Франческо Убертини «Баккьякка»

Легенда о королевских детях. Ок. 1525

Дерево, темпера, масло. 43 × 155 см

Галерея старых мастеров, Дрезден

Флорентиец Баккьякка, он же Франческо Убертини, был учеником Перуджино, никоим образом, однако ж, не превзошедшим, в отличие от Рафаэля, своего учителя; в коллекции Пушкинского есть одна его «Мадонна» — меланхоличная некрасавица, восседающая скорее на могильной плите, чем на троне; весьма искусно исполненная, но никогда не привлекавшая к себе излишнего внимания. Между 1945 и 1955 годами на Волхонке хранилась еще одна его картина — «Легенда о королевских детях» — тоже не самая известная, она и сейчас висит в Дрезденской галерее в малой анфиладе, несколько на отшибе.

Сцена плотно укомплектована разного рода человеческими фигурами; среди прочих там изображен истыканный стрелами обнаженный мужчина, подвешенный к дереву, — так что картину легко принять за неортодоксальную версию истории св. Себастьяна; на самом деле это иллюстрация сюжета одной средневековой нравоучительной новеллы из сборника средневековых легенд Gesta Romanorum — о короле, отце четверых детей, не сумевшем при жизни назвать имя преемника: сыновья стреляют в труп отца-короля как в мишень, и выиграет тот, кто попадет ближе к сердцу.

Действие разворачивается в экзотических архитектурных и ландшафтных обстоятельствах: очень «перуджиновский» — слишком прекрасный, чтобы существовать в реальности, — храм в центре, не то пальмы, не то пинии, гора в отдалении, большой валун, напоминающий могильный камень, на переднем плане. Зрители наблюдают за исходом состязания, наследники всаживают в мертвое тело одну стрелу за другой, и все же судьи отдают право стать царем четвертому, младшему, сыну, у которого поругание трупа отца вызвало эмоциональный срыв. Разрыдавшись — мы видим его у ступеней храма, с луком на земле — и отказавшись от стрельбы и, соответственно, претензий на трон, он продемонстрировал подлинную любовь к отцу — вместо технического мастерства в рамках юридической процедуры.

Размышляющему о превратностях жизненного пути ИА картина Баккьякки напоминает о той сложности, с которой столкнулась героиня при решении проблемы престолонаследия в Музее, возникшей еще в начале 1980-х, к 60-летнему юбилею директора, когда в Минкульте ей дали понять, что — пусть пока никто не собирается выпроваживать ее на пенсию — она обязана подготовить себе преемника. Вполне законная и естественная рекомендация вступала, однако ж, в противоречие с ее собственными представлениями о том, кто именно должен занимать этот пост, пока она жива.

Разрешено оно было посредством инициации ложного поиска наследника: он изыскивался, процесс очевидным для всех образом запускался, и небезрезультатно: преемник обнаруживался — однако шансов занять само место у него не было, потому что ИА делала все, чтобы его пригодность оставалась лишь теоретической — тогда как в практическом плане он являл собой абсолютную, категорическую катастрофу (во всяком случае, по сравнению с ней самой — которой и следовало оставаться на этой должности вплоть до последнего отведенного ей дня). Сомнительная легитимность такого «имитационного» способа, похоже, не представлялась для ИА сколько-нибудь значимым препятствием. Несомненно, она осознавала, что рано или поздно, как бы «по-королевски» она ни выглядела, она окажется хромой уткой, и если не подобрать кого-то, кто компетентно продолжит ее дело, то кружащие вокруг ее Музея падальщики — чиновники, капиталисты, галеристы — рано или поздно предъявят счета, с которыми ее осиротевшим подчиненным будет непросто расплатиться. И все же, тем не менее, несмотря ни на что: в любой данный конкретный момент она была уместнее на этой должности, чем любой другой человек в мире; и раз этот момент, в течение которого никакого смысла в ее устранении нет, все еще длится — то зачем ради соблюдения нелепой, рассчитанной на среднестатистическое существо формальности принимать заведомо абсурдное решение?

Соответственно, идеальный сценарий наследования должен был сложиться «по-баккьяккевски»: уже ПОСЛЕ кончины директора наиболее родственные покойнице души организуют соревнование, кто больше любил ее, а победить в нем суждено будет даже не тому, кто доказывает свою близость с наибольшей технической изощренностью, — но тому, кто испытывает к деятельности великого директора подлинно сердечную привязанность.

Как бы абсурдно ни выглядел — в теории — этот сценарий, ИА удавалось эффектно реализовывать его — на практике — на протяжении четверти века: со второй половины 1980-х по начало 2010-х.

Недостатка в кандидатах на место наследника не наблюдалось — должность директора Пушкинского, особенно «после Антоновой», была куда как лакома: статус в околокультурной среде, гарантированная медийность и множество бонусов — причем свободно конвертируемых, поскольку социальный капитал такого рода легализуется и «признается» за границей. Идеальный трамплин в почти любую сферу: светская жизнь, наука, близость к Кремлю, богатство; почти любой сценарий — вы можете стать депутатом, художником, коллекционером, клептократом, диссидентом, даже космонавтом, наверное. Эта должность в долгосрочной перспективе лучше, например, должности министра культуры; М. Е. Швыдкой — который, по слухам, и сам был не прочь примерить локтями высоту ручек антоновского кресла — подтверждает, что для почти любого чиновника трансформация такого рода не просто приемлема, но престижна.

На практике, однако ж, обретение заветной должности в период между 60– и 90-летними юбилеями самой ИА предполагало необходимость сначала побыть ее заместителем: статус, полностью соответствующий клише из деловой литературы — «липкий пол, стеклянный потолок». Тебе кажется, что путь на самый верх открыт — хотя на самом деле тебя отделяет от заветного кабинета наверху прозрачный, но пуленепробиваемый потолок, а еще при любой попытке подняться вверх выясняется, что ты приклеен намертво и к полу, и к колонне сзади, — и тебя можно бичевать и использовать как мишень для стрельбы из арбалета столько, сколько потребуется. Характерно, что практически все, кто «пробовался» на эту вакансию, знали от коллег, что ИА одержима своей должностью, что место «расстрельное», проклятое, окаянное; предполагающее опасность столкнуться с ее попирающим представления о справедливости поведением.

Мало того, все знали и о, некоторым образом, физиологической уникальности ИА: в 70 она выглядела лучше, чем в 60, в 80 — чем в 50, и так далее (и даже неотвратимо надвигающийся столетний юбилей, кажется, только стимулировал ее к дополнительной активности).

И все же они сознательно шли на риск — в надежде на приз.

То, что эту гонку невозможно выиграть с поул-позишн в принципе, люди, о которых идет речь в этой части, поняли далеко не сразу, несмотря на все тревожные звоночки; и в этом смысле актерские способности ИА — талант сыграть благочестивую старушку, кроткую вдовицу или даже лань, нуждающуюся в защите от хищников, — пришлись как нельзя кстати.

Важнейшим аспектом ее деятельности стала задача распознать, желательно на ранней стадии, брутов, чьим заветным желанием было сместить ее, — а затем использовать их стремление, соблазняя перспективами и требуя от них самозабвенной работы «на будущее», — чтобы затем низвергнуть в пучину забвения и заменить кем-то еще.

В жизни этот сценарий реализовывался еще «макиавелличнее». Сделав — якобы — выбор, ИА не только водружала на голову счастливца бутафорскую тиару, но еще и посылала «обществу» сигнал, что наследник найден, — и затем выводила своего избранника «в свет», экспонировала его уникальность, параллельно давая понять, что ему предстоит пройти некий тест на профпригодность, — и держала его в состоянии постоянной мобилизованности: надо ведь посмотреть его/ее в деле. Рано или поздно, однако, нечто — необязательно оплошность или медлительность; иногда, наоборот, «чрезмерные» успешность и энергичность — вызывало ее раздражение, разочарование и «потерю доверия»: «Я вам больше не доверяю!» — как она сама выражалась, когда намеревалась инициировать разрыв.

(При этом, разумеется, все выжившие «визири» утверждают, что прекрасно справлялись со своей работой — и ни малейшего повода, кроме ее ревности и фобии, будто Х «метит на ее место», увольнять или выживать их не было.)

Обычно к тому моменту, когда кресло под очередным заместителем принималось зловеще поскрипывать, а на стене его кабинетца начинало мигать «мене-текел-фарес», вся музейная «свита» ИА уже знала, что альянс, который в первые месяцы выглядел свершившимся алхимическим браком, развалился, как гнилой сахар. К сожалению — или к счастью, у нас нет подписанного Антоновой документа, в котором излагается стратегия планомерного истребления всех невинных младенцев, которых черт попутал доползти до ее кабинета и примерить ее корону; однако, судя по известным случаям, стратегия включала в себя возможность использования директором лицензии на убийство.

Cо стороны это не выглядело криминалом — скорее чем-то вроде «музыкальных стульев»: игры, в ходе которой ИА заставляла бегать под музыку множество неглупых людей, — и они годами сбивались с ног, пока она колотила по рояльным клавишам — посматривая, по рихтеровской привычке, для вдохновения, на какую-нибудь картину, иногда бросая проникновенные взгляды в сторону царской ложи, откуда героиню лорнировали, притворно вздыхая, кураторы из Министерства, — а иногда подмигивала залу, который, уж конечно, болел за нее и рукоплескал ее уловкам и ее торжеству.

Для биографа существенно, что эта игра составляла важную часть последней четверти ее жизни; ее «кардиналы» и «визири» были теми людьми, с которыми она взаимодействовала чаще и активнее, чем с кем-либо еще, — и считала возможным демонстрировать им не только нейтральную любезность, но и свои наиболее неприглядные стороны. Разумеется, не все освежеванные Аполлоном марсии дожили до сомнительного предложения исповедаться; однако многие из тех, кем она манипулировала в ходе своего лжеухода, оказались настолько травмированы, обижены и оскорблены, что, в отличие от большинства жертв психологического насилия, оказались готовы поделиться с посторонними своими ценными — и шокирующими — наблюдениями об ее характере.

Этого материала хватило бы на сериал в духе «Наследников»; хотя какие там «Наследники» — количество людей, которым ИА в течение нескольких десятилетий намекала на возможность сменить ее на ставшей слишком обременительной должности директора, заставляет вспомнить скорее о «Войне и мире». Так или иначе, ИА, конечно, играла по этой части в лиге чемпионов — в одной компании с королем Лиром и Логаном Роем. И, кстати, именно в силу того, что ее фобия лишиться своей должности при жизни была настоящей, а желание передать кому-то еще свое кольцо всевластья — изначально мнимым, история приобретает оригинальность — и отличается и от «Короля Лира», и от «Наследников». Она никогда и не собиралась передавать кому-то свое кольцо власти.

Зельфира Трегулова (относительно которой несколько собеседников автора замечали, что, пожалуй, из всех замов она была тем человеком, который больше всего, в плане своих профессиональных достоинств, похож на саму ИА) проработала в ГМИИ два года, между 1998 и 2000-м, — и была изгнана, «выперта из Пушкинского музея», по ее собственным словам. Считается, что недовольство ИА вызвало ее кураторское участие — в свободное от основной работы время! — в международном/гуггенхаймовском (мегауспешном) выставочном проекте «Амазонки авангарда». З. Трегулова, про которую «говорят», будто после своего увольнения она возненавидела ИА, крайне неохотно высказывает резкие мнения — и придерживается линии «вне зависимости от чего бы то ни было, от личных историй, личных конфликтов, объективно ясно, что ИА — великий директор». «Антагонизма не было», настаивает она, однако упоминает, что, когда ИА предложила ей «уйти из музея по причине моей крайней "неэффективности" — а я при этом в 2,5 раза увеличила количество выставок, в которых участвовал Пушкинский музей», для нее «это была сильная психологическая травма». Она дает понять, что «там была неблагополучная ситуация», «отношения внутри музея, атмосфера внутри оставляла желать лучшего»: «было сложно, тяжело, удручающе… Есть руководители, которые сплачивают коллектив. А есть такие, которым нужно разобщенное сообщество. И это была ее стратегия — чтобы никто не чувствовал в другом друга и опоры. Каждый был сам за себя и боялся». «Жесткость и система управления на основе страха». «Страх был одним из инструментов. Я не вступала с ней в пререкания. Но тем тяжелее… Наверно, проще даже, когда на тебя наорут — когда ты пробуешь объяснить, почему ты сделал это и не сделал этого, — но страшно было просто, что на тебя накричат. Когда на тебя кричат — это очень страшно, когда унижают твое человеческое достоинство — это очень страшно. Очень не хочется, чтобы это повторялось. Очень не хочется!»[620]

Повороты сюжета этой драмы выглядели еще более трагически за счет того, что изредка перемежались комическими интерлюдиями. Некоторые сотрудники — особенно знающие, что искренность в вопросах выбора преемника никогда не относилась к сильным местам ИА, — относились к лестному предложению с «продуманной легкомысленностью». Археолог Елена Савостина, прославившаяся тем, что обнаружила в ходе одной из экспедиций Пушкинского «Таманскую стелу с воинами», ныне украшающую собой зал Античности ГМИИ, на протяжении многих лет наблюдала за «протеичным», в ее формулировке, характером ИА — и видела, что происходит с ее замами. Поэтому, услышав (примерно в середине 1990-х) от ИА старинный романс «Лена, я собралась уходить, пока еще на каблуках хожу, и выбрала вас "продолжателем рода"», — тотчас же, с должным уважением, перевела разговор в полушутливый формат — и, похоже, до сих пор очень довольна своим тогдашним решением[621]. Любопытно, что, по версии Е. Савостиной, хотя схема «полгода не трогает, обожает, потом начинает сомневаться и начинает кушать» методично применялась ИА, «сама она не знала про эту схему у себя в голове», то есть действовала не предумышленно, но всякий раз инстинктивно.

В какой-то момент резерв собственно музейных ученых, способных занимать пост замов по науке, был исчерпан; и, последовательно избавляясь от самостоятельных личностей, ИА не могла не обнаружить, что ее свита играет короля не самым лучшим образом: как и обычно в жизни, наиболее преуспевали — в долгосрочной перспективе — осмотрительные и умеющие иронизировать над абсурдом трудоголики, склонные занимать «конструктивную позицию» — и не испытывающие особой аллергии на те проявления ее характера, которые принято относить к «самодурским». Это замечали и посторонние; характерна остроумная реплика архитектора Ю. Аввакумова, который — наблюдая однажды за тем, как ИА перемещается по музею со свитой потупившихся сотрудников, безропотно сносивших все ее безапелляционные замечания касательно отбора и развески материала: «полное превосходство и отсутствие любого сомнения», — понял, на что все это похоже: «вылитая Гингема, окруженная Жевунами в шляпах с колокольчиками, дрожащими от страха»[622].

Поэтому ИА продолжала поиски свежей крови на стороне — среди «приглашенных профессоров» из тех, что пользовались авторитетом в искусствоведческой среде и чья репутация должна была улучшить научный имидж ГМИИ, — вплоть до 2013 года, когда в ее последнем резерве оказались сначала крупный ученый Андрей Владимирович Толстой (который полностью соответствовал всем формальным требованиям — так что, ничего удивительного, отношения и с ним разворачивались по стандартному сценарию: проработав в Музее замом по науке в течение какого-то времени — и сначала экспонировавшийся в качестве фаворита директора, с намеком на возможность присвоения ему статуса преемника, — он угодил в опалу и был вынужден уволиться), а затем декан истфака МГУ Иван Тучков и директор Института искусствознания Дмитрий Трубочкин.

Выдающийся советский искусствовед Александр Каменский учился вместе с ИА в ИФЛИ и в аспирантуре Музея и вплоть до своей смерти в 1992-м публиковал в самых престижных изданиях своего времени значимые яркие рецензии на выставки Музея. Его сын, Михаил Каменский, «приходя еще мальчиком в Музей, всегда был обласкан встречающимися мамиными подругами» — так что уже тогда воспринимал Пушкинский «как родной дом» и относился «к сотрудникам как к членам большого родственного клана, глава которого — Ирина, директор». В 1997-м, продолжает он, ИА «сама предложила нам с мамой устроить в Белом зале небольшую выставку в память об отце. Это было благородным жестом старого товарища, и я благодарен за это Антоновой и Музею»[623].

Каменский не делает секрета из того, что мечтал бы стать директором Пушкинского — обладая для этого необходимыми компетенциями и опытом: профильное образование, работа в Институте искусствознания, директорство в аукционном доме «Альфа-арт», унаследованный от отца символический капитал, наконец, связи в медиа, банковском и аукционном бизнесе.

В 1998-м в его жизни начался новый этап: ИА, вознамерившись «кроме выставок и науки, наполнить консервативные музейные своды ритмами современной жизни», предложила ему стать своим заместителем по развитию. Зная, что он в тот момент работал замгендиректора ИД «Коммерсант» — и сильно терял в деньгах, ИА, «поднявшись из-за стола, положила руки на спинку своего кресла: "Миша, мне уже пора задумываться о будущем. Я хочу вам сказать — прямо сейчас, чтоб вы понимали, — что если вы в качестве моего заместителя по развитию оправдаете ожидания, то это кресло может стать вашим».

Не было ли это предложение шуточным или намеренно «театральным»? «Нет. Она не шутила, сказанное было произнесено без притворства и наигранности. То были слова, сказанные выдающимся директором выдающегося советского музея, теряющего контакт с реальностью нового мира».

Ни с кем из ее заместителей и лжепреемников отношения ИА не складывались драматичнее, чем с Михаилом Александровичем Каменским; и из всех людей, с которыми разговаривал автор этой книги, именно он производит впечатление наиболее травмированного опытом общения с главной героиней. И если уж мы упомянули «Наследников», то продлившееся несколько лет «партнерство» этих двоих настолько напоминает сюжет сериала, что начинает казаться, будто именно они с ИА были прототипами Кенделла и Логана Роя соответственно.

И хотя мы можем реконструировать происходившее только по свидетельствам одной из сторон[624], эта история заслуживает чуть более подробного изложения.

На протяжении четырех-пяти лет тесного сотрудничества отношения этих двоих претерпевали удивительные метаморфозы. «Первый год она меня поддерживала, ободряла, продвигала всячески. Брала с собой на театральные премьеры: так, по-товарищески». Они часто и подолгу разговаривали, и их коллеги упоминают о том, что Каменский действовал на ИА скорее благотворно, она умеряла свой гнев, у нее реже случались «ее приступы экстатической ярости» — и после его визитов заходить в ее кабинет было чуть менее рискованно, чем обычно.

Меж тем, припоминая сцену с предложенным ему директорским креслом, М. Каменский не мог не отметить, что, часто уезжая в командировки, ИА ни разу не назначала его временным местоблюстителем в Музее: «Через некоторое время стало понятно, что ИА боялась создать у окружающих впечатление, что я, даже чисто технически, могу исполнять ее обязанности».

Первоначально он воспринимал эту линию поведения как мудрую и продуманную систему административного закаливания.

«Прошло чуть больше года, и я стал объектом ее несправедливых и беспричинных нападок. Относясь к ней с глубоким почтением, я старался Антоновой не перечить, не спорить с руководителем, который меня в два раза старше, тем более в присутствии сотрудников, для которых она была царь, бог и воинский начальник».

Большинство сотрудников Музея — с которыми Каменский методично выстраивал перспективные отношения на горизонтальном уровне и пользовался их неизменным расположением, — судя по их репликам, раньше него догадались, что ИА водит его за нос, — и, скорее всего, понимали, что рано или поздно его постигнет та же участь, что и других заместителей-фаворитов.

В принципе явно не страдающий от дефицита самоиронии, Каменский тем не менее не слишком скрывает, что эти глубоко абьюзивные отношения не закончились и после его ухода из Музея в 2002-м: он по-прежнему испытывает к ИА сложную смесь любви, ненависти, обиды, уважения и разочарования. «Когда она умерла, и на панихиде, и на кладбище очень многие люди не могли сдержать рыданий. И я в том числе. Хотя вообще, в своей жизни, я не так уж много и плакал. Но вот я рыдал. А потом пытался объяснить себе природу этих слез. Ведь ее роль суровой матери оказалась надумана. Она не была для нас матерью. Потому что ничего "материнского" в ее отношении к любившим и верно служившим ей и Музею сотрудникам, в том числе совсем молодым или значительно моложе ее, не было. Ушел деспот. Диктатор. Ушел очень жестокий человек. ИА настолько была в игре — властной игре, что не задумывалась о судьбах отдельного человека — вообще. За редчайшим исключением — когда дело касалось каких-то инвалидных ситуаций, тяжелых болезней; тогда, очень избирательно, она могла проявить сочувствие, какую-то человечность…»

«Аня Чудецкая рассказывала мне, что как-то раз в качестве председателя профсоюзной организации пришла к Антоновой, чтобы замолвить слово за одну из смотрительниц. Она была пожилая, эта смотрительница, и проработала в Музее на этой должности несколько лет. Она была единственной проработавшей в ГМИИ больше Антоновой. В связи с необходимостью сокращений директор решила ее уволить. Не помню сейчас деталей, но этой женщине для того, чтобы получить пенсию, не хватало двух месяцев. И она обратилась к Чудецкой с просьбой о помощи. Аня, как председатель профкома, изложила просьбу Антоновой, зайдя к ней под конец рабочего дня. Та категорически отказала и, позвякивая ключами, подошла к двери. "Но можно же проявить гуманизм и сочувствие!" — сказала Аня. "Вам ли говорить мне о гуманизме и сочувствии!" — воскликнула Антонова и, вытолкнув Аню из кабинета, захлопнула дверь»[625].

Но ведь она выглядела — на экране, во всяком случае, — крайне любезной и явно умела по крайней мере имитировать социальное обаяние? «Она профессионально входила в излюбленный сценический образ патриарха, преисполненного мудростью деятеля культуры, подхватившего знамя из рук Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Но мало кто, кроме людей, знавших ее хорошо, был в состоянии разглядеть удава за утонченным аристократическим обаянием, которым наполнены фотографии этой умнейшей и волевой императрицы. Удав должен обаять жертву — чтоб потом заглотить, а иначе неинтересно, жертва может встряхнуться, сбросить чары, убежать, ускакать. Мне повезло, я успел отскочить». Именно М. Каменскому — из всех, кого довелось проинтервьюировать автору, — удалось создать наиболее многомерную — и наиболее шокирующую — версию психологического портрета ИА; и даже если это мнение чрезмерно субъективно, мы все же можем реконструировать по нему и ощущения других коллег ИА — много лет состоявших «в симбиозе с этой мощной злой волшебницей». «Я думаю, что многие, сами не осознавая того, верили и ждали, что Ирина Александровна под конец своего невероятного жизненного пути, осознав себя на краю, на последней ступени, после которой дорога уходит в вечность, — трезво оценит и осознает себя не только значимой частью государственной машины, которую похоронят под залпы кремлевской роты. Мы ждали от нее трезвой и мудрой оценки соотношения сотворенного ею добра и зла, естественного человеческого желания покаяться и быть прощенной. Желания, чтобы в ней увидели женщину-мать, старуху. Не только победительницу и триумфатора, но и трагического персонажа нашей истории. Желания, чтобы ее кто-то обнял, поцеловал, погладил по седой голове. Чтобы она ощутила себя в кругу не подчиненных, а близких людей. Ведь она без них не смогла бы жить, выкачивая энергию из всех вместе и каждого по отдельности, а если кто-то выпадал, то немедленно подбирала кого-то другого. Многие ждали этого, были готовы поддержать ее своим теплом. Я говорю и про себя тоже. Мы от нее ждали, и нам это было бы очень важно: чтобы она предстала не в знакомой роли жестокой повелительницы, держащей в руках стальной холодный кинжал. И если б она это сделала, то многие, не все, конечно, но многие, простили бы ей те горести, которые она принесла за десятилетия строительства памятника самой себе. Думаю, именно это могло бы возвеличить ее невероятно. Но она этого — не сделала! И многие, прощаясь с ней на Новодевичьем у стены колумбария, под залпы почетного караула, плакали в том числе и от досады — от того, что она не покаялась, не сделала того, что, с нашей точки зрения, сделать была должна. Она просто ушла — села в свою ступу и торжественно улетела. В той же роли и в том же статусе, в котором проработала все эти годы»[626].