Эмили сидела в гостиной и ждала, когда же на лестнице прозвучат шаги Брэнуэлла. Она то и дело щелкала пальцами и напоминала себе, что нужно дышать глубже. Одному Богу известно, когда она в прошлый раз заходила в «Черный бык» — ей было настолько трудно иметь дело с кем-либо, кроме родных и Табби, что она очень редко даже проходила три сотни футов вниз по склону холма до деревни и старалась уклоняться от встречи с почтальоном, если он попадался ей навстречу около дома. Выходя из дома, она всегда направлялась на запад, по безлюдным открытым вересковым пустошам; изредка в обществе Энн и всегда — Стража.

А сегодня вечером ей предстояло отправиться туда и встретиться с этой проклятой женщиной — наверняка проклятой в самом буквальном смысле слова! — которая, несомненно, хочет каким-то образом придать силы той твари, что захоронена под каменной плитой в центральном нефе! Той самой твари, о которой отец говорил, что она — не до конца убитая ипостась призрака Валлийца.

Брэнуэлл не слышал рассказа отца и поэтому не мог понимать, что содержится за просьбой женщины принести этот нечестивый череп в церковь. Но, судя по всему, минувшей ночью, уже после дневного разговора сестер с отцом, у него случилась какая-то очень странная встреча на Понден-кирк, и он так перепугался, что готов обманом втравить родную сестру в эту историю.

«Я рассказал ей о тебе и пообещал представить тебя».

В свои двадцать девять лет Брэнуэлл был совершенно сломленным человеком. Но сломался он потому, что не рассчитал сил, выступив навстречу окружающему миру — когда пробовал себя в качестве студента, художника-портретиста, воспитателя, даже конторщика на железной дороге, — и везде показал себя слабым, ни на что не пригодным. Эмили тоже предпринимала непродолжительные попытки прижиться во внешнем мире, сначала студенткой, потом учительницей, и тоже в конце концов вернулась домой. Но Эмили знала, в чем разница между ней и братом: Брэнуэлл постоянно терзался мыслями об упущенных возможностях, тогда как она полностью удовлетворялась жизнью, состоящей из домашних дел, литературных занятий и смены времен года в этих бескрайних пустошах.

Поэтому неудивительно, что Брэнуэлл легко подпал под чары этой женщины.

А началось все, похоже, не далее как вчера утром с того, что не кто иной, как Алкуин, убил вервольфа около Понден-кирк. Эмили одновременно и жалела, что нашла его там, и расстраивалась из-за того, что он скрылся.

Но вот Брэнуэлл затопал на лестнице. Она встала и надела шерстяное пальто поверх белой шелковой блузки; рукава блузки обтягивали предплечья и пузырились на плечах, и она знала из заметки в «Лидс интеллидженсер», что этот покрой давно вышел из моды, но ей эта блузка нравилась. Юбка прикрывала верх башмаков, отвороты перчаток она развернула так, что они прикрывали обшлага рукавов пальто. Она взяла с собою холщовую сумку, но не надела ее лямку через плечо, а держала, стиснув за горловину, в кулаке, потому что сумка сегодня была очень тяжелой.

Брэнуэлл наконец-то спустился по лестнице, и Эмили вышла в прихожую. Брат нарядился в отцовский сюртук со слишком длинными для него рукавами, серые суконные брюки и парадную пару башмаков. Она отметила про себя, что в любом мало-мальски просвещенном обществе они предстали бы комичной парой, и невольно задумалась о том, как воспримет их эта женщина с черепом.

Как только она открыла входную дверь, из кухни примчался Страж. Его мускулистое тело занимало чуть ли не четверть длины помещения. Эмили ласково потрепала его по голове.

Под холодным вечерним ветром Страж спустился вместе с ними с крыльца.

— Боже мой, — воскликнул Брэнуэлл, — нельзя же взять его с собою!

— Или я иду с ним, или вообще никуда не иду, — отрезала Эмили. — Мужчины преспокойно ходят с собаками в таверны, разве нет?

— Но… не с такими большими. — Эмили промолчала, и он вскинул руки и склонил голову. — Ладно, ладно! Но смотри, чтобы он не покусал никого.

— Не покусает, если не будут напрашиваться.

Эмили и Страж спустились на мостовую; Брэнуэлл сделал еще несколько экспансивных жестов и последовал за ними.

По пути до начала главной деревенской улицы Брэнуэлл зябко ежился и то и дело оглядывался на темное кладбище, несколько раз срывал с носа очки и принимался протирать их шарфом, а вот Эмили решительно шла вперед, словно заряжаясь уверенностью от холодного ветра. Ее правая рука касалась ошейника Стража, а пес взрыкивал в сторону кладбища, пока они не миновали его.

— Ах да, я все хотел спросить, — вдруг заговорил Брэнуэлл, — где ты взяла этот кинжал? Ну, тот, который вчера уронила в кухне.

Эмили заподозрила, что задать вопрос поручила брату все та же загадочная женщина. И, стараясь не выказать досады, ответила:

— Я же сказала, что нашла его на дороге.

— Но… ведь у тебя же рукав рубашки был испачкан в крови. Что с тобою случилось?

Она рассмеялась.

— Подобрала раненого ястреба. Смотрела, что с ним, думала, как ему помочь, но оказалось, что он пострадал не так сильно, как мне показалось, и он улетел.

«И даже не очень далеко от правды», — подумала она.

Брэнуэлл лишь покачал головой на ходу.

«Черный бык» располагался в двухэтажном кирпичном здании, где еще в шестнадцатом веке помещался постоялый двор для проезжающих. Эмили никогда еще не бывала здесь ввечеру. Фонари, висевшие у входа, заливали желтым светом булыжную мостовую. Брэнуэлл распахнул дверь и пропустил сестру вперед; в помещении было тепло, шумели оживленные разговоры, пахло ростбифом и табачным дымом. Освещенная лампами просторная комната была полна народу (лишь мужчинами); они сидели за столами и стояли у стойки, многие приветствовали Брэнуэлла и называли его по имени — все это было предельно чуждо Эмили, но она поймала себя на том, что способна понять желание Брэнуэлла каждый вечер уходить сюда.

Кто-то все же попытался возмутиться тем, что в таверну привели большую собаку, но добродушные заявления: «Это же старина Страж!» — тут же заставили недовольного умолкнуть.

Брэнуэлл сразу вспотел и раскраснелся. Он поспешно снял пальто и прицепил его на один из немногих свободных крюков, приделанных к левой стене. Эмили тоже сняла пальто, сунула перчатки в карман и повесила его поверх пальто брата.

— Я заказал кабинет, — сказал Брэнуэлл в ухо сестре, подталкивая ее вперед через шумный зал. — Это там, в глубине.

Он прошел вперед, и Эмили, сопровождаемая Стражем, двинулась за ним. Они огибали столы и кучки людей, и Эмили вежливо кивала тем, кого встречала в церкви на воскресных службах, те кивали в ответ, явно удивляясь тому, что видят здесь нелюдимую дочь священника. Брэнуэлл, с неожиданной для Эмили живостью, здоровался почти со всеми, кто попадался на пути; определенно, ее брат здесь был совсем не тем человеком, что дома. Страж шел сбоку от Эмили, заставляя некоторых посетителей отодвигать стулья и не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

Брэнуэлл осторожно открыл сдвижную дверь в дальней стене и вошел в комнату. Как только Эмили и Страж последовали за ним, он тут же задвинул дверь, сразу же отрезавшую помещение от гула голосов в зале.

Эта комната была куда меньше главного зала; две масляные лампы, стоявшие на длинном полированном столе, озаряли янтарным светом шесть больших удобных кресел и высокий буфет, в котором за стеклом красовалось множество бутылок и бокалов. Эмили боковым зрением заметила и обшитые деревянными панелями стены, и висящие на них гравюры в рамках, но все ее внимание сосредоточилось на женщине, стоявшей рядом с одним из кресел.

Пальто, шаль и стоявший на столе большой коричневый кожаный саквояж, вне всякого сомнения, принадлежали ей. Она была примерно такого же роста, как Эмили, — на несколько дюймов выше Брэнуэлла; темные волосы выгодно сочетались с юбкой и блузкой табачного цвета.

Взгляд ее блестящих карих глаз остановился на Эмили. Та сумела ответить таким же твердым взглядом, сохраняя непроницаемое выражение лица. Страж неподвижно стоял рядом с нею, доставая головой до талии, и она покрепче сжала пальцами ошейник.

— Миссис Фленсинг, — с подчеркнутой официальностью, выдававшей нервозность, сказал Брэнуэлл, — позвольте представить вам мою сестру, мисс Эмили Бронте. Эмили — мисс Фленсинг.

Эмили следовало бы сделать реверанс, но глаза миссис Фленсинг расширились, и Эмили, заколебавшись, осталась стоять прямо.

Женщина несколько секунд смотрела на нее, а потом повернулась к Брэнуэллу.

— Бранти? — спросила она.

— Бронте, — поправила Эмили, еще и добавив раскатистое «р». — Это итальянская фамилия, — добавила она, не глядя на Брэнуэлла.

— Да-да, — сказал он, по-видимому пропустив последние реплики мимо ушей. — Я рассказал Эмили, — поспешно продолжил он, — что ваша семья владеет издательским домом — Эмили пишет. — Он повернулся к сестре: — Ведь правда? — И, немного подождав, спросил: — Может быть, мы сядем?

Миссис Фленсинг не сводила глаз с лица Эмили.

— Уберите собаку, — потребовала она.

— В таком случае мы уходим, — сказала Эмили. — Приятно было познакомиться, миссис Фленсинг.

Брэнуэлл рухнул в одно из кресел. Посмотрел на свои башмаки и помахал рукой над головой.

— Увы, они либо вдвоем, либо никого.

Миссис Фленсинг медленно переводила взгляд с Эмили на Стража и обратно.

— Раз так, — сказала она, — прошу прощения, но мне придется принять предосторожности, пусть даже в них нет нужды.

И она вынула из кармана юбки нож. Эмили сразу заметила, что он точно такой же, какой был у Керзона.

— Ну, — продолжила она, осторожно опустившись в кресло рядом с Брэнуэллом, — как ваш брат уже сказал, у моих родственников действительно имеется издательский дом в Лондоне, и мы, несомненно, готовы оказать предпочтение любому произведению вашего пера. Я разговаривала с вашим братом и не сомневаюсь, что у нас есть совместные перспективы.

Эмили кивнула, уверенная в том, что это исключено, и пытаясь отгадать, какой местности или стране принадлежит акцент этой женщины. Она повесила сумку на спинку кресла по другую сторону стола от своих собеседников и медленно села. Левой рукой она продолжала держать Стража за ошейник, чтобы он не вздумал поставить лапы на стол.

— Но прежде всего, — сказала с натянутой улыбкой миссис Фленсинг, — я должна отметить, что мы относимся к авторам как к членам нашей издательской семьи и придерживаемся традиции, восходящей к тем дням, когда в число наших клиентов входили Свифт и Аддисон[6]. Боюсь, вы можете счесть это глупостью. — Она подняла нож. — Всего лишь укол в ладонь.

— Это совсем не больно, — вставил Брэнуэлл.

Теперь Эмили нисколько не сомневалась в том, что эта женщина не имеет отношения ни к какому издательскому дому.

— А также реликвия, которую нужно поместить в нашу церковь, — сказала она, указав жестом на саквояж, стоявший на столе.

— Ах, да, — небрежно бросила миссис Фленсинг. — Но это совсем пустяк. Вашему брату даже не стоило упоминать об этом. — Эмили заметила краем глаза, что Брэнуэлл встрепенулся и открыл рот, но миссис Фленсинг продолжила: — Как вы верно отметили, это реликвия, и моя семья хотела бы поместить ее в церкви.

— Могу я взглянуть на нее?

— Нет, моя дорогая. Это… священный предмет, и мы…

— Это череп чудовища, — перебила ее Эмили.

— Эмили! — взвыл Брэнуэлл. — Я никогда…

Эмили почувствовала, как напрягся под ее рукой Страж. Миссис Фленсинг несколько секунд смотрела на нее неподвижным взглядом, потом негромко рассмеялась.

— Ваш брат предпочитает видеть своими глазами то, чего опасается. Тут нет никаких чудовищ.

Произнося эту фразу, она запустила руку в карман пальто, лежавшего на столе, и вынула оттуда небольшую плоскую коробочку. Брэнуэлл оцепенел, но, когда женщина открыла ее, Эмили увидела внутри ряд тонких зеленых сигар. Миссис Фленсинг вынула одну, понюхала и взяла губами.

Она придвинула к себе одну из ламп.

— Принимать во внимание следует, — сказала она и, сняв с лампы стекло, наклонилась и принялась прикуривать сигару от огонька, — лишь, — этот слог сопровождался густым клубом дыма, — расширение перспектив и жизненных возможностей. «Ах, разве женщина что-нибудь может?!» — верно? — Стекло, звякнув, встало на место, и она откинулась назад. — Что-то пугающее? Ну, да — если вы боитесь широких горизонтов.

Она выдохнула еще один клуб дыма, и он пах не сгоревшим табаком. Этот запах напомнил Эмили скорее о вереске, глине и мокрых камнях — он был резким, даже обжигал ноздри, но одновременно и бодрил, как прохладный весенний ветерок на заре.

Миссис Фленсинг продолжала:

— Но ведь ваш путь — это не узкий и короткий путь стада. Независимо от ваших пороков и добродетелей ваш путь — вовсе не торная тропа, ибо он простирается за горизонт во все стороны; ваше «я» везде неприкосновенно, и ваше имя сохранено в целости, его никогда не сокращали до букв, высеченных на камне, чтобы они затем стерлись в небытие.

От резкого запаха у Эмили закружилась голова, а слова о горизонтах породили видения бескрайних, продуваемых ветрами вересковых пустошей под серым небом… холмы, и неведомые еще долины, и холодные ручьи… пейзаж, отмеченный для вечности древними стоячими камнями.

Ну, а миссис Фленсинг все говорила:

— Зачем ножу два острия? Разве недостаточно одного? — Она выдохнула очередное клубящееся облачко. — Нет. Для нас — недостаточно. Двойной укол, чтобы каждый из нас казался разделенным и поэтому недоступным поиску…

Брэнуэлл стиснул правую руку в кулак, но тут же разжал ее.

— Посягающие на порядок, — вещала миссис Фленсинг, — посягающие на время всегда попадают в отстающие. — Она опустила руку и потянулась, чтобы коснуться саквояжа. — Новая свобода сначала всегда кажется нам неправильной, чудовищной. Но я всего лишь хочу вернуть реликвию на подобающее ей почетное место. — Она приветливо улыбалась. — Знаете, вы ведь уже пребываете в отчуждении. Дайте мне руку сейчас, и вам больше никогда не придется брать чью-либо еще руку.

Женщина снова запустила руку в карман пальто, и на сей раз выставила на стол небольшую склянку, в которой находилось какое-то прозрачное масло.

Эмили подумала о том, что она действительно пребывает в отчуждении. Мысль о замужестве и детях никогда не имела для нее привлекательности, а веселье, царившее в большом зале за дверью, что у нее за спиной, было непостижимым: просто распад, во всех смыслах. Жители деревни и всего суетного внешнего мира представляли для нее полнейшую загадку — об их мотивах, если таковые имелись, можно было лишь догадываться. Ее сила и непоколебимая индивидуальность процветали в одиночестве.

Правая рука Эмили чуть ли не против ее воли двинулась вперед — но одновременно ее левая рука, сжимавшая под столом ошейник Стража, дернулась вниз, когда мастиф опустил свою тяжеленную голову. В следующий миг Страж сомкнул челюсти на ее лодыжке; не настолько сильно, чтобы порвать чулки, но вполне болезненно. Эмили ощутила телом вибрацию его неслышного рычания.

И это необычно настойчивое поведение пса пробудило в ее памяти картины истинных пустошей, по которым они вдвоем ходили чуть ли не каждый день, простирающиеся, докуда хватает глаз, земли, которые кажутся дикими, но на деле испещрены городами и дорогами, и цикл смены времен года — имеющий начало и конец для нее и Стража.

Эмили и ее пес жили и процветали в бескомпромиссном естественном мире снега, и шерсти, и весны, и картофеля, который нужно чистить, а то, что предлагала эта женщина, означало отказ от всего этого; без сомнения, в обмен на что-то еще, но это было бы нечто другое. Эмили согнула ноги и переступила ступнями по каменному полу.

Краем глаза она увидела, что Брэнуэлл, прищурившись, с тревогой смотрел на нее. Невзирая на его слабость и множество заблуждений, он являлся неотъемлемым спутником ее одиночества, как и Энн, и Шарлотта, и их отец, и Табби, и Страж. И чего же хорошего мог навоображать себе Брэнуэлл из того, что наобещала ему эта чертовка?

Эмили улыбнулась, отдернула руку и, полуобернувшись, запустила ее в сумку. Затем оттолкнула кресло от стола, и, когда она встала и уронила сумку на пол, в руке у нее был отцовский пистолет.

Миссис Фленсинг тоже вскочила на ноги с разом окаменевшим лицом и, уперев руки в боки, уставилась в глаза Эмили.

— Вы не посмеете… — прошептала она.

Но Эмили отвела руку в сторону, направила пистолет на стоявший на столе саквояж и нажала на спусковой крючок. Крышка полки приподнялась, лежавший на ней порох осыпало искрами, и в тот самый миг, когда мисс Фленсинг с криком потянулась к своей реликвии, порох полыхнул, и комнату сотрясло громким звуком выстрела. Во все стороны полетели искры.

Миссис Фленсинг взвыла, и Эмили разглядела сквозь дым, что она перевалилась через стол, тяжело грохнулась на пол, но тут же вскочила и, протирая свободной рукой глаза, вслепую кинулась на нее, размахивая ножом. Эмили попятилась…

И женщина отлетела назад, отброшенная неудержимым прыжком Стража; непостижимо, но рядом со Стражем вдруг оказался еще один громадный мастиф, и обе собаки, громко рыча, бросились на миссис Фленсинг.

Нож в руке женщины сверкнул и, казалось, воткнулся в плечо Стража, но ни один из мастифов не отшатнулся назад, напротив, они прижали ее к столу и принялись терзать руки и одежду.

Женщина опять взвыла, на сей раз не только от бессильной ярости, но и от боли. В следующую секунду она схватила пробитый пулей саквояж вместе с пальто и, выставив его перед собой, как тараном отшвырнула напавших на нее псов. Прикрывая голову окровавленной рукой, она откатила в сторону сдвижную дверь и протолкнулась через кучку стоявших за нею мужчин, которые, несомненно, в тревоге повскакали с мест, услышав выстрел и крики.

Страж снова стоял около Эмили, а та быстро подняла с пола сумку и убрала туда все еще дымившийся пистолет. Пол был забрызган кровью, но, взглянув на Стража, она увидела на его плече, куда женщина ударила ножом, лишь маленький порез, который даже не кровоточил.

Она рухнула обратно в кресло, и тут же в комнату ворвались с полдюжины мужчин; все они мигали от едкого порохового дыма. Второго пса не было видно; может быть, он выскочил навстречу вошедшим? Эмили не смогла во всей этой суматохе разглядеть его как следует, но заметила, что он был темнее Стража и уступал ему размером.

— Что за дьявольщина тут случилась? — заорал крупный мужчина в переднике; Эмили узнала мистера Сагдена, хозяина таверны.

— Женщина, которая только что выбежала отсюда, — сказала она, — выстрелила в моего брата. Моя собака не дала ей прицелиться. — Страж стоял рядом с нею и внимательно следил за вошедшими, но уже без прежней настороженности.

Брэнуэлл сидел, закрыв лицо руками, прижимая пальцами рыжие кудри.

— Ох! — чуть ли не рыдая, выговорил он. — Да, так оно и было. О Боже!

— Проклятие! — воскликнул Сагден и оглянулся на входную дверь. — Она успела удрать? Кто-нибудь, поймайте ее и позовите кого-то из магистрата, что ли! — Он вновь повернулся в комнату, где еще не развеялся пороховой дым. — Что, Страж ранен? Тут кровища везде!

— Нет, — ответила Эмили. — Она поранила себе руку, когда пистолет выстрелил.

— Отдача, — пробормотал кто-то из мужчин.

— Не знает, небось, как пистолет держать, — добавил другой.

Люди, толпившиеся в дверях, нехотя возвращались обратно в зал, на ходу громко обмениваясь впечатлениями.

— Она уже была тут вчера, — сказал Сагден. — И ты, Брэнуэлл, с нею разговаривал. Кто она такая?

Брэнуэлл поднял голову.

— Она… агент католиков.

Эмили подумала, что эта ложь несправедлива по отношению к Керзону, который, по всей вероятности, как раз и был католиком, но исправлять и портить эту экспромтом состряпанную версию было совершенно ни к чему.

— Брат не поддался на ее уговоры, — сказала она.

Брэнуэлл застонал.

В таверну вбежали двое мужчин и, с трудом переводя дух, сообщили, что женщина выскочила на улицу и исчезла.

— Вы ее искали? — сурово спросил Сагден.

— Мы посмотрели с крыльца в разные стороны, — сказал один и добавил, оправдываясь: — Вдруг у нее еще один пистолет есть? Чем черт не шутит?

— Принесу тряпку… — проворчал Сагден, повернулся и вышел из комнаты.

Эмили встала и подошла к столу. Пистолетная пуля оставила в полированном дереве уродливую щербину; на столе и полу виднелись клочки кожи и осколки кости.

Брэнуэлл после нескольких безуспешных попыток тоже поднялся на ноги.

— Эмили, ты все погубила, — сказал он срывающимся от потрясения голосом. — Мой шанс… наш шанс.

Страж опустил голову и уронил на пол, под ноги Эмили, пару каких-то белесых палочек дюйма по два длиной. У нее перехватило дух, но, воровато оглянувшись на дверь, она присела, взяла эти палочки и бросила их в сумку. Ее очень порадовало, что эту находку не заметил Брэнуэлл, — он совсем не порадовался бы, узнав, что Страж откусил миссис Фленсинг два пальца.

Она вытерла руку о юбку, перегнулась через стол и потрепала Брэнуэлла по руке.

— Домой, — коротко, но ласково сказала она.

Брэнуэлл нетвердыми шагами обошел вокруг стола и, слегка покачиваясь, остановился рядом с нею.

— Я… мне нужно выпить. Боже! Хоть пару стаканчиков.

— Дома найдется виски.

Он несколько раз кивнул и позволил сестре препроводить его в главный зал: из все еще не рассеявшегося порохового дыма в клубы табачного дыма. Посетители освобождали им дорогу, а какая-то компания вызвалась угостить их выпивкой, но Брэнуэлл, похоже, не слышал этого, а Эмили молча покачала головой. Страж шел впереди, принюхиваясь к сложной смеси запахов, наполнявших воздух.

Руки Брэнуэлла тряслись так сильно, что Эмили пришлось помочь ему надеть пальто и лишь после этого одеться самой.

Выйдя на улицу, она внимательно посмотрела по сторонам; миссис Фленсинг видно не было. Мужчины, несколько минут назад высматривавшие ее с крыльца таверны, не упомянули лошадей или повозки… может быть, беглянка спряталась на каком-нибудь укрытом от лунного света крыльце?.. И сидит там, в глубокой тени, все так же сжимая нож? Страж с настороженным видом шел рядом с хозяйкой, а та пыталась заставить брата чуть быстрее переставлять ноги по булыжной мостовой.

Когда они подошли к кладбищу, Брэнуэлл снял очки. Он глубоко и часто дышал; ночной ветер уносил прочь выдыхаемые им облачка.

— Из какого ада, — спросил он, — взялась вторая собака?

— Совершенно не представляю, — ответила Эмили. — Может быть, она все время сидела под столом?

Брэнуэлл фыркнул и мотнул головой.

— На полу была кровь! Боже мой! Они, наверное, сильно покусали ее!

Эмили сразу подумала об откушенных пальцах, лежавших у нее в сумке, но лишь пожала плечами.

— Она проворно выскочила, хоть все и было в дыму. Разве не она проткнула тебе руку своим ножом?

— Что? Ах да, много лет назад, когда я ездил в Лондон. Мне от этого не было ничего плохого! Зачем тебе понадобилось разрушить… а ведь могло быть…

— Что я разрушила?

— Пожалуй… все?

Режущий ветер стал еще холоднее, чем был, когда они менее часа тому назад вышли из дома, он был настолько холодным, что даже не содержал запахов и ловко просачивался под пальто Эмили в каждую щелочку между пуговицами. Она погладила взъерошенный загривок Стража.

Брэнуэлл приостановился, разглядывая кладбище.

— Миссис Фленсинг, — продолжал он сквозь стиснутые зубы, явно прилагая все силы, чтобы говорить связно, — может казаться, что она одержима мистикой, это правда. Все ее разговоры о… путях, горизонтах, отчуждении всего лишь болтовня о духовном пробуждении, которую она почерпнула, читая Сведенборга. Но она… принадлежит к старой аристократической семье, и их положение, их влияние были подорваны вчера, когда какой-то одноглазый католик убил их, э-э, патриарха.

Они снова двинулись с места и проходили мимо церковной колокольни, около которой их отец каждое утро стрелял из пистолета. Эмили глянула вперед, где светилось окно в их доме.

— А череп? — спросила она.

Брэнуэлл широко всплеснул руками и оскалился, запрокинув лицо к темному небу.

— Им необходима помощь, чтобы вернуть свои позиции. Реликвия, лежащая в нашей церкви, стала бы большим шагом по пути к ней. — Он искоса взглянул на сестру. — Пойми, это общественное дело! Политическое! И она, скорее всего, действительно устроила бы публикацию твоей треклятой писанины! Но ты… — Он сунул руки в карманы и прибавил шагу, так что теперь Эмили и Стражу пришлось поспевать за ним. — О, да что теперь говорить обо всем этом…

— Она позволила тебе взглянуть на него? На этот череп?

— Нет, — быстро ответил Брэнуэлл, и Эмили поняла, что он лжет. Воспроизведя в памяти его патетический монолог — общественное, политическое! — она с разочарованием поняла, что Брэнуэлл на самом деле знал, что помогает дьяволам, и пытался заставить ее присоединиться к нему; в то же время она воодушевилась, услышав о том, что Алкуин Керзон убил одно из существ.

Она уловила слабый шум в темноте за невысокой оградкой кладбища: словно ломались тонкие ветки и что-то шуршало, будто кому-то взбрело в голову подметать в кромешной тьме прошлогодние палые листья. Брэнуэлл бросил взгляд в ту сторону и отвернулся, а вот Страж, не отрываясь, смотрел на церковь. Эмили резко вдохнула и выдохнула: на кладбище порой сильно перехватывало дыхание, наверное от дурного воздуха.

Вскоре они подошли к крыльцу парадного входа в приходский дом, и Эмили положила руку на плечо брата.

— Видишь ли, был череп чудовища, — сказала она, понизив голос.

— Откуда ты знаешь? — Он шмыгнул носом и утерся рукавом пальто. — Ты ведь даже не видела его, а сразу выстрелила.

— Я знаю, что представляет собой остальная часть тела. Она лежит под плитой в церкви — там, где вырезаны узоры.

Он отступил на шаг от сестры и поежился.

— Что за… откуда ты все это взяла? Давай-ка лучше войдем в дом. Я и так продрог до костей прошлой ночью, а тут еще и этот ветер…

— То, что предлагала тебе эта женщина, ведет только в ад.

Брэнуэлл не то простонал, не то взвыл и, вскинув руки, обвел широким жестом и дом, в котором обитало семейство Бронте, и весь Хоуорт.

— Лучше служить аду, чем гнить в чистилище.

За его спиной, там, где раскинулось кладбище, мигнул свет. Мелькнул и исчез, но Эмили не сомневалась, что он мелькнул в церковном окне.

Она схватила Брэнуэлла за руку.

— В церкви кто-то есть.

Брэнуэлл повернулся, тоже уставился в ту сторону, постоял, беспомощно моргая, несколько секунд, а потом водрузил на нос очки — и содрогнулся.

— Там кто-то молится, — сказал он. — Пойдем в дом.

— Это она. Она хочет спрятать там то, что осталось от черепа… а для ее цели, наверное, может хватить и одного выбитого зуба. — Она снова взяла брата за руку. — Пойдем.

— Не пойду. Там, среди могил, полно всякий твари.

— Когда рядом моя собака, никто близко не подойдет.

Она побежала обратно, туда, откуда они пришли, держа Стража за ошейник, чтобы тот не убежал вперед; пес определенно чувствовал что-то за кладбищенской оградой, по правую сторону от них. Деревья явственно поскрипывали. Но Эмили пробежала мимо, не позволив Стражу отвлечься, и свернула в проулок, который вел от главной улицы до церкви. Немного позади себя она слышала топот ног Брэнуэлла.

Она остановилась около бокового входа в церковь; одна створка высоких окованных железом дверей была распахнута. Эмили наклонилась и посмотрела внутрь. Длинный неф был погружен в полную темноту, и лишь по памяти она представляла ряды скамей, алтарь и кафедру на возвышении в дальнем конце, справа. Она позволила Стражу принюхаться к тому, что происходило внутри, и только после этого переступила порог.

Затхлый воздух в церкви казался немного теплее, чем снаружи, но к обычному запаху старого дерева и воска сейчас примешивался аромат мимозы; тут же Эмили услышала удар, который, казалось, сотряс каменный пол. Через несколько секунд он повторился. Эмили поежилась и почувствовала, как под ее рукою перекатываются могучие мышцы на шее Стража.

А потом появился свет — по правую руку от нее, у алтаря, точка желтого света превратилась в линзу потайного фонаря, у которого сейчас открыли заслонку, и в этом свете Эмили увидела миссис Фленсинг, склонившуюся над лежавшем на алтаре предметом, похожим издали на окровавленную отрубленную голову. Женщина не сняла пальто, но закатала рукава до локтей.

Эмили бросилась по проходу между скамейками вперед, к алтарю. На бегу она сунула руку в сумку и нащупала под пистолетом откушенные пальцы, которые подобрала на полу в «Черном быке». Страж бежал перед нею и непрерывно лавировал, не позволяя хозяйке обогнать себя.

Миссис Фленсинг поставила фонарь на алтарь и положила обе руки, на одной из которых не хватало двух пальцев, на покрытый красными потеками предмет. Ее растрепанные волосы свисали прядями и липли к блестевшему от пота лицу. Приблизившись, Эмили разглядела, что предмет, лежавший на алтаре, был странно деформированным черепом какого-то большого животного, у которого не хватало одной глазницы и на виске зияла дыра. Судя по всему, миссис Фленсинг приделала на место часть осколков разбитой выстрелом Эмили кости, используя вместо клея собственную кровь.

Эмили не могла понять, к какому виду могло относиться животное, имевшее этот череп. Его верх поднимался высоким куполом, а зубы походили на собачьи, но торчали, заходя за нижнюю челюсть.

Она поравнялась со Стражем и опять взяла его за ошейник. Другая ее рука была все так же засунута в сумку; пальцы, которые она сжимала, дернулись, и она чуть не выпустила их.

Она услышала глухой скрежет в центральном нефе, а затем еще один мощный удар, раскатившийся эхом между балками, под высоким потолком церкви, и у Эмили похолодело в груди: она поняла, что эти звуки издает та самая плита в полу, когда приподнимается, а потом рушится на прежнее место.

Женщина подняла голову, прищурившись, вгляделась в темноту, откуда доносились шаги Эмили, торопливым движением вытянула левую руку с изувеченной кистью, указывая вдоль центрального нефа, а затем повернула и стала поднимать ее окровавленной ладонью верх. На ладони ничего не было, но женщина корчила такие гримасы, будто поднимала одной рукой страшную тяжесть.

И снова Эмили услышала, как камень заскрипел по камню… вот только на сей раз удара от падения тяжелой плиты не последовало.

Лицо Эмили вытянулось в тревоге. Похоже, миссис Фленсинг решила немедленно, прямо сейчас возродить это страшное существо.

Откушенные пальцы, которые Эмили сжимала в ладони, все энергичнее пытались сгибаться и распрямляться. Она вынула руку из сумки, вытянула перед собой и повернула кулак так, чтобы пальцы указывали вниз.

Пол вновь содрогнулся от тяжелого удара.

И Страж рванулся вперед; его ошейник просто вырвался из руки Эмили.

Миссис Фленсинг отступила к задней стене и стиснула в невредимой руке раздвоенный нож, но Страж бросился не к ней, а на алтарь и сомкнул челюсти на носовой полости и разбитой глазнице черепа. Он яростно, даже как будто с отвращением, тряс головой, и прилепленные кровью осколки кости полетели из черепа во все стороны.

Уже через секунду плита посреди центрального нефа, громыхнув, улеглась на место, а миссис Фленсинг, хватая воздух разинутым ртом, привалилась к стене.

В ту же секунду Брэнуэлл за спиной Эмили взвыл, а когда она обернулась к нему, упал на колени, упираясь одной рукой в пол, а другой принялся отчаянно колотить себя по виску; когда же из его легких с жалким шипением вышел последний воздух, он остался в той же позе, согнувшись и тяжело дыша, как будто пробежал невесть сколько по холмам.

Вновь повернувшись к алтарю, Эмили увидела, как захлопнулась дверь ризницы. Миссис Фленсинг исчезла. Страж спрыгнул с алтаря и возбужденно заозирался по сторонам в рассеянном свете брошенного фонаря.

Сорвавшись в бег, Эмили в четыре шага преодолела расстояние, отделявшее ее от алтарного возвышения, но, когда она распахнула дверь ризницы, ей в лицо ударил ночной уличный холод — открытая дверь в дальнем конце комнаты моталась на ветру.

Эмили бросила откушенные пальцы в сумку и пробежала по полутемной церкви в боковой проход, где медленно поднимался на ноги Брэнуэлл.

Напуганная тем состоянием, в которое брат впал несколько секунд назад, она принялась трясти его за плечи, пока его взгляд не сфокусировался на ее лице.

— Брэнуэлл, ты меня узнаешь?

— К сожалению, да.

— Кто я такая?

— Эмили. — Его бурная одышка улеглась; он зевнул. — Мне дурно.

Она отпустила брата и отошла от него.

— Потерпи. Сейчас мы должны убрать здесь.

— Утром.

— Утром от тебя будет еще меньше толку, чем сейчас. Возьми фонарь, пройдись по церкви, по всем рядам, и подбери все кусочки кости, которые увидишь.

— Говорю тебе: мне дурно. От этой ее сигары воняло Лондоном — фабричными дымами, толпами немытых людей, блевотиной…

Эмили опять запустила руку в сумку. Вялые, обмякшие пальцы миссис Фленсинг лежали неподвижно. И она содрогнулась, попытавшись представить, как же мог воспринять тот запах Страж.

— Подбери каждый осколочек кости, — повторила она. Пес подошел туда, где стояли сестра и брат, и она потеребила пальцами шерсть на его могучем плече. — Страж поможет тебе искать их и приглядит, чтобы ты ничего не пропустил. — Она нащупала под шерстью затвердение и подтянула собаку поближе, чтобы подозрительное место оказалось на свету. Тщательно раздвинув шерсть, она обнаружила на коже собаки лишь один небольшой порез — тот самый, который уже видела.

Но как же получилось, что нож с раздвоенным клинком оставил только один порез? И вдруг с головокружительной ясностью пришла мысль: так ведь собак было две!

Она подтолкнула Брэнуэлла в сторону алтаря.

— Каждый кусочек, если тебе дорога собственная душа. А я сейчас найду корзинку для пожертвований, и мы все сложим туда.

— Что ты будешь с ними делать?

Эмили молча взглянула брату в глаза, и тот, картинно воздев руки над головой, поплелся к алтарю.

«Я похороню их — мысленно ответила Эмили, — в разных местах, разбросанных по вересковым пустошам подальше друг от друга. А тварь, лежащая под этим камнем, может отправиться в вечность и без головы».

К тому времени, когда Эмили и Брэнуэлл вернулись домой, отец уже ушел в свою спальню. Эмили постучала в кухонную дверь, и им открыла Энн. Брэнуэлл без единого слова протиснулся мимо Энн и Шарлотты и устремился наверх. Страж стоял около задней двери, пока Энн не закрыла ее, после чего лег на пол у большой кухонной плиты.

Эмили отодвинула стул от стола и села. Потом положила сумку на стол, выдохнула и по очереди обвела сестер взглядом.

— Я думаю, — сказала она, — что болезнь, которой страдали эти края, излечена. — Шарлотта придвинула чашку с чаем сестре под правую руку. Та взяла ее и отпила глоток. Эмили совершенно измучилась, но рука ее была тверда. — Или, по крайней мере, — уточнила она, поставив чашку на стол, — достигнуто некоторое улучшение, которого все эти годы добивался папа.

— О?! — воскликнула Шарлотта, вскинув брови. — Каким же образом? Когда?

— И ему больше не нужно будет стрелять около церкви каждое утро? — спросила Энн.

— Пока еще без этого не обойтись, — ответила Эмили сначала ей, а потом и на вопрос Шарлотты: — Примерно с час тому назад. — Она сунула руку в сумку и выложила на стол тяжелый отцовский пистолет. — Это помогло, — сказала она. — И бедняжка Брэнуэлл помог, хоть и против своей воли. Но настоящие герои…

Энн села рядом с Эмили.

— Ты застрелила эту штуку… Валлийца?

— Нет. Я — нет. — Эмили устало улыбнулась. — Я застрелила череп вервольфа.

Энн неуверенно кивнула.

— Ну, наверное, это всегда полезно…

— Настоящие герои?.. — требовательно произнесла Шарлотта, тоже усаживаясь, но по другую сторону стола.

— Ну, прежде всего этот тип, Керзон, — ответила Эмили. — Несмотря на отвратительные манеры. Судя по всему, тот вервольф, которого он убил вчера, являлся кем-то вроде короля себе подобных, и с его гибелью все племя заметно ослабло. А вторым героем был Страж.

Она опять полезла в сумку.

— Это неприятно! — предупредила она Энн и, вынув два пальца миссис Фленсинг, положила их на скатерть. Ей самой впервые выдалась возможность рассмотреть их, и ее передернуло при виде размозженных зубами обрубков и длинных ногтей.

Энн отшатнулась, бросила испуганный взгляд на руки Эмили и лишь потом посмотрела ей в глаза.

— Это сделал Страж? — прошептала она.

— У тебя не будет неприятностей? — спросила Шарлотта, брезгливо отводя взгляд от омерзительного трофея. — Закопай эту гадость!

— Думаю, что лучше будет сохранить ее, — ответила Эмили, — а вот от сумки нужно избавиться. Да, это сделал Страж, благослови его Господь. Неприятности у меня действительно могут быть, но не со стороны английских законов.

Она встала и обвела взглядом кухню.

— Не хочу держать их у себя в комнате — мне все время кажется, что они будут ползать, как гусеницы. — На верхней полке стояло несколько запыленных стеклянных кувшинов со старыми гвоздями, мелкими зубилами и тому подобным; один из них был пуст, и Эмили, встав на цыпочки, сняла его. Она бросила туда пальцы и с усилием задвинула кувшин обратно на полку, подальше от края. — Оттуда им не выбраться.

Она снова опустилась на стул.

— Завтра, если хотите, можно будет прогуляться в «Черный бык» и посмотреть на стол в кабинете. Вся эта история с Брэнуэллом и той женщиной началась именно там.

В домах, тесно выстроившихся вдоль узкой, круто спускавшейся главной улицы Хоуорта, светились почти все задернутые занавесками окна, но ни в одном не открылась дверь, и никто не окликнул человека, в одиночку спускавшегося вниз во мраке. Сегодня наемный экипаж, доставивший сюда миссис Фленсинг, ждал ее у подножия холма.

Накануне пара лошадей еле-еле смогла втащить экипаж вверх по улице до ровного участка перед гостиницей и церковью, и даже особым образом уложенный поперечными рядами булыжник, который должен был обеспечивать упор для копыт, не очень-то помогал животным, и сегодня кучер наотрез отказался ехать доверху. На протяжении всех трех миль дорога из Кейли шла в гору, и кучер сказал, что если на Хоуорт-стрит лошади оступятся, то карета, вероятно, покатится точно туда, откуда приехала.

Доказывать упрямцу, что он наверняка довольно часто возит пассажиров из Кейли в Хоуорт, оказалось бесполезно, и она заподозрила, что он, вероятно, был хорошо знаком с местными легендами и вчера ухитрился заглянуть в ее саквояж, который сейчас валялся где-то в церкви — пустой и рваный.

Руку, обмотанную носовым платком, больно дергало, и миссис Фленсинг вяло гадала, отрастут ли оба пальца порознь или сольются в один толстый, как это случалось у некоторых в их племени.

Одна, во тьме, на скользких булыжниках… она оскалилась в беззвучном рыке. Ей наконец-то удалось проморгаться от едкой пороховой пыли; глаза вроде бы не пострадали.

Ну почему Керзону не удалось покончить с собой, как (она была почти уверена) он собирался поступить? Лицемеры губертианцы всегда бахвалились своим воздержанием; должно быть, его погубило осознание того, что гнев может спровоцировать его на превращение, которого все они издавна — тщетно — старались не допустить.

Миссис Фленсинг плюнула на мостовую.

Но он должен был попытаться жениться за пределами своего клана! Тоже пустые надежды — он, вне всякого сомнения, был потрясен, когда увидел свою драгоценную невесту, лежавшую кучкой истерзанного мяса на ступенях своего родового дома.

И после этого он не покончил с собой; он отправился в Понден-кирк и схватился с регентом вересковых пустошей — и сумел убить его! И поддерживающее сверхъестественное поле, генерируемое дикими сородичами, которых преподобный Фарфлис сравнивал с электрической батареей, внезапно разрядилось по всем этим северным пустошам.

Даже находясь за много миль оттуда, миссис Фленсинг ощутила эту смерть — через помутнение зрения и боль в суставах — и знала, что Косвенные, обитающие в Лондоне, тоже должны быть встревожены, внезапно обнаружив ранние признаки старости и немощи, нарушающие их искусственно поддерживаемую молодость.

«Батарею» Фарфлиса необходимо было срочно зарядить.

На самом же деле это больше походило на вихрь, чем на электрическую батарею, — происходило сверхъестественное искажение обычных природных возможностей, и чем большее число сознательных сущностей участвовало в его отклоняющемся вращении, подобно детям, танцующим вокруг майского дерева, усиливая искажающий импульс, тем глубже и мощнее становился «вихрь». Друиды давным-давно распознали скрытый противоестественный импульс в обычной реальности и привели его в действие, используя его изначально малый потенциал для лечения легких болезней или уничтожения посевов соперничающих племен. Постепенно они углубляли и усиливали явление, пока оно не стало приводить к таким эффектам, как изменение облика, разрушение земли, освобождение призраков… и, что весьма немаловажно, обретение богатства, продление жизни, невосприимчивость к травмам и иммунитет к болезням.

Но в это утро «вихрь» в значительной степени утратил управляемость и глубину проникновения.

Вчера, узнав об убийстве, миссис Фленсинг наняла лошадь, отправилась верхом по вересковым пустошам на вершину Кроу-хилл — Вороньего холма — и взяла череп второй ипостаси, который потаенно хранился там более ста лет.

Ничего другого она не могла придумать. Череп ипостаси хранился отдельно от ее тела, лежавшего под полом в церкви, потому что ипостась была половиной двуединого бога Косвенных, а второй половиной был мальчик, носивший прозвание Валлиец, которого изгнали за Ирландское море — и, если честно признаться, никто в ордене Косвенных не горел желанием как можно скорее достичь возрождения и объединения обеих сущностей их бога. Конечно, они ни за что не признались бы в этом открыто, но такая будущность воспринималась ими как апофеоз, который лучше предвкушать, нежели достичь. Любой результат мог быть только потрясением, которое неизбежно разрушит их так тщательно улучшаемую жизнь.

И ведь добыть череп оказалось нелегко. Изначально на вершине холма был воздвигнут каирн[7], отмечавший место захоронения черепа, но в 1824 году холм обвалился, обрушив мощный оползень в долину. От каирна не осталось и следа, но череп остался на месте, над обвалившимся, но уже покрытым молодой порослью восточным склоном. Миссис Фленсинг пришлось порезать руку и пролить на землю свою освященную кровь для того, чтобы всего лишь получить возможность увидеть череп, который в ином случае просто не позволил бы остановить на себе взгляд и так и остался бы лежать, неотличимый от бесчисленных обычных камней. А потом бестолковая штука еще и сопротивлялась, когда миссис Фленсинг тянула ее из земли, как будто ее держали там невидимые корни.

Когда она в конце концов уложила череп в саквояж, нужно было сразу ехать в Хоуорт и спрятать его в церкви, где получится. Она совершила грубую ошибку, вернувшись в Кейли, чтобы умыться, переодеться и нанять экипаж. И совсем непоправимой ошибкой было довериться этому жалкому позеру Нортенгерленду в том, что им поможет его сестра, которая оказалась самой настоящей вандалкой.

Миссис Фленсинг не хотела думать о том, как пистолетная пуля разбила череп ипостаси на куски, и о том, как сразу после болезненного процесса восстановления, которое к тому же получилось неполным, череп опять разлетелся по всей церкви, разбитый гигантским псом… который, кажется, раздвоился, когда незадолго до того напал на нее!

Эмили Бронте… Вне всякого сомнения — Бранти. Нортенгерленд рассказывал, что ее когда-то укусил необычный зверь — судя по всему, кто-то из племени. Девчонку следовало укротить и подвергнуть посвящению, прежде чем она сможет причинить еще больше вреда.

Когда миссис Фленсинг добралась наконец-то до подножия холма, луна уже высоко поднялась, и ее света вполне хватило для того, чтобы увидеть, что экипажа на месте нет. Несомненно, кучер вогнал в себя такой страх, воображая слоняющихся вдоль дороги боггартов и гитрашей, что счел за лучшее удрать без заработка.

Она оглянулась на круто уходящую вверх улицу… нет, нельзя даже представить себе, что могли наговорить о ней родственники Бранти.

До рассвета было еще очень и очень далеко. Она поплелась на север, в сторону Кейли.

Страж сидел перед дверью спаленки Эмили в темном коридоре второго этажа. Он ощущал присутствие Шарлотты и Энн в комнате слева, Табби — через дверь, и отца семейства в комнате справа. Следующая дверь по правой стороне вела в комнату Брэнуэлла.

Он немного полакал из ведра с водой, стоявшего рядом с дверью Эмили, но горький — пусть и слабый — вкус крови этой женщины никак не уходил. Он казался знакомым, но из каких-то давних времен, и вызывал короткое, всего на несколько секунд, но болезненное воспоминание: человек по имени Валлиец напал на Хью, молодого хозяина пса, и Страж бросился и вонзил зубы в лицо Валлийца. У той крови был тот же самый горький привкус.

Но это был другой пес, которого тоже звали Стражем, пес, морду и глаза этого пса он иногда видел вместо своих, когда глядел в чистую, спокойную, пронизанную солнцем воду; тот самый пес, который помог ему нынешним вечером защищать Эмили от женщины с острым оружием.

Немного позже в другом, полутемном доме женщина снова схватилась за это оружие, но он проскочил мимо нее, стиснул зубами и разбил на части кости… чего-то, что было одновременно и животным, и человеком и в тот момент представляло бóльшую опасность. Женщина тогда сбежала, но Страж не стал преследовать ее, потому что для этого ему пришлось бы оставить Эмили наедине с человеком по имени Брэнуэлл.

Брэнуэлл являлся странной фигурой. Он входил в семью Стража, и Эмили любила его, но у этого молодого человека имелась склонность к беспричинным вспышкам ярости, а еще он любил встревать в чужие дела.

Как будто в ответ на мысленный образ, представившийся Стражу, дверь Брэнуэлла отворилась, и он вышел в коридор, держа в руке горящую свечу. Он был полностью облачен в ту же одежду, в которой ходил раньше, шел босиком.

Страж встал, не сводя с него глаз. Брэнуэлл миновал комнату Табби и лишь тогда увидел Стража. Десять долгих вдохов и выдохов человек и пес стояли, глядя друг на друга. В конце концов Брэнуэлл шумно выдохнул и отвернулся.

Когда Брэнуэлл вернулся в свою комнату, дверь за ним закрылась, и щелкнула задвижка, Страж запустил мощную лапу в ведро и потянул его на себя; ведро, брякнув жестью, завалилось на бок, и вода из него разлилась на весь коридор, вплоть до двери Брэнуэлла.

Потом он сел на место. Эмили утром будет бранить его за перевернутое ведро, но он все равно останется охранять ее дверь до тех пор, пока она не проснется.