их до наступления темноты.

Керзон ткнул рукой в густо затянутое тучами небо.

— Уже темно.

Пятна светились так слабо, что Эмили не сразу заметила их исчезновение.

— Ну, — сказал Керзон, снова двинувшись вперед, — вы правы: днем они ведут себя очень скромно.

Но Страж зарычал, и Эмили шагнула назад.

— Подождите, — сказала она. — Если они вновь появятся…

Огоньки не появились, а вот кусты боярышника затряслись и разделились на три корявые фигуры; листья деформировались, ветви скручивались, на верхушке каждого извивающегося силуэта образовывались какие-то раскачивающиеся комья, они непрерывно преобразовывались, уплотнялись, и вскоре можно было рассмотреть морщинистые лица со спутанными седыми волосами, развевающимися на ветру. Теперь рядом с ивой стояли три сгорбленные старухи в одеяниях, сделанных из беспорядочно сплетенных веток.

Эмили невольно отступила еще на шаг, и ее башмаки увязли в грязи. Ей не раз доводилось слышать о том, как ignis fatui по ночам заманивали заплутавших путников на обрывы, или в трясины, или в провалы земли, но в этих историях ни разу не говорилось о том, что огоньки способны принимать формы, хотя бы приблизительно сходные с человеческими.

Три старухи возле дерева вдруг закачались враз, разинули кривые рты на лицах цвета глины и запели птичьими голосами. Эмили не могла разобрать слов, но ее руку, вцепившуюся в ошейник Стража, будто саму собой потащило в сторону, прочь от зловещих фигур.

Керзон уже двигался в том направлении, а Эмили пошла за Стражем. На ходу она то и дело оглядывалась, но фигуры не сдвигались с места под ивой и уже через минуту вновь превратились в ничем не примечательные колючие кусты.

Эмили перевела дух.

— Мы со Стражем уже ходили через это болото. Не раз бывали здесь ночью и видели множество ignis fatui.

— Вам и собаке лучше бы вернуться домой, — сказал, не глядя на нее, Керзон. — Определенно, собирается дождь.

— Они никогда не превращались в старух.

Керзон промолчал.

Местность между тем повышалась, и вскоре путники вышли на тропинку, которая, по крайней мере на этом отрезке, вела на север. Эмили посмотрела на крупную фигуру Керзона, который все так же решительно шагал вперед, и спросила:

— Ваша рана совсем зажила?

— Рана? Ах, вы о том случае, когда мы познакомились… Да, совершенно.

— Что же вы такое на самом деле?

В сером пасмурном свете черты его лица больше походили на изъеденный стихиями камень, нежели на плоть, будто он, как и ignis fatui, лишь условно мог быть причислен к роду человеческому.

Он ничего не ответил.

— Мне следовало раньше подумать, — продолжала она, — что никто с такой раной просто не сможет встать и уйти всего через час или около того.

— Если ничего не знаете, девушка, то лучше молчите.

Но Эмили твердо настроилась заставить этого задумчивого малознакомого мужчину разговориться. Нож с раздвоенным клинком, который она подобрала полгода назад возле Понден-кирк, лежал у нее в комнате в ящике комода, и сейчас она, еще немного поотстав от Керзона, повторила тот самый вопрос, который два часа назад задала ему в кухне приходского дома:

— У вас есть родственники в Йоркшире?

Внезапно он остановился и повернулся к ней. Его губы растянулись в чуть ли не звериный оскал, посох в правой руке заметно вздрагивал. А пальцы левой руки он растопырил, чтобы, судя по всему, не дать им стиснуться в кулак.

Эмили не дрогнула, и Сраж лишь чуть качнулся вперед, и через несколько напряженных секунд Керзон рыкнул:

— Идите к чертям! — И отвернулся. Он опять пошел на север, шагая еще шире в надежде оторваться от нее.

Эмили и Страж двинулись следом, на сей раз оставив между собой и спутником расстояние в несколько ярдов.

Вскоре разделившемуся трио пришлось карабкаться на еще один холм, путаясь башмаками в густой траве. Они еще находились на склоне, когда Эмили разглядела наверху вершину грубой колонны из гранита, венчавшей этот холм, а поднявшись наверх, увидела, что чуть поодаль стоит такая же и что Керзон, тяжело дышащий после подъема, стоит около дальней колонны и, щуря единственный открытый глаз, всматривается в даль.

— Отсюда примерно миля до реки Эр, — сказала ничуть не запыхавшаяся Эмили.

Керзон, сделав вид, будто не слышал ее, рассматривал склон с другой стороны холма; он оказался круче, чем тот, который они только что преодолели. Потом он открыл рот и после секундного колебания произнес с дюжину слогов на незнакомом Эмили языке, хотя вокруг явно не было больше никого, кто мог бы его услышать.

Страж повернулся и посмотрел в противоположную сторону, и, когда Эмили, откинув с лица растрепанные ветром волосы, взглянула туда же, она увидела вдали, на фоне темно-серого неба, множество мелких точек.

— Вороны, — сказала она, — позади.

Керзон оглянулся через плечо на нее и на небо и раздраженно передернул плечами.

— А впереди — ежи, осмелюсь предположить. Помолчите.

Эмили подумала, что, вероятно, он боится того, что ему предстоит сделать здесь.

Страж все так же наблюдал за воронами, а Эмили перешла к северной стороне холма и остановилась в нескольких ярдах слева от Керзона. Под ними, между скалистыми отрогами, расстилалась вересковая пустошь шириной в милю; в сотне футов от подножия их холма можно было различить среди зарослей дрока и вереска ряды камней. Она присмотрелась: если не обращать внимания на разрывы в этих насыпях и промоину, сделанную не так давно образовавшимся ручейком, получалось, что камни очерчивали квадрат со стороной около пятидесяти футов; теперь она разглядела и еще один, меньший, квадрат из камней, расположенный внутри первого.

Страж залаял, и Эмили посмотрела мимо него, на небо с южной стороны. Вороны приблизились; их было хорошо видно, и они, несомненно, летели именно к этому холму.

— Они скоро будут здесь, — сказала она.

Керзон резко обернулся, открыл было рот, чтобы что-то сердито сказать, но осекся, посмотрев в ту сторону, куда девушка указывала пальцем.

Через несколько секунд он объявил:

— Убирайтесь отсюда. Он гонится за мною.

И, вновь повернувшись к склону, он принялся поспешно спускаться, то часто переступая ногами, то просто съезжая, сидя на корточках; его башмаки оставляли борозды в траве и выдирали из земли камни, скатывавшиеся впереди него.

Эмили, тоже пригибаясь, последовала за ним, а за нею — Страж. Уже почти в самом низу Керзон споткнулся о камень и скатился на ровное дно ложбины, но тут же вскочил и бросился бежать к ближней каменной насыпи. Страж обогнал свою хозяйку и остановился внизу, глядя вверх по склону, мимо Эмили, когда же она поравнялась с ним, затрусил рядом с нею вслед за Керзоном.

Все трое одновременно пересекли первую насыпь, оставшуюся от древней стены, и внезапно земля покачнулась, и Эмили не устояла на ногах, когда же она села и уставилась на склон, остававшийся перед падением за ее спиной, ей пришлось прищуриться от неожиданно яркого света; она поднялась на четвереньки — и вдруг оказалась во тьме, хотя и продолжала чувствовать ладонями колючую смятую траву.

— Страж! — позвала она, и тут же холодный нос Стража успокаивающе ткнулся ей в лицо. Она посмотрела вверх и увидела над головою полумесяц в совершенно ясном небе. А еще через мгновение рядом со Стражем встал еще один пес.

Тут вокруг снова разлился ясный дневной свет, и на фоне чисто-голубого безоблачного неба снова вырос тот же холм, с которого они только что спустились, или точно такой же. И никаких ворон. Страж и второй пес, очень похожий на него бульмастиф, стояли рядом с коленопреклоненной Эмили.

— Ваша собака, — раздался у нее за спиной сдавленный голос Керзона, — это две собаки.

Она обернулась и ахнула, инстинктивно вцепилась пальцами в дерн, чтобы вновь не упасть из-за того, что увидела: Керзон стоял в открытом дверном проеме приземистого каменного здания с высокой конической соломенной крышей. Стены его — она сразу это поняла — возвышались там, где только что пролегала внутренняя насыпь.

— Вы не должны быть здесь, — сказал Керзон. — Как вы сюда попали?

Эмили встала; ей даже не пришлось переступать с ноги на ногу, чтобы сохранить равновесие. Она откинула волосы назад.

— Мы перепрыгнули внешнюю ограду одновременно с вами, — пояснила она. Собаки все так же стояли по обе стороны от нее, и она погладила незнакомого пса по широкой голове; он был столь же мощного сложения, как и Страж, и лизнул ей руку.

— Неужели дочь священника — какая-то языческая жрица? — спросил Керзон.

Эмили вздернула подбородок и посмотрела мимо него. Сердце отчаянно колотилось у нее в груди, но она умудрилась говорить вполне ровным голосом:

— Интересно, это место перенеслось в наше время или это мы перенеслись в его эпоху?

Керзон указал на дверную притолоку над своей головой.

— Не знаю. Думаю, что здесь мы вне всякого времени. — Он прислонил посох к стене, сложенной из необработанных камней, а затем, к удивлению Эмили, извлек из-под пальто нож с раздвоенным клинком. Держа его на обеих ладонях, как подношение, он вытянул руки вперед, глубоко вздохнул, повернулся и переступил порог.

Эмили поежилась. Она не сомневалась, что почти слышит отдаленную музыку, которую порой воображала себе, когда гуляла в вересковых полях, — однообразную, атональную, возникшую раньше, чем человечество. Поколебавшись лишь мгновение, она вошла вслед за Керзоном в небольшое помещение с ничем не отделанными каменными стенами. И обе собаки — вместе с нею.

Вторым помимо дверного проема источником света был проем шириной в фут в противоположной стене, и лишь после того, как глаза Эмили привыкли к полумраку, она разглядела плетеную фигуру, стоявшую на невысоком каменном постаменте под этим окошком.

Она, волоча ноги, приблизилась, чтобы получше рассмотреть фигуру, хотя Керзон отвел взгляд от ножа, который держал на воздетых руках, и зашипел, требуя, чтобы она остановилась. Она, не огладываясь, отмахнулась от него.

Фигура вышиной около четырех футов представляла собой гротескное изображение женщины. Похоже, ее плели из совсем свежих, гибких и послушных веток, так как округлая голова, грудь и широкие бедра имели почти естественные формы. А вот руки делали отнюдь не так тщательно — из простых пучков соломы, растрепанных на концах так, что получилось подобие растопыренных пальцев.

Эмили повернулась к Керзону.

— Кто это?

Он шумно выдохнул и сжал одной рукой рукоять ножа. Другой рукой он схватил Эмили за запястье и оттянул назад, за входной проем. Страж последовал за нею, а второй пес принялся обнюхивать фигуру.

— В данный момент, — прошептал Керзон, — это никто, всего лишь изображение.

Эмили покачала головой.

— Это я и сама отлично понимаю. Кого изображает эта фигура?

— Богиню. Это храм.

— Как… — начала было Эмили.

— Стойте здесь, ладно? — перебил ее Керзон. — Не двигайтесь, пока я не выйду.

Эмили прислонилась к каменному косяку двери; Страж сел рядом. Керзон несколько секунд постоял в колебаниях, затем снова взял нож на раскрытые ладони, повернулся и снова вошел внутрь. Он что-то коротко и резко бросил второму псу, и тот тоже вышел и сел рядом со Стражем.

Эмили подняла взгляд и увидела, что Керзон отложил нож и преклонил колени на земляном полу перед фигурой. Потом он бросил перед собою горсть чего-то, похожего на птичьи кости. Несколько секунд он разглядывал их, потом опять собрал и еще раз бросил.

Она смотрела, как он бросал эти косточки, рассматривал их, подбирал, снова бросал, и так раз за разом, очевидно не получая удовлетворяющего результата, но в конце концов он тяжело вздохнул, подался назад и сел. Эмили посмотрела мимо него, и лицо ее вдруг похолодело, когда она увидела, что соломенная правая рука плетеного чучела движется — сгибается и поднимается.

Керзон поднялся на ноги и теперь стоял ближе к двери.

Подобие руки выпрямилось.

Керзон через плечо оглянулся на Эмили.

— Она… показывает на вас.

В ушах Эмили зазвенело, голова закружилась, и первым ее порывом было схватить Стража и бежать отсюда куда глаза глядят, но тут же она сообразила, что это место и это чучело не имеют никакого отношения к силам, которые представляет миссис Фленсинг, а также что если она сбежит, то ее всю жизнь будут терзать воспоминания об этом непостижимом приветствии.

Она снова шагнула вперед, вытянув отмеченную шрамами правую руку. Ее пальцы прикоснулись к пучку соломы, завершавшему протянутую руку странной скульптуры, и та медленно опустилась и повисла, как прежде.

В тот момент соприкосновения она не почувствовала ничего определенного, лишь понимание этого каменного храма и двух стоящих камней на вершине холма — и впечатление сохраненного равновесия.

«Природный закон, — думала она. — Во всяком случае, своего рода закон…»

Керзон, не сводивший с нее глаз, протянул ей навстречу пустые руки.

Эмили махнула рукой в сторону мелких косточек, рассыпанных на полу, и порадовалась тому, что хватило жеста и ей пока что не нужно изъясняться словами.

Он снова пригнулся, собрал кости и подбросил.

На сей раз Эмили разглядела, что их расположение на земле не было случайным. Они легли, образовав узор, который мог бы быть буквой или символом — совершенно неизвестным ей.

Керзон поспешно подобрал косточки, снова подбросил их — и они снова выпали неизвестным знаком.

Он повторял это действие еще шесть раз — с похожими результатами, — и все время что-то чуть слышно шептал, как будто заучивал каждый символ; в конце концов он забрал нож и поднялся, оставив последний выпавший знак лежать как есть.

Неуверенной походкой он прошел мимо Эмили в дверь, на солнечный свет, а там убрал нож, торопливо перекрестился на католический манер и наклонился вперед, упершись руками в колени.

Эмили еще раз посмотрела на неподвижную плетеную фигуру, вышла наружу, остановилась рядом с Керзоном и осторожно спросила:

— Кто она?

Керзон несколько секунд задумчиво смотрел на нее. Потом сказал:

— Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. — Он выпрямился и окинул взглядом двух собак. — Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой.

«Минерва», — повторила про себя Эмили и поежилась от того же возбуждения, от которого у нее полегчало на душе, когда она услышала рассказ отца о его первых действиях по приезде в Англию: «Я сразу же отправился в Честер… там имеется античное капище Минервы. Вместо того чтобы просить опоры у нашего Господа, я отправился за оружием к языческой богине».

Керзон прошелся по кругу, глядя то себе под ноги, то в голубое небо, а потом повернулся к Эмили.

— Как получилось, — хриплым голосом спросил он, — что она знает вас?

Эмили перебрала в уме несколько вариантов ответов и сказала, пожав плечами:

— Она давно знакома с моим отцом.

— Что? Кто вы, Бранти, такие, черт возьми? Кто угодно, но не христиане.

— Говорит папист, поклоняющийся статуям! — возмутилась Эмили. — Который только что занимался языческой ворожбой на птичьих костях! Какое право…

Он молча смотрел на нее.

Через несколько секунд она глубоко вздохнула и сказала уже спокойным тоном:

— Когда отец приехал в Англию и понял, что вместе с ним через Ирландское море приехал дух Валлийца, он… он пошел в старое капище Минервы, находящееся около Ливерпуля, и попросил у богини ее оружие — для самозащиты. Он знал, что поступает неверно, однако…

Она не договорила: внезапно взвыли собаки, перебив ее, а потом противный тонкий голос выкрикнул за ее спиной:

— Бранти и Керзоны — убийцы!

Эмили развернулась, как только этот крик прорезал воздух. В нескольких ярдах от нее, за наружной каменной оградой на освещенных солнцем траве и вереске, стоял смуглый черноволосый мальчик, с ухмылкой рассматривавший ее и Керзона. Он был бос, одет в драные белые рубашку и штаны. Эмили поняла, что никак не может сфокусировать на нем взгляд, как будто мальчик был окутан знойным маревом.

Керзон лишь бросил на него взгляд, отвернулся к каменному храму, а потом вновь посмотрел на мальчика.

— Ты можешь последовать за нами? — хрипло спросил он. — Сюда?

Обе собаки подскочили к ограждающей каменной стенке; они уже не выли, а раскатисто, грозно рычали.

Мальчик шагнул вперед и указал на мастифа, стоявшего рядом со Стражем.

— Мы с этим псом, — сказал он, — одновременно убили друг друга; у нас общая смерть, и ему не спрятаться от меня. — Мальчик сложил губы трубочкой и просвистел три понижающиеся ноты. — И выбирать, где ему находиться, буду я.

Пока он свистел, дневной свет быстро мерк, и небо вновь затянули тучи. Эмили оглянулась и увидела, что маленький храм исчез — лишь ровные каменные насыпи указывали, где он находился.

Мальчик опять засвистел, и перед Эмили с рокотом взорвался и разверзся подземной тьмой шестифутовый участок земли. Она отступила от нового провала и взглянула на Керзона — рядом с ним, но позади, тоже открылась дыра в земле, и прямо на ее глазах еще одна зияющая трещина возникла между собаками и мальчиком.

Керзон сжимал в руке свой двухклинковый нож; он сделал несколько шагов по траве к мальчику, но воздух пронзили еще две ноты свиста, и он застыл на месте, а между ним и мальчиком появилась женщина.

Эмили стояла пригнувшись, расставив руки, часто дыша и была готова отпрыгнуть в сторону, если почва под ее ногами зашевелится; она изумленно заморгала, увидев женщину, вставшую лицом к лицу с Керзоном. Та почему-то пребывала в более глубокой тени, чем Керзон. Ее белокурые волосы вились крупными локонами, ниспадая на вышитую шаль и длинное черное платье.

Оба мастифа обежали провал, отделявший их от мальчика, и бросились на него — и завершили прыжки в вереске позади него, как будто мальчика вовсе не было. Они развернулись, и мастиф, что поменьше, опять безрезультатно прыгнул сквозь мираж, ну а внимание Стража привлекло что-то, находившееся на несколько ярдов сбоку.

— Маделин? — прохрипел Керзон. Рот женщины раскрылся в вопле, который, казалось, мог разорвать ее щеки, и она побежала к Керзону. Тот попятился, сделал два нетвердых шага — и рухнул в яму, находившуюся за его спиной.

Эмили ахнула и рванулась туда, но мальчик перепрыгнул через провал и оказался всего в паре ярдов перед нею. Лохмотья, в которые он был одет, и даже само его щуплое тельце трепетали на холодном ветру, а глаза были просто дырами в коже, туго обтягивающей лицо. На этом лице полосой пены открылся рот, и детский голос произнес:

— Ради блага твоего отца, сдайся и будь моей.

Эмили в отчаянии оглянулась на Стража. Тот приближался к, казалось бы, совершенно пустому месту, но, когда Эмили смотрела туда, склон холма за этим местом как-то странно колыхался, будто был виден сквозь почти неподвижную чистую воду.

Призрак мальчика находился ближе к ней, и его голос начал повторять:

— Сдайся…

Страж прыгнул, и на мгновение Эмили увидела на этом пустом месте мальчика, падающего навзничь в попытке увернуться от зубов и мощных лап собаки, — и в следующий миг это был уже не мальчик, а всего лишь стайка ворон, с испуганным карканьем разлетавшихся во все стороны. Впрочем, одна уже никуда не летела, а висела, окровавленная, в зубах Стража, повернувшегося к хозяйке.

Призрак мальчика тут же рассеялся, а женщина в черном платье пробежала еще два шага и просто исчезла, как отражение в повернутом зеркале.

Из провалов, образовавшихся в земле, валил туман, раздираемый в клочья ветром; Эмили не видела никого, кроме себя и Стража, — второй пес тоже исчез из виду — и поспешила к широкому провалу, куда свалился Керзон.

Она перегнулась через край, уцепившись за траву, и прищурила глаза от холодного сырого ветра, дующего в лицо. Внизу ничего не было видно.

— Керзон! — крикнула она.

Откуда-то из непостижимой дали, сотрясая туман, донеслось:

— Оставь меня и убирайся, дура!

— Мальчик исчез, — крикнула Эмили. — Женщина исчезла. Вылезайте. Я думаю, что провалы заполняются.

После паузы из глубины снова донесся его голос:

— Я заслуживаю быть погребенным заживо среди всего этого. Уходите.

Эмили нахмурилась и предприняла еще одну попытку:

— Неужели вы бросите меня здесь одну? Неведомо где! — Тут ее осенило, и она добавила: — Помимо всего прочего!

После этого Эмили услышала тяжелое от усилий дыхание, перемежаемое приглушенными ругательствами, и глухой стук падающих комьев земли. Она тщетно всматривалась в клубы все так же текущего снизу вверх тумана, а затем резко подалась назад, когда перед нею вцепилась в землю перепачканная правая мужская рука.

Впрочем, она узнала обшлаг рукава куртки Керзона и, распластавшись на траве, протянула руки вперед и крепко обхватила запястье; пальцы Керзона тут же сомкнулись на ее запястье.

Ее подбородок упирался в край провала.

— Держитесь за меня и вылезайте, — сказала она.

— Я стащу вас вниз.

Край провала осыпался, и Эмили слышала, как из-под нее сыплется земля, но она ощутила, что ее потянуло за спину пальто; вывернув голову, она увидела, что позади нее стоит Страж, крепко держа пальто зубами.

— Исключено! — крикнула она Керзону.

— У меня сил нет! — послышался ответ, но тут же из тумана высунулась его вторая рука и крепко стиснула ее запястье, а правая — выпустила; она слышала, как внизу скребли стену в поисках опоры его башмаки, вот он всем телом рванулся вверх — и его пальцы впились в землю совсем рядом с лицом Эмили.

Еще одним мышечным усилием, которое чуть не вырвало руку Эмили из плеча, он закинул ногу на край провала, Эмили смогла податься назад. В следующее мгновение он выкатился на траву и вытянулся, опираясь на локти, тяжело, надрывно дыша и рассеянно глядя на окружающий пустынный пейзаж. Эмили перевернулась и села.

Из провалов все так же поднимался туман, но теперь его стало меньше. Страж подошел и бросил на траву убитую ворону, потом принюхался к провалу, покрутил головой, осматривая окрестности, и лег рядом с Эмили. Она согнула и разогнула правую руку, стараясь не морщиться, а левой принялась стряхивать прилипшие к пальто траву и землю. Ветер неприятно холодил ее мокрое от пота лицо.

Поток тумана, поднимавшийся из глубины, внезапно оборвался, и, посмотрев в провал, Эмили увидела, что он до краев заполнился рыхлой землей. Она посмотрела вокруг — другие ямы и трещины тоже перестали выбрасывать пар.

Керзон неловко поднялся на ноги. Его куртка, и брюки, и башмаки были облеплены черной грязью, кепи пропало. Он ткнул рукой в сторону смятого трупика вороны.

— Вашему псу удалось повредить Валлийца.

Эмили кивнула. Потом вздохнула и тоже встала.

— Он теперь снова одна собака, — отметил Керзон.

Эмили снова кивнула.

— Давайте отдохнем на вершине холма, — предложил Керзон, — между камней.

Они пошли к подножию холма и медленно вскарабкались по склону, с которого совсем недавно скатились в спешке. Страж не отходил от Эмили.

Наверху Керзон опустился наземь напротив одного из высоких стоячих камней и жестом предложил Эмили расположиться так, чтобы камень хоть немного прикрывал ее от ветра.

— Я должен быть благодарен вам за спасение жизни, — сказал он, привалившись спиной к камню.

— Совершенно верно, должны. — Страж положил тяжелую голову ей на колени, и она принялась почесывать его за ушами. — Когда вы оказались в котле… — Увидев, что собеседник вскинул брови, она пояснила: — В яме, провале, разломе; вы сказали, что заслуживаете быть погребенным заживо среди всего этого. Чего «этого»?

Керзон с силой выдохнул сквозь поджатые губы.

— Среди старых неупокоенных мертвецов, заплутавших в своих кошмарных снах. Они начали… здороваться со мною.

— А я, значит, их разочаровала. Ну, я обязательно попрошу прощения, когда окажусь среди них.

— Они не станут слушать. Да и вы тогда не вспомните.

Словно предугадав следующий вопрос своей хозяйки, Страж поднял голову и посмотрел на Керзона.

Эмили перевела взгляд в пространство по-над окружавшими их пустошами и спросила:

— Кто была та женщина? — Керзон не ответил сразу, тогда она посмотрела на него и добавила: — Та, что в черном платье, там, внизу.

— Эта женщина… — Керзон оперся на руки и посмотрел на вершину камня, к которому прислонилась Эмили. В сером свете пасмурного дня морщины на его смуглом до темноты лице казались глубже. — Это, — прямо сказал он, — был призрак мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она третьего марта упала с башни своего фамильного дома в Аллертоне и разбилась насмерть.

Эмили вспомнила, что нашла раненого Керзона около Понден-кирк утром четвертого; по вызову, звучавшему в его тоне, она заподозрила, что он ждет, чтобы она отметила близость этих дат.

Добрую минуту оба молчали, лишь ветер шевелил траву вокруг их башмаков.

— Так что, — подытожил он, — у меня могла бы и быть родня в Йоркшире.

Эмили подмывало сказать: «Я вам сочувствую», но она промолчала. Хоть она и спасла этого человека от погребения заживо — и радушного приема среди старых неупокоенных мертвецов! — эти слова должны были бы подразумевать какой-то минимум взаимоотношений между ними, а ведь ничего подобного не было.

Она оглядела свинцовое небо и не увидела на нем ни одной птицы. Затем встала и щелкнула языком Стражу.

— Отсюда далеко до дому, — сказала она. — Будет разумнее идти не тем путем, по которому мы пришли. Я думаю, на восток до Кононли, а оттуда на юг по Китли-род.

Керзон не без труда поднялся на ноги.

— Да, мисс Бранти, вы сильны, — сказал он, не глядя на нее. Потом потянулся и посмотрел на юг. — Мой посох исчез вместе с друидским храмом, — сказал он делано монотонным голосом, — но я думаю вернуться прямым путем.

Его слова смутили Эмили.

— Но там болото.

— В котором, думаю, сохранились наши следы.

— И… ignis fatui — те три старухи…

— От них я, конечно же, сумею убежать.

Она подняла было руку, чтобы дотронуться до его плеча, туго обтянутого курткой, но тут же сжала пальцы и позволила руке свободно повиснуть.

— Но… но вам следует кое-что узнать!

— Я знаю, что ваша собака носит в себе дух того пса, который убил Валлийца в 1771 году. Держите ее рядом с собой.

Керзон, не оглядываясь, начал спускаться по южному склону холма.

— Но, — повысила голос ему вслед Эмили, — что же открыла вам богиня в гадании?

— На птичьих костях? — Керзон остановился и все же повернулся к Эмили. — Она сказала, что мертвая сестра остается мертвой под камнем, зато мертвый брат восстал и подбирает для себя подготовленного носителя, который будет готов его принять. — Его глубоко посаженные глаза скрывала тень. — Спасибо, что спасли мне жизнь. — И перед глазами Эмили вновь оказались лишь его растрепанные ветром волосы и удаляющаяся спина. Эмили провожала его взглядом, пока он не достиг подножия холма и не вступил на поросшую вереском равнину.

— Погодите же, дурак! — Эмили бегом пустилась вниз по склону; Страж немного опережал ее.

Керзон не оглянулся и даже не замедлил шаг, но Эмили и Страж быстро догнали его.

— Вам необходим проводник, знающий эти холмы, долины и ручьи, — сказала Эмили, вновь шагая рядом с Керзоном.

— Я не желаю вашего общества, — ответил он.

— И никогда не желали.

Минут десять они шли молча, а потом Керзон настороженно взглянул на нее искоса и сказал:

— Знаете, я совершенно не собираюсь встречаться с какими-нибудь еще языческими богинями.

— Одному Богу известно, что вам может встретиться. Но для вас было бы лучше, чтоб, если какая-то встреча все-таки состоится, вам могла помочь моя со… мои собаки.

Они дошли до тропинки, но Эмили покачала головой и направилась напрямик через долину, где вереск перемежался густой травой.

Керзон несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, и в конце концов сказал:

— И в придачу — вы. Полагаю, чтобы вытащить меня из каких-нибудь горшков, в которые я могу свалиться.

— Тоже верно.

— Честно говоря, девочка, с вашей стороны было бы разумнее оставить меня в следующей яме. Я проявил прискорбную слабость, помогая вам спасать себя.

— Девочка… — Эмили пожала плечами. — Я постоянно подбираю всяких птиц и зверюшек, которые попадают в беду. — Они теперь шли по высокой траве. — Даже противных.

Тут что-то легко стукнуло ее по волосам, и тут же несколько холодных капель ударили в лицо. Через несколько мгновений разразился дождь.

В Лондоне тоже шел дождь. Хотя лишь не так давно перевалило за полдень, но вдоль берега Темзы, у входа в Лаймхаус-бейсин и Вест-Индский док, тусклыми мерцающими звездами сияли фонари складов и причалов; пелена дождя приглушала грохот кранов, работающих на железнодорожных станциях. Немногочисленные пассажирские пароходы, ходившие по реке, остались позади, выше Лондонского моста, и теперь с маленькой весельной лодки были видны лишь большие плоскодонные баржи, плывущие по течению.

Миссис Фленсинг, кутавшаяся в плащ-макинтош с капюшоном, съежилась на носу. Она понимала необходимость того, что ей предстояло сделать, но сильно сожалела о том, что это произойдет так скоро. Она расстроилась, когда лодочник легко пересек Лондонский мост через одну из новых широких арок, потому что именно в этой части реки, в излучине, где теснились торговые суда, ей предстояло встретиться с яликом старого торговца перлом. Она пошевелила под прорезиненной тканью двумя новыми пальцами правой руки, тонкими, как паучьи лапы, и вдвое длиннее таких же пальцев на левой руке.

Кроме неразговорчивого лодочника, сидевшего на веслах, в лодке находился еще Эван Солтмерик, молодой круглолицый уличный фокусник, дополнявший свою жалкую ловкость рук проблесками истинных сверхъестественных эффектов, но в последние шесть месяцев они шли на убыль, и он был готов содействовать в чем угодно, лишь бы оно могло восстановить то искажение реальности, которое шло из Йоркшира.

Человека, с которым миссис Фленсинг вознамерилась встретиться, знали под именем Нэппер Туни; он расхаживал на ялике вверх и вниз по двойной излучине реки: от доков Святой Екатерины под Лондонским Тауэром до Миллуоллского дока на Собачьем острове. Его основным занятием была продажа перла — горячего пива, крепленного джином, — матросам, такелажникам и грузчикам балласта на торговых судах, во множестве собиравшихся на этом участке Темзы.

Миссис Фленсинг рассказали, что он очень стар и что он пополняет запасы своего товара с разных барж, плавающих по реке, но никогда не сходит на берег. Призраки при попытке пересечь проточную воду теряют свою хрупкую целостность, а слухи утверждали, что по берегам Темзы бродит множество мстительных призраков, ожидая того дня, когда Нэппер Туни, забыв об осторожности, ступит на сушу.

Миссис Фленсинг всматривалась вперед из-под капюшона своего одеяния, пытаясь разглядеть ялик, который ей описали. Лодка должна была быть оборудована всем необходимым для ремесла своего владельца: бочонками, жестяными кувшинами и железной печкой; ей сказали, что под скамьей для гребцов находится ванна с крышкой, пользоваться которой способен лишь тот, кто, как Туни, постоянно пребывает в безостановочном плавании.

Откуда-то спереди донеслось сквозь завесу дождя звяканье колокола, и лодочник поднял весла и прислушался, вскинув голову.

— Это рында Туни, — громыхнул лодочник, — сигналит одному из углевозов, выходящих из Лаймхаус-бейсин. — Миссис Фленсинг всмотрелась и разглядела на фоне расплывчатых силуэтов судов и прибрежных строений пляшущий свет лодочного фонаря. Лодочник поднял свисток, висевший у него на шее на шнурке, и трижды резко свистнул. — Сейчас он появится. Ваши дела будут повесомее, чем торговля пивом.

Колокол прозвонил вновь, ближе, лодочник вновь дунул в свисток, и вскоре миссис Фленсинг разглядела направлявшуюся к ним широкую лодку, покачивающуюся на невысоких волнах. Лодочник поднял правое весло и положил на борт, чтобы ялик смог причалить к их лодке.

Когда две лодки соприкоснулись, миссис Фленсинг попыталась рассмотреть Нэппера Туни. Но из-под полей кожаной шляпы выглядывали только крючковатый нос, выпирающие скулы и короткая глиняная трубка, торчавшая из клочковатой седой бороды.

— Перебирайтесь, — сказал лодочник, доставивший миссис Фленсинг, и она неуверенно встала и, растопырив руки для равновесия, переступила через поднимавшиеся не в такт борта на лодку торговца перлом, а там поспешно опустилась на банку, да так неловко, что ялик сильно накренился и Туни пришлось схватиться за борт соседнего суденышка и подтянуть свою лодку обратно. Эван Солтмерик перебрался легче, но не столь изящно: попросту на четвереньках.

Гребец, доставивший их, оттолкнулся веслом от ялика, и вскоре его лодка превратилась в расплывчатый силуэт, постепенно сливающийся с полумраком.

— Вы привезли часть кого-то? — пронзительным голосом спросил Туни, не вынимая изо рта трубки. Миссис Фленсинг кивнула, и он продолжил: — Свежее? Если нет, то вы только деньги зря потратите. Я могу вырастить голову и из лежалого куска, но она поморгает вам лишь денек-другой, а потом протухнет.

— Этот будет свежим.

Он немного сдвинул к затылку шляпу, с полей которой стекала вода, и, прищурив глаза, всмотрелся в лицо женщины.

— Будет? — Он испытующе посмотрел мимо нее на Солтмерика, который скрючился на корме около рундука, наполненного бочонками и металлическими сосудами. — Я не связываюсь с убийствами.

Солтмерик нервно захихикал.

Миссис Фленсинг вынула правую руку из-под плаща и пошевелила двумя омерзительно тощими и вытянутыми пальцами.

— Берите любой палец.

Туни медленно кивнул.

— Такие, как вы, — одна из причин, из-за которых я живу на воде. Н-да. — Он плюнул за борт. — Если я правильно вас понял, вы хотите, чтобы я отрезал один из ваших нормальных пальцев и вырастил из него голову?

— Да. Мне сказали, что она будет готова для пересадки где-то через неделю.

Он кивнул, глядя на уродливые пальцы, а потом перевел взгляд на ее лицо.

— Может получиться не совсем так… как вы выглядите сейчас…

Миссис Фленсинг нетерпеливо дернула головой.

— Да, я понимаю, что она может принять более примитивную форму. И она должна быть большой, с высоким куполообразным черепом. Уверена, что вы сможете это сделать.

Туни вскинул седые брови, хлопнул ладонью по банке, на которой сидел, и сказал:

— Я могу сделать ее любого размера, какой только поместится в инкубатор, и могу по ходу дела вручную вылепить черепную коробку, да еще и добавить рыбного паштета. — Он провел скрюченной рукой по губам. — Но это обойдется недешево.

— Я в этом и не сомневалась.

— И заплатить придется вперед. Сорок золотых соверенов.

Миссис Фленсинг сказали, что Нэппер Туни обычно берет десять соверенов за то, чтобы вырастить более или менее живую голову из куска свежего трупа, но она предвидела, что заплатить придется больше. Она полуобернулась, протянула обычно выглядевшую руку, и Солтмерик отсчитал из подвязанного на животе кошеля сорок монет.

Когда она передала их Туни, тот взвесил их в ладони, но не стал сразу убирать.

— Мой нож предназначен для того, чтобы резать канаты. Будет больно, и рана получится неопрятная.

— Я в основном исцелюсь.

— Вы не мертвая… это будет всего лишь голова, без оживляющего ее духа, так что следите, чтобы она не протухла.

— Предназначенный для нее дух имеется, но пока что он спрятан под камнем. Но я быстро найду другой, который сохранит ее до нужного времени.

— Похоже, что кому-то это сулит дурную будущность.

Миссис Фленсинг выпрямилась и изобразила улыбку, невзирая на то, что этот человек сейчас отрежет ей палец тупым ножом.

— Это всего лишь справедливость, — сказала она и добавила про себя: «Ведь это она уничтожила оригинал. Она и ее мерзкий пес».

Брэнуэлл пересел на другой плоский, серый от въевшейся грязи могильный камень и нацепил на нос смазанные маслом очки, чтобы посмотреть на призраков. Полупрозрачные все так же толпились, как столбы дыма и пуха чертополоха, вокруг того камня, на котором он сидел здесь, под дождем, и с которого только что поднялся, он ждал, когда они заметят, что он переместился.

Адам Райт ушел несколько часов назад, и к этому времени Эмили вполне могла быть холодеющим трупом, несомым вздувшимися от дождя водами какого-нибудь отдаленного ручья.

«Дрянная девчонка», сказал о ней Адам Райт.

Она ушла в пустоши с этим типом, Керзоном, и Брэнуэлл помог Райту позвать что-то или кого-то для… того, чтобы отправиться в погоню за ними с какой-то целью.

Райт приволок Брэнуэлла из «Черного быка» на кухню их дома и потребовал, чтобы тот дал ему что-нибудь из вещей Эмили — нечто такое, в чем запечатлелась бы ее личность. Брэнуэлл поспешил в гостиную и открыл конторку, на которой писала сестра. Внутри оказалась стопка исписанных листочков и карандашный рисунок, изображавший ее проклятого пса. Это был совершенно черновой набросок, голова собаки была легкими штрихами изображена и анфас, и в профиль, но все же Брэнуэлл взял листок и поспешно вернулся обратно в кухню.

Там он начал было говорить: «Я не потерплю, если ей будет причинен…»

Но Райт выхватил у него рисунок, схватил его за руку, вытащил из дома и поволок по дороге, ведущей на запад, в пустоши, — причем сам чуть ли не бегом бежал. Где-то через милю он остановился у стоячего камня, известного в округе как Боггартс-грин и вывернул Брэнуэллу руку так, что тот вскрикнул от боли. И одновременно с этим вскриком пастух пронзительно свистнул, и холодный ветер подхватил эти звуки.

Добрых пять минут они стояли там, в тени высокого камня. Брэнуэлла знобило, а Райт крутил головой, всматриваясь во все стороны серого неба. Брэнуэлл уже начал всерьез бояться, что Райт опять выкрутит ему руку и будет свистеть, но пастух вдруг напрягся, глядя на восток, — и, поглядев туда же, Брэнуэлл увидел пляшущие черные точки; это, как он знал, были птицы. Воронье.

Теперь призраки блуждали под дождем между могил, размахивая бесформенными руками и крутя дурацкими пузырями-головами. Брэнуэлл сдвинул очки на лоб и увидел лишь плоскости стоячих памятников, мокрые деревья, расплывчатые из-за дождя очертания черной громады отцовской церкви. Он опустил очки на глаза, и перед ним снова появились призраки.

Они наконец-то определили его новое местоположение и начали стягиваться к камню, на котором он сидел. Когда они окружили его, то открыли похожие на воронки рты и принялись втягивать в себя воздух, и воздух потек из легких Брэнуэлла; так продолжалось несколько секунд, пока он не пресек хищение, плотно закрыв рот. Затем он встал — мокрое пальто тяжело висло на плечах, полы липли к ногам — и прошлепал по грязи и мокрым листьям на несколько ярдов в сторону. Там он сел на другую могильную плиту и глубоко вздохнул.

Несколько недель назад он стоял здесь, покуривая сигару, и прикоснулся ее горящим концом к особенно навязчивому призраку. Создание исчезло со вспышкой пламени, опалившей Брэнуэллу брови и выбившей сигару из его руки. Но сегодня у него сигары не было, а если бы и была, дождь все равно сразу же затушил бы ее.

Он подумал, что привидения, похоже, обескуражены тем, что не могут присосаться к нему и выпить его дыхание, и, честно говоря, он тоже был обескуражен. Местный фольклор утверждал, что призраки были действительной причиной многих смертей, которые, согласно официальному заключению, произошли от истощения, но он, похоже, обладал неотъемлемой защитой от их смертоносных притязаний.

Он провел руками по поверхности плоского, покрытого лужицами надгробия, на мгновение задавшись вопросом, не соответствует ли имя, высеченное на нем могильщиком, одному из призраков, все еще толпившихся вокруг камня, с которого он только что поднялся.

Он поежился, вспомнив, как вороны подлетали все ближе и ближе над серым пейзажем и в конце концов сбились в тесный круг, вращавшийся над ним и Райтом. Потом птицы всей стаей опустились на мокрую траву — и на несколько мгновений вороны исчезли, и там, где они только что сидели, стоял мужчина средних лет в какой-то накидке и смотрел в глаза Брэнуэллу; но тут же фигуры не стало, и остались вороны на траве.

Райт, похоже, растерялся.

— Никогда прежде не видел его, — сказал он. — А ты?

Брэнуэлл лишь мотнул головой, хотя на самом деле ему уже довелось так же, мимолетно, увидеть это лицо.

Райт пожал плечами, скомкал рисунок Эмили и бросил его в середину сидевшей на земле вороньей стаи; птицы быстро расклевали бумагу, снова поднялись в воздух и устремились на север.

— Большая опасность ей сегодня не грозит, — сказал Райт, наконец отпуская Брэнуэлла, — если она не станет никуда вмешиваться.

Брэнуэлл попытался представить себе Эмили, благоразумно воздерживающуюся от вмешательства во что-нибудь, представляющееся ей неправильным. Уже слишком поздно — он никак не мог остановить ту цепочку событий, которую запустил Райт, — и, чтобы заглушить свое внезапное смятение, он попытался укрыться за циничной отстраненностью Нортенгерленда, но эта воображаемая личность ускользала от него. Он был просто братом Эмили Брэнуэллом — несчастным и напуганным.

Последним, что сказал Райт перед тем, как повернуться и отравиться на запад через пустоши, было:

— Еще увидимся.

Дождь между тем разошелся сильнее, струи мелькали на фоне склоненных ветвей кладбищенских деревьев, и Брэнуэллу трудно было рассматривать призраков даже сквозь покрытые маслом очки. Однако он хорошо видел вполне материальную фигуру, сбежавшую с крыльца дома и топавшую по лужам через садик Эмили и Энн.

Он узнал ее по росту и походке и вскочил с места еще прежде, чем она перебралась через ограду. Подтверждая его догадку, следом за фигурой через стенку перескочил Страж.

— Эмили! — воскликнул Брэнуэлл и, спотыкаясь, устремился между могилами ей навстречу.

Ее одежда была такой же мокрой, как и его, пряди мокрых волос прилипли ко лбу.

— Слава Богу! — сказал он, и его продолжительный выдох был знаком глубокого искреннего облегчения, а не попыткой привидений украсть его жизнь. — Что случилось? — Он смотрел, часто моргая, мимо нее, на жилище, в котором обитал с рождения, и вдруг обнаружил, что ужасно замерз. — Пойдем в дом, мы оба промокли до костей. — Ему захотелось обнять ее, но у них в семье подобное не было принято, и к тому же через столько слоев мокрого тряпья это было бы все равно что обнимать кого-то, втиснувшегося между ними.

— Сильнее, чем сейчас, мы уже не промокнем, — заметила Эмили, — к тому же я хотела бы пока что скрыть это от Энн и Табби.

Брэнуэлл видел, что призраки обнаружили и его новое местонахождение и перебирались сюда; очевидно, они сочли Эмили более доступной добычей и собрались вокруг нее, простирая руки и вытягивая головы в ее сторону.

И Эмили резко выдохнула — но тут же задержала дыхание и недовольно покачала головой.

— Здесь всегда был дурной воздух, — сказала она.

Тут Страж гавкнул так громко, что призраки отступили, и Брэнуэлл подскочил от неожиданности. Эмили, конечно же, не могла видеть призраков — у нее не было очков, смазанных загадочным веществом, — но перед тем, как Страж залаял и напугал духов, она тоже, кажется, нашла способ сопротивляться их попыткам воровать дыхание.

Сейчас она с подозрением обвела взглядом могилы.

— Мы поговорим на крыльце, — сказала она и первой пошла обратно к ограде. Брэнуэлл перелез через нее только с помощью сестры. Страж перескочил одним прыжком.

Когда они устроились на мокрых ступенях приходского дома, Эмили сказала, повысив голос ровно настолько, чтобы брат слышал ее через шум дождя:

— Ты видел тот череп — в церкви, полгода назад.

Брэнуэлл уставился на носки башмаков.

— Я видел, как твой пес что-то крушил.

— Ты видел его до того, как Страж его уничтожил, даже до того, как я выстрелила в него. И случилось это накануне — та женщина показала тебе его в «Черном быке». — Она улыбнулась брату, не убирая с лица полузакрывших его прилипших прядей волос. — Я знаю тебя! И знаю, что так оно и было.

Он пожал плечами и уставился на улицу.

— Она сказала тебе, что, если принести его в церковь, это… пойдет на пользу существу, которое лежит под камнем. И попросила тебя привести меня к ней. — В голосе Эмили звучало лишь любопытство, и она не спрашивала брата, почему он сделал все то, о чем просила его женщина.

Брэнуэлл сейчас был рад тому, что холодный дождь льется ему на лицо. Он не мог смотреть в глаза даже собаке.

В конце концов он встал и указал рукой на приходской дом, и церковь, и крыши деревни, выглядывающие за нею. Под дождем все было совершенно черным.

— Это все… оно мне не подходит! — проорал он. — Я… я увядаю здесь!

Прежде чем она успела что-нибудь сказать, он продолжил:

— Я думаю, Эмили, что оно и тебе не подходит! Я сегодня заглянул в твой письменный стол — ты пишешь роман! Уверен, что он прекрасен, но ведь он пойдет нечитанным прямо в издательский камин, и ты сама это знаешь! — Он чувствовал, как в нем разворачивается Нортенгерленд. — Так не получить ни почтения, ни силы, ни власти.

Она оперлась на локоть и, улыбаясь, рассматривала брата под дождем.

— Что ты хотел найти в моем столе?

У него задрожали колени, и он чуть не упал к ее ногам, чтобы жалким голосом пробормотать признание: «Я украл оттуда твой рисунок, чтобы пустить чертей по твоему следу», но медлительный Нортенгерленд на сей раз успел взять в нем верх.

— Я хотел посмотреть твою работу, понять, есть ли у тебя новые достижения. — Естественно, он не прочел ни слова из рукописи и поэтому быстро продолжил: — И они действительно, есть… ты можешь искупить содеянное… я точно знаю, что тебя простят если ты присоединишься ко мне!

«Они ведь могут», — думал он. На лбу, словно от жары, выступил обильный пот, и он чувствовал, что капли текут по лицу, смешиваясь с дождевой водой.

— Искупить… — повторила она и встала. — Они. — Страж тоже встал и отряхнулся, брызгая водой во все стороны. — Когда Страж разломал череп вервольфа — да, и не разевай рот, как рыба, ты ведь знаешь, что это было, — ты находился всего в нескольких ярдах и с тобой случился какой-то припадок. Ты что, жаждешь людского почтения, боязни, власти, силы? — Она больше не улыбалась. — Кто такие «они»?

— Я… я не могу сказать. Ты отказалась позволить миссис Фленсинг посвятить тебя.

— Посвятить меня? — Она вскинула голову. — Ты имеешь в виду: ткнуть в мою руку этим ножом? Посвятить — во что? Бесспорно, не в таинства англиканской церкви.

— В нечто реальное! — Брэнуэлл откинул назад падавшие на лицо мокрые волосы и в упор взглянул на сестру. — И неважно, что его блеск темен! Признайся, сможешь ли ты противостоять ему, имея таких союзников, как этот одноглазый католик, этот Керзон, убивший собственную невесту?

Эмили отступила на шаг.

— Кто сказал тебе такое?

Со сдавленным нечленораздельным воплем Брэнуэлл бросился мимо нее, распахнул входную дверь и устремился через прихожую к лестнице. Через несколько мгновений он оказался в своей комнате на втором этаже и, дрожа всем телом, принялся сдирать с себя мокрую насквозь одежду.

Он слышал, как по коридору прошла мимо его комнаты Эмили, потом дверь ее спальни открылась и закрылась. Стража она, конечно, оставила внизу, в кухне, чтобы он не полез на кровать.

— Англиканская церковь… — пробормотал он. — Ты сама-то в церкви почти не бываешь; твоя церковь — пустоши, твой жрец — собака, твой Бог… даже не знаю что. Ветер.

Облачившись в сухие брюки, рубашку и чулки, он помедлил, прежде чем обуться, и уставился на картину в раме, висевшую на стене.

Это был групповой портрет его самого с тремя сестрами, который он написал семнадцати лет от роду, двенадцать лет назад — через десять лет после того, как взорвался Кроу-хилл, через девять лет после того, как его укусил какой-то зверь, похожий на уродливую собаку.

Его кисть удачно достигла сходства в изображении сестер: застенчивая и настороженная Энн, Эмили с отстраненным и несколько вызывающим выражением лица, пухленькая рассеянная Шарлотта. А вот фигура, расположенная между Эмили и Шарлоттой, которая должна была стать автопортретом, совсем не походила на Брэнуэлла, хотя он в свое время не раз счищал и переписывал ее. Сестры часто указывали ему на это, и в конце концов он так устал от попреков, что снял картину со стены в гостиной и повесил здесь.

Между Эмили и Шарлоттой находился молодой человек, которому действительно можно было дать лет семнадцать, но его лицо получилось заметно шире, чем у Брэнуэлла, и, как он ни смешивал краски на палитре, волосы неизменно получались слишком темными, а лицо — излишне смуглым.

Сейчас он разглядывал картину, и его руки сжались в кулаки, потому что понял, что ему не следовало сопротивляться тому, отложившемуся в памяти, порыву сделать волосы угольно-черного цвета.

Когда утром вороны слетелись на свист Райта и уселись на траву, оба — и Брэнуэлл, и Райт — на миг увидели фигуру мужчины средних лет, и, когда она пропала и остались одни вороны, Райт спросил Брэнуэлла, видел ли он когда-нибудь этого человека. Он тогда мотнул головой, но на самом деле узнал его.

Этот человек, несомненно, представлял собой взрослую версию молодого человека с портрета, который, как понял сейчас Брэнуэлл, был повзрослевшим тем самым смуглым мальчиком, который полгода назад, около Понден-кирк, на несколько мгновений вселился в его тело.

Брэнуэлл вновь затрясся — теперь от смешанного чувства паники и восхищения. Мальчик, взрослый юноша и зрелый мужчина: теперь я «видел» эту персону на трех этапах ее жизни.

И она заняла мое место на моей же картине.

Их всех четырех нарисованных лиц лишь незнакомец смотрел прямо на зрителя, и, немного выждав, Брэнуэлл встретился взглядом с нарисованными глазами.

Он ахнул…

…и сделал пару шагов, чтобы устоять на ногах…

Его ноги были холодны, как лед, и он опять весь промок и трясся на холодном ветру под свинцово-серым небом пасмурного дня. Он снова оказался на улице… где же? — он посмотрел диким взглядом по сторонам — в собственном огороде, стоял ногами, в одних чулках, в холодной, как лед, грязи, и мокрая рубашка, облепившая тело, тоже была холодна, как лед, и лучше бы он был вовсе без рубашки. Он вскинул руки, чтобы обхватить себя за плечи, и чуть не порезал лицо ножом, зажатым в правой руке; он выронил его, и, когда нож упал в грязь, он узнал один из кухонных ножей Табби.

Брэнуэлл побрел обратно к дому. Дверь кухни была не заперта; он ввалился в нее и с силой захлопнул ее за собой.

Табби, стоявшая около большой чугунной плиты, с тревогой посмотрела на него.

— Неужели там кто-то нехороший? — спросила она.

— Э-э… нет.

Она села на стул у стола.

— Значит, тебе опять померещилось; только зря ноги промочил. А где мой ножик?

— Я верну его, — выдавил Брэнуэлл сквозь стиснутые зубы, — позже.

— А Страж? — Увидев недоумение на лице Брэнуэлла, старушка добавила: — Он выскочил с тобой.

— Он… за зайцем погнался.

Брэнуэллу пришло в голову, что стоило бы выяснить, как долго он находился снаружи, но Табби и без того разглядывала его с таким выражением лица, будто у него случился приступ белой горячки.

Он поспешно вышел в коридор и взбежал по лестнице, обрадовавшись тому, что дверь Эмили оказалась закрыта. В своей комнате он, плотно прикрыв дверь, сел на кровать, часто, судорожно дыша, взлохматил мокрые волосы и хрипло прошептал:

— На сей раз я даже не видел его глазами. — Он не глядел на картину и боялся даже внятно произнести вопрос, крутившийся в голове: кто — или что — ты такое?

Чернявый мальчик — взрослый юноша на картине, немолодой мужчина, на мгновение появившийся вместо ворон, сидевших в траве, — снова забрал себе его тело, точно так же, как сделал той ночью, полгода назад, на склоне холма около Понден-кирк. Тогда это длилось лишь мгновение. А сколько же времени чужак владел им на этот раз?

Судя по всему, он сказал Табби что-то насчет подозрительных людей во дворе и вышел, взяв у нее нож, и Страж пошел с ним. Что же было нужно чужаку и каким его намерениям Брэнуэлл помешал, вернув себе сознание и контроль над телом?

Сколько времени чужак будет распоряжаться его телом в следующий раз?

Адам Райт сказал ему, что «такие, как мы, не привязаны навечно к телу, имеющему один облик». Действительно, зачем, если имеются простаки вроде парня Бронте, готовые пойти навстречу!

Этот большой и действительно сверкающий темным блеском мир, в который он сунулся было — как и в мир литературы, и в мир изящных искусств, — определенно, собирается жить дальше без него. Вернее, без его «я», но с его физическим обликом.

Но как же мне теперь спать в своей комнате, рассуждал про себя он, если на меня с картины непрерывно смотрит это лицо? Пожалуй, если вести себя осторожно и все время оставаться пьяным до помутнения рассудка… нет, это скорее только облегчит чужаку проникновение! И даже если я уйду спать в отцовскую комнату, подальше от картины… разве можно поручиться, что теперь, уже дважды примерив на себя мое тело, чужак не сможет последовать за мною туда?

Брэнуэлл поднялся, забыв о том, что хотел переодеться, и подскочил к комоду. Выдвинув нижний ящик, он вывалил прямо на пол теплые зимние рубашки и извлек этюдник и линейку. Этюдник он поставил на комод, открыл его и содрогнулся от запаха льняного масла. Поспешно перебирая сваленное в беспорядке содержимое, он нашел несколько склянок с красками, смешанными для какой-то незавершенной работы еще в прошлом году, мастихин, несколько огрызков карандашей и кисти разных размеров. Взяв линейку и карандаш, он повернулся к картине.

Глядя полуприкрытыми глазами не на картину, а куда-то в пространство за ней, он провел карандашом на холсте две вертикальные черты, от верхнего края; одна заканчивалась у правого плеча Эмили, а другая — у левого плеча Шарлотты, обрамляя фигуру чужака.

Отложив линейку и карандаш, он вернулся к этюднику. В части склянок краски высохли, но он нашел нетронутые флаконы с охрой и сиеной и отвинтил крышки. Он понятия не имел, куда могла запропаститься палитра, и потому просто ляпнул каждого цвета на крышку комода, смешал мастихином немного коричневой сиены с масляно-желтой, как дорогой виски, охрой и обмакнул в получившуюся краску одну из все еще достаточно мягких кистей.

Он глубоко вздохнул, снова повернулся лицом к картине и, глядя краем глаза, поднес кисть к лицу фигуры, находившейся между Эмили и Шарлоттой; кисть остановилась в дюйме от холста. Он в панике оскалил зубы и напрягся, кисть дернулась вперед и размазала краску по глазам изображенного человека.

Больше сопротивления не было, и он за считаные минуты покрыл обозначенный карандашными линиями участок свежей краской, скрыв фигуру чужака; теперь между сестрами и немного позади стояла ничем не примечательная колонна. Понемногу успокаиваясь, он подбавил к сиене еще охры и нанес на колонну подобие тени, при этом в спешке лишив сестер нескольких локонов.

Он отложил кисть. Ну вот, подумал он, это может…

И подскочил от неожиданности, оказавшись в полной темноте.

Он наткнулся на деревянную преграду высотой по пояс и, выставив вперед руки, нащупал полированную поверхность. Его одежда была мокрой — все еще или опять? — но он находился в помещении; шлепанцы на ногах шаркали по сухому деревянному полу. А горло болело, будто он только что надрывно кричал.

Неожиданно слабым, робким голосом он позвал:

— Есть здесь кто-нибудь? — Эхо прозвучало знакомо — он находился в церкви, где служил отец, более того, стоял на амвоне за кафедрой.

Церковь потряс глухой звук, как будто хлопнула тяжелая дверь, и он поспешно сбежал с кафедры на алтарное возвышение и, выставив вперед руки, кинулся прочь. Вспомнив о черепе, который Страж раздробил на этом самом месте, он застонал на бегу, ничего не видя, промчался через ризницу и открыл боковую дверь.

Дождь прекратился, но ветер, дувший со стороны кладбища, сбивал с ног и ложился тяжестью на плечи, и сквозь слезы Брэнуэлл увидел, что небо за приходским домом стало на несколько тонов темнее, чем было, когда он находился в комнате — по субъективному представлению, лишь мгновение тому назад.

За его спиной, в центральном нефе церкви, что-то тяжело упало или захлопнулось. Там, в темноте, наверняка кто-то находился.

Часто, со всхлипами, хватая ртом воздух, он побежал по дорожке мимо кладбища к парадному входу своего дома. Когда он нажал на дверную ручку и потянул на себя, дверь открылась, значит, еще не было восьми часов. Впрочем, засов всегда задвигал отец, а отец сейчас в Манчестере, лечит глаза — помнят ли сестры, когда это надо делать?

Будь отец дома, он обратился бы за помощью к нему, но, с другой стороны, у Брэнуэлла не было уверенности в том, что отец может знать, как поступить в этой ужасной оккультной передряге.

Не задерживаясь в прихожей, он тяжело протопал по ступеням и громко постучал в дверь спальни Эмили.