Комната Брэнуэлла, которую он называл студией, находилась в глубине дома; ее большое окно выходило в поля, Шарлотта и Энн делили комнату, где раньше жила тетя, ну а Эмили спала на узкой походной кровати в маленькой комнатке, где все они успели пожить в детстве. Окно там выходило на кладбище и возвышавшуюся за ним церковь, но, когда она проснулась утром и посмотрела наружу, близкая заря лишь обозначилась красной полоской на горизонте, а вблизи лежала темнота.

В комнате, естественно, было слишком темно для того, чтобы рассмотреть карандашные рисунки, которые, как она хорошо знала, покрывали беленые стены, но, лежа в кровати, она точно воссоздавала в памяти все эти изображения птиц, лиц, цветов и тех детей, которые их создавали. Чем выше поднимались рисунки, по мере роста детей, тем более умения в них наблюдалось, но Эмили думала о самых нижних, о корявых кроликах и собачках, изображенных маленькими ручками.

В этой предрассветной мгле большой старый дом казался неподвластным времени — и трагедии, и радости, происходившие в нем, не прекратили свое течение, а лишь приостановились. Гадая, что же могло разбудить ее, она накинула халат и беззвучно спустилась по лестнице. Страж, как обычно, следовал за Эмили по пятам, и когда она услышала негромкую возню около кухонной двери, то сразу поняла, кто там — ведь пес даже не зарычал.

Она открыла дверь, и в темную комнату, нетвердо держась на ногах, вошел Брэнуэлл и принес с собою порыв холодного, пахнувшего мокрой глиной ветра.

— Сядь и веди себя тихо, — вполголоса сказала Эмили, закрывая дверь на засов. — Папа еще не стрелял из пистолета. Сейчас я приготовлю чай.

Она на ощупь безошибочно нашла спички и наждачную бумагу, чтобы чиркнуть, и очень скоро в чугунной плите загорелся огонь, и стол осветила масляная лампа. Страж стоял по другую сторону стола, рядом с Брэнуэллом, и Эмили подумала, что пес относится к ее брату, по обыкновению, и покровительственно, и настороженно.

Она поставила чайник на огонь и села к столу напротив брата, точно так же как несколько часов назад сидела здесь с сестрами. Брэнуэлл был похож на жертву грабителей — без шляпы, вывалявшийся в грязи, с поцарапанным лицом и без очков, — но не хромал и на первый взгляд не имел серьезных повреждений.

Очки он вынул из кармана пальто, и Эмили сразу увидела, что они не разбиты.

— Ты не могла бы, — сказал он, — вымыть их?

Она взяла их, криво улыбнувшись мысли о том, что вряд ли в мытье сильнее всего нуждаются именно очки, но встала и сполоснула в тазике, в котором мыла чайные чашки. Потом, вытирая их полотенцем, она заметила, что на линзах осталось нечто похожее на какое-то коричневое масло, поэтому еще раз окунула их в кастрюлю, потерла стекла пальцами, пока не счистила эту странную грязь, снова вытерла и вернула ему.

Брэнуэлл надел их на нос, поправил заушины, нервно помаргивая, обвел взглядом высокое помещение, шумно вздохнул и посмотрел на сестру. Потом кашлянул, прочищая горло, и хрипло произнес:

— Сегодня я побывал в аду.

Эмили сняла чайник с огня и плеснула кипятка в тетин заварной чайник с написанным золотыми буквами евангельским изречением: «Для меня жизнь — Христос и смерть — приобретение», покрутила, согревая, вылила воду и наполнила чайник кипятком.

С тех пор как он вернулся домой после того, как его вышвырнули с места домашнего учителя якобы из-за интрижки с миссис Робинсон, супругой хозяина поместья, он по нескольку раз на день заявлял, что терпит адские мучения, но Эмили уважала страдания, даже если они были заслуженными или, напротив, оказывались следствием заблуждения.

Она поставила чайник на стол, всыпала чайных листьев, вынула две чашки и села.

— Рассказывай.

— Я был… — начал он и сбился. — Это связано с тем, что приключилось со мною в Лондоне. Я… — Он вновь умолк, явно вновь думая, что же стоит рассказывать. — Я вечером отправился на Понден-кирк. Заблудился на обратном пути… думал, что там и умру. — Он махнул рукой, давая понять, что этим-то и объясняется его плачевный вид.

Эмили кивнула.

— А что же Лондон? — Она подумала, что он ведь мог и забыть историю, которую рассказывал одиннадцать лет назад — о том, как его еще на полдороге обобрали грабители.

— Ну… это было раньше. А сегодня в «Черный бык» приехала женщина, с которой я познакомился, когда был в Лондоне. Она меня узнала. Она… она связана… э-э… работает на… я думаю, ты… тебе… наверное…

Тут его губы перекосились, он опустил голову и беззвучно заплакал. А перед мысленным взором Эмили возник образ того мальчика, который сделал в той комнате, где всем им довелось пожить, так много рисунков, начинавшихся почти от самого пола и поднимавшихся все выше и выше.

Она встала, извлекла кувшин с надписью «Рвотное», щедро плеснула виски в одну из чашек, а потом долила в обе заварки из чайника. Даже с добавкой спиртного чай останется всего лишь чаем, но чашку с виски она решительно подвинула брату.

— Это поможет тебе немного остыть. Пей и иди спать, пока остальные не начали просыпаться. О том, что с тобою было, расскажешь завтра.

Брэнуэлл отхлебнул чаю и с изумлением уставился на кувшин.

— Где ты это держишь?

— На крыше. Отправляйся в постель.

— Да, — сказал он, — в постель. Сон, распускающий клубок заботы[5], и… о, Эмили, да поможет нам Бог.

— Бог сможет помочь нам и завтра.

Виски, похоже, остудил горячий чай, во всяком случае Брэнуэлл осушил чашку в три глотка, после чего отодвинул стул и поднялся на ноги. Страж провожал его глазами, пока он не скрылся за дверью в прихожую, и уселся рядом с хозяйкой лишь после того, как шаги стихли на лестнице.

К утру северный ветер стих, и в доме не слышалось ни звука. Было еще слишком рано для того, чтобы подметать кухню и готовить овсянку для отца и сестер, так что Эмили села на прежнее место и стала пить жидкий чай. Страж сидел на полу рядом с нею, и глаза огромного мастифа приходились чуть ли не вровень с ее глазами.

— Я думаю, что он встретил эту женщину, — вполголоса сказала она, обращаясь к собаке, — и отправился к Понден-кирк. Но он стыдится и боится чего-то. — Страж, будто понимая ее, поднял мощную лапу и положил ей на бедро. — Как бы там ни было, — продолжила она, — все мы такие, какими создал нас Господь, и он — мой брат. — За окном кухни постепенно светлело, и через некоторое время она услышала, как отец выстрелил из пистолета. «Прозвонил в погребальный колокол Валлийца — подумала она, — напомнил ему о том, что он мертв». Она вздохнула, поднялась и надела передник.

Обычно Патрик трапезовал в одиночестве у себя в комнате, но этим утром он спустился и сел в столовой; по этому случаю туда же пришли завтракать дочери, а Табби осталась в кухне чистить картошку к обеду. Он принес с собою из спальни плоскую деревянную коробку с ручкой из кожаного ремня, в какой мог бы лежать, например, набор дорогих инструментов, и положил ее на стол. За едой он молчал; его слепой взгляд был почти неотрывно прикован к какой-то точке на стене.

Дочери обменивались вопросительными взглядами. Они успели шепотом поговорить в кухне. Энн считала, что следует еще раз пригласить католического священника, чтобы тот повторил обряд экзорцизма, а Шарлотта настаивала на том, что необходимо попросить совета у англиканского епископа. У Эмили никаких версий не было; она думала, что нужно сначала поговорить с Брэнуэллом и уже потом строить версии.

Сидя за столом, Эмили представляла себе, что сестры, как и она, чувствуют, что любое замечание сейчас было бы либо бесцеремонностью, либо невыносимой глупостью.

— Эмили, — сказал Патрик, положив в конце концов ложку и салфетку возле своего ящичка, — не составишь ли ты мне компанию на кладбище?

— Надеюсь, это будет не скоро, — ответила она с улыбкой. — И почему на кладбище? Ведь у нас есть семейный склеп в церкви. — Отец поморщился, и она устыдилась своей игривости. — Да, папа, конечно.

Он отодвинул кресло, встал и поднял со стола за ручку ящичек, который, судя по тому, как натянулся ремень, оказался неожиданно тяжелым. Эмили прошла мимо него, отодвинула засов и распахнула дверь, впустив в комнату холодный утренний воздух, пахнущий отсыревшими от росы могильными плитами.

Наступил четверг; Патрик покидал дом и совершал короткое путешествие до церкви по воскресеньям. В это утро он спустился по ступеням так решительно, будто мог видеть. Дальше он, уже не так уверенно, прошел по дорожке через садик Эмили и Энн, поставил ящичек на ограду кладбища и открыл его.

Остановившаяся рядом с отцом Эмили увидела, что в ящичке лежат длинноствольный кремневый пистолет с изогнутой деревянной рукоятью и несколько жестяных коробочек.

— У тебя будет свой собственный пистолет, — сказал он и, подняв оружие, вынул шомпол из гнезда под дулом. — Так что пора тебе учиться стрелять. — Он, моргая, уставился в сторону сгрудившихся надгробий и сказал: — Гринвуды обычно кладут возле своих могил доску, чтобы не тонуть в грязи, когда приходят класть цветы к памятникам. Она на месте?

Эмили поднялась на замшелую плиту и посмотрела.

— Да.

— Поставь ее вертикально к дереву или какому-нибудь из памятников футах… футах в двадцати отсюда.

Она спрыгнула с камня, прошуршала по опавшим листьям, нашла доску, устойчиво прислонила ее к одному из стоящих надгробий и вернулась к отцу. А тот стал открывать жестянки и на ощупь, явно руководствуясь памятью, насыпать черный порох в медный цилиндрик. Заполнив мерку до краев, Патрик вытряхнул ее содержимое в дуло поднятого вертикально оружия. Затем взял квадратный лоскут материи примерно в два квадратных дюйма, положил его на срез дула и уложил сверху, придавив, свинцовый шарик размером с крупную чернику.

— Теперь заряд нужно забить, — пояснил он и взял шомпол. Эмили увидела, что к его концу была приделана маленькая медная чашечка, которой отец затолкал пулю и тряпку в глубь ствола. — До упора, пока не ляжет на порох, — продолжал он, — без малейшего зазора. Если не добить до конца, пистолет может взорваться прямо в руке.

Затем он откинул крышку полки и насыпал туда еще несколько крупинок пороха, подпихнул их пальцем в запальное отверстие и закрыл крышку. Ударник представлял собой изящно выгнутую стальную полоску с прорезью на конце, где был закреплен кусочек кремня; Патрик отвел ударник назад, раздался щелчок, и железка застыла в поднятом положении.

После всего этого отец вручил пистолет Эмили. Та взяла его осторожно, держа указательный палец подальше от спускового крючка.

— Вытяни руку, — велел Патрик, — и целься вдоль верхней грани ствола. Когда она будет смотреть в середину доски, нажми на спуск.

Она сделала все, как сказал отец, и через несколько мгновений воздух сотряс знакомый сухой треск; сквозь облачко дыма Эмили видела, что доску швырнуло вперед и теперь она лежит поперек другого надгробья.

— Я слышал, как доска упала, — одобрительно сказал отец и протянул руку. — Дай-ка я еще раз заряжу его, а ты внимательно смотри.

Из одной из жестянок он вынул круглую щетку и привинтил ее к другому концу шомпола.

— После каждого выстрела необходимо тщательно прочистить ствол, — говорил он, вставляя щетку в дуло и неторопливо двигая ею взад-вперед, одновременно поворачивая. — Совершенно ни к чему, чтобы там вспыхнула искра как раз в тот момент, когда ты будешь насыпать порох.

— Куда мне нужно будет стрелять?

— Поставь доску на прежнее место. Если она расколется… что ж, Гринвуды найдут другую.

— Я имею в виду… по колокольне? По доскам?

— Ах, вот ты о чем… — Патрик вынул щетку из дула и на мгновение застыл. — Шарлотта плохо видит, Энн слабенькая… понимаешь, ты должна стрелять во все, что будет угрожать нашей семье. Днем носи этот пистолет с собою, пока мы не сможем купить тебе собственный.

Эмили обратила внимание на то, что отец не упомянул Брэнуэлла.

— Да, — сказала она. — Мне хотелось бы попрактиковаться. Дайте мне, пожалуйста, эту штуку… я видела, как и что вы делали.

Она ловко зарядила пистолет, положила его в ящик и, перепрыгнув через стенку, побежала устанавливать доску.

— Эмили, на пару слов, — негромко окликнул сестру Брэнуэлл, пытаясь говорить непринужденным тоном.

Он спустился из своей комнаты лишь после того, как все остальные завершили дневной обед. Эмили отрезала ему сыра, холодной баранины и поставила еду на стол в кухне. Брат съел буквально по крошке того и другого, зато выпил несколько чашек чая.

Она присела к столу напротив Брэнуэлла. Ее каштановые волосы сияли в лучах солнца, светившего в окно за ее спиной, и Брэнуэлл подумал, что его сестра просто до отвращения здорова и бодра.

— Итак? — сказала она.

— Что «итак»? — спросил он, прищурившись.

— Минувшей ночью ты ходил на Понден-кирк, — напомнила она, — а перед тем встретился в «Черном быке» с какой-то женщиной. — Тон, которым она говорила все это, выдавал не любопытство, а всего лишь легкий интерес.

— Ах, да, совершенно верно.

— Ты отправился туда из-за того, что она тебе что-то такое сказала?

— Нет… хотя… пожалуй, что да. Я хотел спокойно подумать на свежем воздухе. — И, догадавшись, о чем она думает, он заверил сестру: — Я не был пьян. — Немного помолчал и добавил: — Ладно, ладно, не так уж сильно пьян.

— Утром, когда ты пришел домой весь растрепанный, ты сказал, что побывал в аду.

Брэнуэлл уставился в пустую чашку, заставляя себя не вспоминать о призраках, вместе с которыми он шел и плясал под луной, и о горящем теле на склоне перед древним сооружением, и о покрытом мехом великане, чью руку он пожал там, — и о мальчике, с которым он, как ему показалось на мгновение, обменялся телами.

— В общем, — сказал он, не понимая глаз, — я там заблудился! Шатался по верещатникам, продрог на ветру!.. Я уже всерьез боялся, что умру там! Не сомневайся — это был самый настоящий ад.

— Ты еще и очки испачкал в каком-то сале.

Он мотнул головой; ему отчаянно хотелось, чтобы она сменила тему.

— Какая-нибудь болотная грязь, только и всего. Но…

Она вскинула голову.

— Я думаю, ты чего-то очень испугался там, на Понден-кирк. У тебя был такой вид, словно ты бегом бежал оттуда.

Он хохотнул, надеясь, что сестра не заметит вымученности этого смеха.

— Ну конечно, всю дорогу п-под луной, п-по этим жутким камням! Ну и парочку гитрашей добавь в картину для красоты.

Она откинулась на стуле.

— Что говорила эта женщина?

— Э-э, насколько я помню, я уже сказал, что она связана с…

— Ты сказал, что она работает.

Брэнуэлл страстно жалел, что утром был таким болтливым.

— Я имел в виду заработок, деньги. — Брэнуэлл горестно думал о том, что скажет ему через несколько часов миссис Фленсинг. Ему ведь следовало подготовить Эмили аккуратно, как можно мягче. — Она хочет, чтобы мы оказали ей любезность. Так, по мелочи… один обряд такой, маленький…

— Обряд? — повторила за ним Эмили, вскинув брови.

— Это… ну… я думаю, это какие-то их католические выдумки. У нее есть одна реликвия, которую она хотела бы поместить в церковь — святое место, ну и тому подобное. Чепуха, конечно, но у нее в родне есть издатели…

Он знал, что сестры продолжают свои жалкие потуги что-нибудь написать, и наверняка ее должна заинтересовать возможность установить отношения с благорасположенным издателем.

Но Эмили не пожелала свернуть на подсказанный братом путь.

— Что за реликвия?

— Вероятно… э-э… а какая разница?

— Сейчас странные времена, и нам нужно быть настороже. Рука, зуб?..

— Это… — Он задумался было, что половчее соврать, но ведь вполне возможно, что миссис Фленсинг сама покажет Эмили зловещую штуку. — Ну, если откровенно, это череп, но очень старый, совершенно чистый…

— И она привезла его из Лондона, — скептически ухмыльнулась Эмили. — Неужели в Лондоне так мало церквей, что ей пришлось ехать в Йоркшир?

За соседней дверью, в гостиной, Энн и Шарлотта что-то шили, и Брэнуэлл несколько раз махнул ладонью с растопыренными пальцами, будто нажимал на что-то: говори потише.

— Так ведь оно почти все здесь, — сказал он, надеясь, что не покраснеет, — тело. То есть скелет — он, знаешь ли, уже покоится в нашей церкви. Так что дело не в…

— В нашей церкви? — Эмили нахмурилась, несомненно пытаясь сообразить, где же в этом здании может лежать неведомый безголовый скелет. — И где же?

— Он очень старый, — повторил Брэнуэлл, — он лежит в центральном нефе под плитой с вырубленными узорами, но… ее реликвию можно положить в церкви куда угодно. А за это, за эту любезность — такую мелкую любезность! — она обещает благосклонное отношение к рукописям…

Лицо Эмили сделалось совершенно бесстрастным, и Брэнуэлл испугался, что она сочла замысел насчет печатания романов всего лишь одной из его фантазий.

— Я все это вовсе не выдумал. — Он чувствовал себя оскорбленным, несмотря даже на то, что история, в которой сестра, очевидно, сомневалась, была по большей части ложью. — Я рассказал ей о тебе и пообещал представить тебя ей сегодня вечером в «Черном быке». Это может, — добавил он, пытаясь переключиться в состояние своего аморального персонажа Нортенгерленда, — подкрепить финансовое положение всей семьи.

Он знал, что четыре года назад, когда умерла тетя, его сестры унаследовали некоторую сумму — когда она составляла завещание, его перспективы казались радужными, так что ему достались только безделушки, — и что Эмили убедила Энн и Шарлотту вложить все деньги в акции Йоркской и Северо-Мидлендской железнодорожной компании; он слышал также, что Шарлотта сомневалась в разумности этого капиталовложения.

Упоминание о деньгах, похоже, сработало. Эмили выпятила подбородок и кивнула.

— Думаю, мне стоит познакомиться с этой женщиной.

— Вот и отлично, — сказал Брэнуэлл. Он одним глотком допил чай и встал.

«Лучше уйти, пока она не начала задавать новые вопросы», — сказал он себе.

Весь оставшийся день Брэнуэлл не находил себе покоя. С час он просидел в своей комнате, пытаясь переводить оды Горация, но его пальцы так дрожали, что он не мог удержать перо, а мысли то и дело возвращались к предстоящей встрече Эмили с миссис Фленсинг. Он все еще мог устроить так, чтобы она не состоялась, — и проиграть, о да, на сей раз уже безвозвратно лишиться доступа в потаенный колдовской мир и сделаться обреченным закончить жизнь в унылой безвестности, зарыв свои таланты в землю.

Ближе к вечеру он передал Джону Брауну, камнерезу и церковному пономарю, записку, в которой просил его принести в переулок около кладбища джина на пять пенсов, напялил пальто и поспешил на улицу. Кружку со спиртным он, незаметно для сестер, принес в свою комнату и, опрокинув в себя пойло одним глотком, лег на кровать и закрыл глаза.

Но сон никак не шел к нему. Стоило закрыть глаза, как ему являлось то зрелище, которое он на протяжении мгновений видел минувшей ночью возле Понден-кирк: его собственное тело, стоящее на несколько ярдов ниже по склону и устремившее ему в глаза тяжелый взгляд, и рука, детская рука, которой Брэнуэлл пытался заслониться от этого невыносимого взгляда.

Миссис Фленсинг сказала, что вчера «одноглазым католиком» был убит «регент-предводитель племени». Имел ли ночной спектакль отношение к этому событию? Просто не мог не иметь! Но ведь мертвое тело, церемониально преданное огню, принадлежало какой-то странной уродливой собаке.

«Регент-предводитель племени»…

И ужасный, хоть и маленький, мальчик в грязных лохмотьях — Брэнуэлл не раз видел его в снах, а однажды и наяву, на кладбище, где он, босой, стоял в снегу и, возможно, вчера на том же кладбище, но он рассыпался стаей ворон, прежде чем Брэнуэлл смог пристально рассмотреть фигуру. Он всегда являлся в образе ребенка.

Он восстановил в памяти вчерашний разговор с миссис Фленсинг:

«И какое же место предполагается для меня в этой… нашей… компании?»

«Полагаю, высокое».

Высокое положение… в компании чертей.

В той самой компании, которая проводила похоронный обряд на Понден-кирк — в незапамятно древней церкви Понден; в этой компании был мужчина — не то человек, не то зверь, и ребенок, который не растет, но способен меняться сущностями с другими людьми, компания, в состав которой его ввели одиннадцать лет назад, окрестив при помощи ножа-диоскуров.

Если он сейчас попытается устраниться от всего этого, то его, по всей вероятности, убьют! А вот если он посодействует им и если воображение позволит Эмили увидеть все выгоды этого, несомненно темного, могущества и блеск…

И даже если она откажется от раскрывающихся возможностей, то все равно должна ради него согласиться на обряд — такой мелкий! — состоящий в том, что ее уколют в ладонь диоскурами. После этого она будет в полном праве обозвать случившееся его никчемными иллюзиями, выкинуть из головы и вернуться к своей безмятежной жизни, состоящей из уборки, приготовления пищи и царапания бессвязных, никому не нужных рассказов.

Он вспомнил также и о своем лживом заверении, что, дескать, миссис Фленсинг имеет связи с издателями. Но ведь каких-то связей в Лондоне у нее просто не может не быть.

Насколько он знал, все три его сестры растрачивали скудные литературные способности, которые у них могли быть, на короткие мелодраматические рассказы — точнее говоря, наброски, — действие которых разворачивалось в воображаемых странах, которые они все вместе выдумали в детстве.

А вот он, Брэнуэлл, уже приступил к написанию настоящего романа, которому дал название «И изможденные обретают отдых». Он творил в те промежутки, когда не был слишком пьян или подавлен, и выяснил, что написание романа совсем не такое простое дело, как он однажды похвастался другу: «Сидишь, покуриваешь сигару, напеваешь и записываешь, что придет в голову», но, так или иначе, он исписал изрядную стопку страниц, и если миссис Фленсинг не будет возражать, то он бросит эту деревню с привидениями, переедет в Лондон, а там, несомненно, с ее помощью сможет наконец найти издателя, который с благодарностью примет его роман.

Он поднялся, извлек рукопись из ящика стола и уронил стопку листов в кресло. Потом устало перелистал все, с первой до последней страницы. Верхняя половина страницы была заполнена зачеркнутыми словами, которые наверняка можно было бы разобрать, если постараться, но он обмакнул перо в чернильницу и просто начал писать, не задумываясь, новые фразы.

В конце концов кисть его правой руки свело судорогой, и он увидел, что кончик пера сломался и прорывает бумагу насквозь; он, наверное, минут десять оставлял на столешнице не поддающиеся расшифровке царапины.

Он попытался вспомнить, какие блистательные эпизоды, какие неповторимые слова остались в этих чуть заметных царапинах на дереве, — но все это утекло из его разума сквозь бесполезно дергавшуюся руку, не оставив в памяти ни малейшего следа.

Он медленно наклонял голову, пока не коснулся лбом рваной бумаги.

— Миссис Фленсинг, воскресите меня! — прошептал он.