Карл Брюллов

Сон молодой девушки перед рассветом, между тем как за окном пастух трубит в рожок. 1830/1833

Картон, акварель, лак. 19,7 × 25,2 см

ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва

Тонкий-тонкий, брызжущий жизнью акварельный рисунок Карла Брюллова — одна из неочевидных жемчужин Пушкинского: идиллический образ счастливой юности, наполненной грезами о будущем, — под сенью добросердечных родителей и эгидой сверхъестественно прекрасной феи. Парящая под потолком помещения полуобнаженной, в одном накинутом газовом покрывале и венке из роз, та осыпает лепестками и бутонами нижние этажи многофигурной композиции. Спящая юница такая млечно-белая, пейзаж за окном такой пронзительно итальянский, звук свирельки в руках прикорнувшего на завалинке пастушка настолько нежный, а сама вещь настолько приторна, что выглядела бы почти автопародией — если бы…

Если бы в залитой патокой иконке не обнаруживалось что-то не то, нечто лишнее; между потерявшей вес феей и пока еще подчиняющейся законам тяготения юницей обретается не только пара родителей, но и некое третье прильнувшее к ним белокурое существо: ангел, некогда принесший благую весть о скором рождении дочери? Вряд ли: с чего бы отец стал так ласково приобнимать официальное лицо. Скорее уж, блондинка выглядит как сестра брюнетки на ложе — возможно, сводная.

Сулящие грядущую земную славу розовые лепестки и бутоны, разбрасываемые феей, вот-вот достигнут чела безмятежно спящей главной героини — и, открыв глаза, ей, похоже, придется ответить себе на вопрос, почему родители пригрели у себя на груди не ее, а кого-то еще, — и почему этот кто-то вклинился между ней и счастливым будущим.

Отравленный венок. Ядовитые розы. Мнимая идиллия.

Rosebud.

⁂

Первые годы своей жизни ИА провела странным образом в «Дрездене» — в здании гостиницы с таким названием; она располагалась там, где сейчас ресторан «Арагви»: с окнами на Тверскую (Скобелевскую, Советскую) площадь, на монумент Советской Конституции, — «в большой комнате, где был отделен уголок для кухоньки, жили я и мама»[223]. Судя по тому, что в детский сад ИА не ходила, у нее была няня; «папа к тому времени нас бросил — кажется, во второй раз. Мы долго, года четыре, жили без папы, тогда я была еще совсем маленькая».

Загадочная фигура отца, несомненно[224], осеняла собой жизнь ИА — так на пикассовской «Девочке на шаре» присутствие атлета с геометрически квадратной спиной дает дополнительную устойчивость миниатюрной героине.

Чтобы понять, в широком смысле, происхождение ИА — не только «генетику»[225], но в первую очередь тот очень значительный символический капитал, который она получила по наследству, — весьма полезно представлять себе, кем были ее родители, и если в матери ИА мало загадочного («умнейший человек, дореволюционной формации»[226]; за исключением своего впечатляющего долголетия, она вполне вписывается в шаблонные представления о среднестатистической советской женщине ее круга), то фигура отца заставляет зрителя прищуриться; его биография, даже судя по скудному документальному материалу, уж никак не менее замечательна, чем у его дочери.

«Суровый», «строгий», «собранный», «молчаливый», отец ИА был то, что называется «непростой человек», про которого еще в 1960-е в Музее ходили слухи, будто он «мог ногой в кабинет Ленина дверь открывать»; появившийся в «Известиях» прочувствованный некролог[227], подписанный среди прочих М. Фофановой — той самой, с квартиры которой Ленин в октябрьскую ночь 1917-го отправился с подвязанными зубами в Смольный, — и М. Сулимовой — той самой, в квартире у которой Ленин скрывался в июле 1917-го, — укрепили знатоков генеалогии в их мнении о корнях могущества директора. В любом случае биография отца ИА — пресловутая «подводная часть айсберга», к которой следует отнестись с должной серьезностью.

ИА, чаще прочего упоминавшая о том, что ее отец работал электромонтером[228] на кораблях в Кронштадте, затем директорствовал на заводе, а потом трудился в стекольной промышленности, знала об отце гораздо больше — и даже в весьма поздние годы продолжала интересоваться деталями его биографии; она приезжала на Обуховский, расспрашивала о нем сотрудников заводского музея и даже «говорила, что хочет написать книгу о своем отце» (неудивительно).

«Потомственный рабочий» и «профессиональный революционер», Александр Александрович Антонов (далее — ААА) родился 6 декабря 1891 года в Петербурге, в семье перебравшихся в столицу из Смоленской губернии ткачей Торнтоновской фабрики: самой, наверное, крупной и самой передовой в России; к ее рабочим — то есть соответственно к деду и бабке ИА — обращается первая (1895) сохранившаяся листовка Ленина, тогда члена «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», — с призывом бастовать и дать «дружный отпор хозяйской прижимке». ИА утверждает, что тот ее дед «несколько раз приезжал в Москву из Ленинграда; ‹…› такой крестьянский типаж, с окладистой бородой»[229].

Примерно году в 1902–1903-м, очень рано, ААА — «в связи с увольнением отца и матери с фабрики и их долгой безработицей»[230] (видимо, опять отпор прижимке) — бросает школу и поступает на механический завод «Вестингауз» электромонтером[231]. В 1905-м он вступает в протопрофсоюз — Союз металлистов; там он и попадает в «революционное движение»[232] и, по свидетельству ИА, уже в 1906-м[233] вступает в партию. В мае 1906 года он — таким очень мало кто может похвастаться — присутствует на историческом митинге в Народном доме Паниной, где Ленин впервые выступил публично под фамилией Карпов. В 1908-м поступает в Смоленскую вечерне-воскресную школу для рабочих — где лет за десять до этого преподавала Крупская — и оканчивает ее в 1912-м.

В 1912-м ААА призвали в армию, но из-за некоей приключившейся год спустя травмы он демобилизован и, очень кстати перед войной, освобожден от воинской службы. Теперь он поступает электромонтером на петроградский Обуховский завод: крупнейшее в России оружейное предприятие. ИА упоминает, что ее отец работал «на кораблях в Кронштадте»; важнее, однако, для его дальнейшей карьеры, что его деятельность каким-то образом связана с производством оптических приборов.

Там же и тогда же он официально[234], уже с партбилетом (№ 1870138) вступает в РСДРП, именно к большевикам; входит, от Невского района, в городской комитет партии, ведет работу в больничной кассе и кооперативе завода, выступает на митингах и собраниях, печатает на гектографе листовки[235].

С февраля 1917-го для ААА наступают его золотые дни. Его избирают депутатом от большевиков в Невскую районную и в городскую думу. Он один из организаторов майского митинга на Обуховском — где выступил Ленин, и именно ААА встречал его и сопровождал на заводе (годы спустя такого рода детали, свидетельствующие о подлинной причастности к узкому кругу «старых большевиков», окажутся решающими во многих ситуациях). В конце августа он становится депутатом Петросовета (которым руководил Троцкий), председателем Обуховского районного совета и президиума Невского райкома, входит в состав Петербургского комитета РСДРП; это верхушка, боевая элита растущей в тот момент как на дрожжах большевистской партии. В момент Корниловского мятежа ААА организовывал «боевую дружину» Обуховского района и Красную гвардию; эти навыки придутся ему очень кстати через несколько недель — в момент собственно Октябрьской революции, в практической подготовке которой он участвовал непосредственно: «От имени обуховцев Антонов заверил 15 октября Петербургский комитет большевиков: "Завод безусловно выступит по призыву Петроградского Совета"»[236].

За четыре дня до непосредственно Journée назначенный «военкой» (Петроградским Военно-революционным комитетом) Троцкого — Подвойского — Антонова-Овсеенко комиссаром Обуховского завода (чтобы взять под контроль отпуск оружия с завода — по сути, главного арсенала города; особенно важны были артиллерийские орудия), он 24 и 25 октября оказывается в Смольном — а еще через несколько дней, представляя в новой стране новую власть, сам отправляет на фронт пушки, пулеметы и патроны[237].

Директором крупнейшего завода в стране ААА становится в несколько этапов. Сначала он «председатель комиссии рабочего контроля» — от Совета рабочих депутатов завода; но пока там еще есть начальник завода В. В. Чорбо. Постепенно ААА оттирает его от власти; с конца ноября он уже «председатель коллегии по управлению Обуховским заводом». Проблема в том, что в конце декабря 1917-го, после издания декрета «Об аннулировании военных заказов», завод, лишившийся подрядов, остановился, а еще через месяц все 12 000 рабочих получили расчет. Однако через 2,5 месяца правительство, только что переехавшее в Москву и заключившее Брестский мир, поручает демилитаризовать предприятие — и перейти на производство тракторов (туда прислали трактор Holt; чертежей не было, поэтому пришлось разобрать его и копировать детали) и ремонт паровозов. Снова наняли 4000 человек — и вот тут уже старого начальника завода отстраняют, а председателем Комиссии по Управлению — то есть уже, по сути, директором — становится большевик ААА.

Самым сложным для него, надо полагать, было лето 1918-го — когда в момент убийства Володарского большевистская власть висела на волоске и переход на сторону контрреволюции такого крупного предприятия мог направить историю страны в другое русло; нужно было запрещать митинги против правительства, не позволять рабочим, которым авторы листовок предлагали поддерживать Учредительное и топить большевиков в Неве, увлечься агитацией эсеров. Это был в высшей степени боевой опыт по-настоящему кризисного управления — со взятием заложников и привлечением для поддержки матросов с кронштадских судов[238]; опыт, по сути, локальной гражданской войны в городе.

Отец ИА проработает в должности «первого красного директора» больше года — с марта 1918-го по апрель 1919-го; именно при нем, в конце июня 1918-го, Обуховский будет национализирован и перейдет в ведение Наркомата по морским делам; таким образом, прямым начальством Антонова стал Троцкий, и вот эти контакты двадцать лет спустя могли быть интерпретированы уже не в его пользу.

С 1919-го Александр Александрович Антонов откомандирован воевать на южный фронт. Известно, что он был — это лишь одна из его должностей — военкомом арт-инжснабжения 14-й армии. Именно там, на войне, в Харькове, ААА знакомится с будущей матерью ИА — 19-летней Идой Михайловной Хейфец, работавшей секретарем.

В 1921-м, после официальной демобилизации, петербуржец ААА и харьковчанка Ида Михайловна Хейфец переехали в Москву (где в марте 1922-го в больнице им. Лепехина у Покровских ворот родилась ИА) — и там ААА работает на заметных советских, партийных, профсоюзных и хозяйственных должностях. В справочнике «Москва–1927» он фигурирует среди прочего как председатель правления гостреста «Гусь-Хрустальный комбинат» (куда входят текстильные, стекольные и хрустальные фабрики и заводы во Владимирской, Рязанской и Московской губерниях — всего 12 000 человек).

В 1928-м, когда ИА было лет шесть-семь, отец снова вернулся к ее матери — и они переехали в Златоустинский (Комсомольский) переулок, между Лубянкой и Китай-городом.

В 1929-м[239], когда трест ликвидировали, ААА перешел на работу в ВСНХ РСФСР в качестве директора Металлодиректората и уже с этой должности был направлен партией на работу в Берлин.

В этом контексте берлинская должность отца ИА — бывшего директора Обуховского завода (который в какой-то момент — чтобы не было иллюзий, что именно там производилось, — назывался «Петроградский Орудийный Оптический и Сталелитейный завод»), ныне зарабатывающего на жизнь «среди прочего продажей наших фильмов за рубеж»[240] (и затем пишущего в анкете, что по направлению партии работал «в Торгпредстве СССР в Германии — директором по импорту»), — вызывает определенные «подозрения», особенно притом что примерно половина объема мемуаров ИА о жизни в Германии — ее уверения в том, что она имеет крайне слабое представление о подлинной сути работы своего отца; по правде сказать, все это наводит на мысли не только об импорт-экспортных операциях, но и непосредственно о военно-промышленном шпионаже (во всяком случае, сотрудники Пушкинского, склонные к конспирологии, еще в 1970–1980-е пытались интерпретировать скелеты в семейном шкафу своего директора среди прочего и таким образом). Строчка в автобиографии «1930–1933 — Завфотокиноотделом в Торгпредстве» (хорошо коррелирующая с воспоминаниями ИА о том, как ее отец «обсуждал покупку французами фильма Эйзенштейна "Броненосец Потемкин"») предположительно означает: а) он как раз занимался освоением средств, полученных от продажи выбитого из крестьян зерна, — договариваясь о приобретении за валюту техники для, в широком смысле, индустриализации; б) его интересовала военная оптика — для судов, артиллерии, самолетов, танков и т. п.; в) это была деятельность, в которой переплетались военное и культурное сотрудничество, шпионаж, пропаганда и контрпропаганда. Судя по часто меняющимся адресам отправителя открыток — от Лондона до Кракова, от Парижа до Праги, — Берлин для отца ИА был лишь гнездом: он постоянно находился в командировках, перемещаясь по Западной и Центральной Европе: там три-четыре дня, здесь неделя. «Но никаких подробностей о его работе в Германии, чем он там занимался, я не знаю»; для тех, кто подсчитывал, что у ИА было тридцать лет, чтобы порасспрашивать отца, это звучало практически как признание в том, что она — дочь разведчика[241].

После отзыва из Берлина его назначают замначальника главного управления стекольно-фарфоровой промышленности Наркомата легкой промышленности СССР. В качестве руководителя Комиссии по изучению механизации производства стекольных изделий и закупке оборудования он едет в командировку в Англию, а в сентябре 1934-го — в Америку, которая недавно признала СССР: повод для разного рода «обменов». Заданием отца, уверяет ИА, было привезти «технологию производства простого стекла, так как в стране не хватало даже стаканов, и комнаты были завалены папками с чертежами машин, которые изготавливают простое стекло. Вообще, наш дом всегда был переполнен стеклом»[242][243]. С 1935-го ААА — директор Государственного экспериментального института стекла. Судя по имеющейся в архиве ссылке на «Рационализаторское предложение т. Антонова А. А., Метод изготовления зеркал путем покрытия их сернистым свинцом взамен серебра», он занимался не только административной, но и инженерно-научной деятельностью.

Короткий арест, по косвенным свидетельствам, произошедший в самом конце 1937-го[244], никак не отразился на радарах, но карьеру перечеркнул. Следующее появление ААА в доступных документах датируется январем 1938-го. В анкетах он писал: «…никаких колебаний по партийной линии не было, в оппозициях не участвовал, партвзысканий не имею». Возможно, ему повезло попасть в промежуток между волнами террора — в пользу этого предположения играет постановление как раз январского пленума ЦК «Об ошибках парторганизаций…»

Факт тот, что с 8 января 1938-го он больше не директор — его назначают начальником отдела капитального строительства Главстекло Наркомата легкой промышленности СССР, и уже в этой должности он проработает до пенсии.

Видимо, почти сразу после начала войны ААА оказывается в армии; уже осенью 1941-го, во всяком случае, когда ИА с матерью пытаются эвакуироваться, его нет в Москве — «призвали»: «Он был уже немолодым человеком — за пятьдесят, и он служил в интендантских войсках. Я знаю, что его командировали с фронта в Сибирь, он привозил эшелоны какого-то оборудования»[245].

Любопытно, что, согласно рассказам ИА, когда летом 1945-го она сообщила отцу о планирующейся командировке в Дрезден, тот ответил, что «тоже едет в Дрезден, его снова командируют». Вряд ли, однако, его там интересовали Вермеер — или даже технология изготовления бокалов для вермееровских «девушек»: скорее, Дрезден в данном случае подразумевает цейссовскую фабрику оптики — оборудование с которой в качестве репараций вывозили в подмосковный Красногорск; «снова» подразумевает, что поездка не первая — и, видимо, ААА понимал обстановку на месте, так что слух, будто это он, узнав о предстоящей командировке дочери, подключил свои связи, чтобы помешать ее участию в слишком опасной миссии, выглядит вполне правдоподобно.

История отца после войны в изложении ИА[246]: демобилизовавшись, он продолжил работу в Министерстве легкой промышленности, «с Косыгиным»; речь идет, видимо, о конце 1940-х — начале 1950-х; так что председатель Совета Министров Косыгин, получивший в 1974 году письмо от директора ГМИИ с просьбой помочь с ремонтом здания, понимал, надо полагать, чья она дочь.

В известинском некрологе упоминается, что на пенсию ААА вышел в 1956-м — в статусе «персонального пенсионера» (а в одном из документов мы находим размер пенсии: 400 рублей, как и оклад директора Пушкинского); именно в эти годы он написал компактные шаблонные мемуары о своем героическом комиссарском прошлом («24 октября. Почти весь день я в Смольном. Кто-то кричит от телефона: "Юнкера захватили типографию "Рабочего пути"!"») — и время от времени выступал на разного рода публичных мероприятиях с устными повестями о встречах с Лениным.

Если политическая биография отца могла вызывать у его дочери исключительно гордость, то его личная жизнь — судя и по словам людей, с которыми ИА считала возможным делиться своими воспоминаниями, и по ее мемуарам — была для нее постоянным источником невроза.

Манера отца то жить вместе с матерью ИА, то уходить от нее[247] привела к тому, что они так и не расписались — не то что в 1920-е, но и позже; до этого дошло лишь в 1960-е. Во второй половине 1920-х у ААА появились вторая семья и вторая дочь, Галина[248]. «Мама очень много плакала, и я ей очень сочувствовала».

Несмотря на теплые воспоминания, относящиеся, видимо, к периоду, когда семья только вернулась из Германии — как отец таскал ее в директорскую ложу Большого театра, а она засыпала у него на коленях, и он на руках нес ее домой, — ИА, задним числом, явно не испытывала особых иллюзий относительно характера своих отношений с отцом. «Отношения у нас были безо всякого сентимента. Папа был, в отличие от мамы, человек очень суровый, строгий. Он был молчалив, никогда не ругался, я от него не слышала ни одного бранного слова, он ни разу не повысил голоса ни на маму, ни на меня — мама покрикивала, а папа нет; он был собранный. Он относился ко мне вроде бы нормально, но я безумно боялась его суровости, его молчаливости, отсутствия ласковых слов. Я никогда не слышала от него "Ирочка, девочка моя", — у него не было этих слов совсем, эти слова я слышала от мамы»[249].

В 1948-м — когда отец в очередной раз уходил-возвращался — она сама, уже на тот момент замужняя, попыталась прогнать его: «Папа, уходил бы ты от нас совсем! Мама так мучается. Уходи совсем!»[250]

Трудно сказать, что доставляло ИА бо́льшие страдания: природная суровость отцовского характера или присутствие сводной сестры; если верить ИА, он больше любил именно ту, другую, и, в сравнении с ней, она чувствовала себя несчастной, нелюбимой, «недолюбленной»; ей приходилось постоянно соревноваться с сестрой за его внимание[251]. «Иногда я видела, как он ласково смотрел на Галю, он, может быть, ее жалел. Он был хороший человек, мой отец, но от него не шла доброта»[252].

Так или иначе, до самой его кончины у ИА с отцом сохранялась тесная эмоциональная связь; подтверждение тому — новогодний эпизод 1965-го, когда, оставив (с его согласия) отца, попавшего в больницу с сердечным приступом, она сидела вместе с сыном на представлении в цирке в Ленинграде, «было очень интересно, клоуны, акробаты, тигры, и вдруг я начала безудержно плакать, я захлебывалась от слез, просто наваждение какое-то, и Боря недоуменно на меня посмотрел и спросил: "Мама, а чего ты плачешь?" Я сказала: "Я не знаю, может быть, я устала". Потом вернулись в гостиницу, и тут раздался звонок. Это звонил муж, и он сказал: "Знаешь, Ира, возвращайся в Москву". Я только спросила: "Что-нибудь с папой?" — и он ответил односложно: "Да"»[253].