Ему не нужно было спрашивать, через какую дверь вывели моего отца.

Их было несколько, облупившихся и грязных, но только у одной был свободный проход к основанию, что выдавало её регулярное использование. Дверь, насколько я мог судить, была стальной, с панелью размером с лицо на уровне головы.

«Мне кажется, я подхожу для этого лучше, не так ли?» — пробормотал он.

Не споря, я отступил к краю мусорного контейнера, чтобы его не было видно из дверного проёма, но всего в паре метров. Я держал пистолет плашмя у ноги, где его очертания не были видны с улицы, а указательный палец на спусковом крючке находился рядом с защитой.

За четыре-пять шагов, которые потребовались Шону, чтобы добраться до двери, его поведение изменилось. Внезапно его плечи стали чуть сгорблены, а походка стала слегка шаркающей. Он был крупным парнем, обычно двигавшимся с лёгкостью и смертоносной ловкостью, но сейчас, с небрежно распущенным воротником и галстуком, выглядел просто неуклюже.

Если бы Паркер видел его сейчас, он бы откусил Биллу вторую руку, вместо того чтобы предложить Шону партнёрство. Кстати, если бы он действительно видел нас сейчас, нас бы, наверное, обоих уволили.

Шон полез в карман пиджака и вытащил изрядную пачку сложенных купюр. Он достал очки Wayfarer, аккуратно вынул линзы, завернул платок в платок и спрятал его, а затем надел пустую оправу. Не идеально, но пока достаточно убедительно. В целом, он производил впечатление занудного офисного зануды, от которого бежишь от кулера. Он обернулся, увидел выражение моего лица и подмигнул.

Затем он ударил по стали, и после долгой паузы я услышал, как решетка панели отодвинулась.

«Да?» — мужской голос, глубокий и грубый, умудрялся вложить в этот единственный хриплый слог целую кучу враждебного подозрения.

«О, э-э, да, привет», — сказал Шон с акцентом, типичным для нью-йоркского яппи. Он позволил очкам немного сползти на нос, а теперь осторожно поправил их рукой, в которой сжимал деньги, словно нервничал. Этот изящный, взвешенный жест не мог не привлечь внимание мужчины к сложенным купюрам.

«Мне сказали, что я могу, э-э, возможно, встретить здесь кого-нибудь», — продолжил Шон. Он кашлянул, а затем неловко рассмеялся, поскольку человек за дверью не сразу ответил. «Э-э, я не туда попал? Только я…»

—”

«Кто тебя послал?» — спросил швейцар.

«О, э-э, ну, я его не так уж хорошо знаю. Парень, которого зовут Гарри. В офисе». Шон снова помахал деньгами, неопределённо ткнув большим пальцем через плечо, чтобы указать куда угодно, от Уолл-стрит до Гонолулу. «Ну, он на самом деле не работает со мной, понимаешь? Ха-ха. Нет, зато постоянно заходит. Доставка. Гарри сказал, что это то самое место». Он наклонился ближе, понизил голос и смахнул с него ухмылку. «Говорили, что здешние девушки, ну, знаешь, довольно либеральны » .

Последовала ещё одна долгая пауза, а затем панель с грохотом захлопнулась. На мгновение мне показалось, что его выступление — каким бы откровенно пошлым оно ни было —

Не сработало. Потом мы услышали, как засовы отодвинулись.

Я тут же выскочил из-за мусорного контейнера, держа «Кел-Тек» в правой руке, поддерживая его левой. Деньги исчезли, а Шон выхватил пистолет, хотя я не видел, как он потянулся за ним. Как только дверь начала открываться и стало ясно, что дополнительной цепи нет, мы оба ударили по ней. Сильно. Я порадовался защитной накладке на плече кожаной куртки.

Я почувствовал, как тяжёлая стальная дверь ударилась о тело. Один толчок, когда он отскочил назад, затем ещё один, когда он отскочил от внутренней стены и рухнул обратно, чтобы дать отпор. Дверь выиграла оба раунда.

Мы прорвались через проем и увидели огромного человека, который с трудом пытался подняться, но его ноги оказались зажаты щелью открытой двери.

Он был не столько высоким, сколько невероятно широким, в запачканной футболке, натянутой до предела на его выпирающем животе. Его телосложение, возможно, и было полезным, когда он стоял прямо, но, барахтаясь на земле, он подвергался серьёзной опасности, так как активисты «Гринпис» пытались сбросить его обратно в море.

Тем не менее, он рефлекторно попытался схватить нас. Это была отважная попытка, но он потерял координацию. Всё, что он мог сделать, – это вяло цепляться за воздух, пока мы проходили мимо. Шон просто переложил пистолет в левую руку и с почти небрежной силой ударил кулаком по открытому виску мужчины. Удар по черепу Голиафа, когда он…

Отскочил от кирпичной кладки позади него, и я вздрогнул. Когда он упал во второй раз, он уже был без сознания.

Мы замерли в напряжении, но, похоже, никто не слышал, как быстро разгромили привратника. По крайней мере, никто из тех, кто удосужился прийти и посмотреть.

Я медленно выпрямилась, когда Шон переступил через потерявшего сознание мужчину и снова захлопнул стальную наружную дверь.

«Гарри ?» — спросил я, стараясь говорить не громче шёпота. «Кто, чёрт возьми, такой Гарри?»

Он пожал плечами. «О, всегда есть Гарри».

Внутри, небольшой, пустой вестибюль был лишь немногим менее унылым, чем предполагал внешний вид здания. У швейцара была небольшая ниша сбоку, где стояли складной карточный столик и стул, из которого вытекала набивка. На столе лежали пустые пивные бутылки, несколько мятых обёрток от бургеров «Уайт Касл», залитых кетчупом, и крошечный переносной телевизор, настроенный на один из спортивных каналов. Это рассказало мне всё, что нужно было знать о жизни и планах Голиафа.

Из зала вела только одна дверь, и мы воспользовались ею, быстро пройдя через узкий проем и рассредоточившись по другой стороне.

Следующая комната была больше и пуста. Здесь, по крайней мере, была предпринята попытка украсить интерьер: на стенах висела пара выцветших гравюр…

Иллюстрации из Камасутры. Позы выглядели анатомически невозможными, но уж никак не забавными.

В углу стоял встроенный диван. Он был обит розовым велюром и сохранил свой первоначальный неприятный оттенок благодаря прозрачному пластиковому чехлу, который его защищал – от чего именно, я с содроганием представлял. Освещение было приглушенным, в тщетной попытке создать соблазнительный вид. Единственная лампочка светила сквозь перевернутый тёмно-красный абажур. Тусклый линолеум под ногами издавал тихие чавкающие звуки, когда мы проходили по нему.

Дальняя стена была прикрыта тонкой занавеской, которая внезапно отодвинулась. Мы с Шоном мгновенно среагировали, схватившись за оружие. Из комнаты вышла азиатка с длинными прямыми светлыми волосами, в бледно-розовом пеньюаре. Она на секунду замерла, увидев нас, а потом начала кричать.

Я был ближе всех. Я догнал её одним широким шагом и, следуя примеру Шона, ударил её поднятым локтем под челюсть, целя в уязвимое место рядом с подбородком. Эффект от удара усилился тем, что она держала рот открытым, когда я его наносил.

Её зубы щёлкнули, глаза закатились, и она упала, настолько неловко, что мне не пришлось проверять, притворяется ли она. Она рассталась со светлым париком, обнажив под ним короткие чёрные волосы, плохо подстриженные. Вблизи она была не так молода, как должна была быть, и не так стара, как стала.

Я обернулась и увидела, что Шон наблюдает за мной.

«Что?» — спросил я. «Как думаешь, фраза «Гарри послал меня» сработала бы на неё?»

«Может, и нет», — согласился он, — «но давайте попробуем оставить следующего достаточно бодрствующим, чтобы он мог ответить на вопросы, хорошо? Например, где твой отец?»

Я отвернулась, не ответив. Как только мы вошли, я боролась с подспудной паникой. Мой отец, может быть, и был человеком разного склада, но неразборчивым – точно нет, а привередливость – последнее, что можно было бы проявить в таком месте. Конечно, если бы он действительно хотел воспользоваться услугами проститутки, он бы выбрал место поприличнее. Хотя бы из соображений гигиены.

Он мёртв. Боже мой, он должен быть мёртв.

Покачав головой, я не смог прогнать эту гнусную мысль. Я сжал пальцы на рукоятке запрещённого оружия. Если с моим отцом что-то случилось , я поклялся, что найду людей в «Линкольне» и буду смотреть, как падают их тела.

Единственное, что меня беспокоило, — это то, что это будет не в первый раз.

«Давайте выясним, хорошо?»

Бордель располагался на пяти узких этажах, ответвлявшихся от затхлой центральной лестницы. На каждом этаже вдоль тонкой перегородки располагались ряды дверей, ведущих в крошечные, неосвещенные кабинки. Мы с Шоном обыскали здание с нуля.

Почти все обитатели были женщинами, и в основном одинокими. Большинство рабочих выглядели азиатами — возможно, кореянками или вьетнамками. Девушки, похоже, жили в комнатах, где работали, спрятав свои немногочисленные пожитки за занавеской или в хлипком фанерном шкафу.

В этом месте был свой особый запах. Застарелый, перегретый кулинарный жир смешивался с затхлым потом и другими, более землистыми запахами, которые не могли скрыть фальшивая свежесть дешёвого освежителя для белья и лёгкий аромат ещё более дешёвых духов.

И отчаяние. Единственные замки, с которыми мы столкнулись, были снаружи, что, вероятно, и объясняло запуганное отсутствие реакции на наше появление. Если кто-то из девушек и говорил по-английски, то не придавал этому большого значения, но, полагаю, вряд ли им платили – в каком-либо смысле – за их блестящие навыки общения.

На четвёртом этаже мы выбили замок изнутри двери и обнаружили женщину старше остальных, что было заметно даже в полумраке. Её просторное жильё говорило скорее о среднем звене руководства, чем о рабочих.

Мы застали ее склонившейся над старой квадратной раковиной в углу комнаты, и она выпрямилась, выругавшись в чисто бруклинском стиле.

Её статная фигура, но самой поразительной её чертой была пара массивных грудей, которые, по крайней мере, на мой циничный взгляд, были настолько явно искусственными, что на них, вероятно, стоял штамп «Годен до». Её платье было безвкусным, и его даже нельзя было оправдать дешевизной.

Совсем недавно кто-то сильно ударил её по левой стороне лица, и она пыталась смягчить последствия, прижимая к нему холодную мокрую тряпку. При виде нас она смертельно побледнела, но не отступила и медленно опустила тряпку.

«Кто ты, чёрт возьми, такой?» — потребовала она. Её взгляд пару раз метнулся к двери позади нас, ожидая вмешательства Голиафа. Не дождавшись его, она снова оглядела нас и нахмурилась. Её тон немного изменился. «Чего тебе надо?»

«Англичанин», — коротко ответил я. — «Пришёл сюда примерно полчаса назад.

Где он?"

Она услышала мой акцент, и её лицо приняло расчётливое выражение, но она не пыталась нас обманывать. Судя по синякам, она уже сегодня пробовала этот трюк, и он ей не удался.

«Наверху», — сказала она. Страх, невольно прозвучавший в её голосе, сжал мне живот, сжал грудь, когда я начал двигаться. «Эй, у меня ничего не было…»

«Прекрати», — сказал Шон.

Он шёл прямо за мной, когда я поднимался по лестнице на последний этаж, перепрыгивая через две ступеньки, и рядом со мной, когда мы пробирались в каждую из маленьких комнат наверху, застеленных циновками. Он молчал, и я не уверен, что услышал бы его сквозь гул в моей голове, даже если бы и услышал.

Это была последняя комната. Как всегда. Мы ударили по двери с такой силой, что хлипкая ДВП вылетела из рамы и пьяно покачнулась.

шарнир перед падением на пол.

Внутри мы обнаружили отца, стоявшего посередине под пыльной лампочкой. Он был без пиджака, пуговицы рубашки были наполовину расстёгнуты, открывая бледную безволосую грудь, и как раз вытаскивал галстук из-под воротника.

Или, скорее, об этом заботилась девушка перед ним.

Она была молода – гораздо моложе практически любой из девушек, которых мы видели в этом месте. Ещё не достигла возраста, когда можно было бы дать какое-либо осознанное согласие, с подтянутой кожей цвета латте и блестящими длинными тёмными волосами. Она стояла спиной к двери, открывая нам прекрасный вид на стройное тело, ещё не до конца испорченное. Она резко повернулась, ахнув от внезапности нашего появления, и открыла классические миндалевидные глаза.

Если не считать слишком яркого макияжа, она была совершенно голой. На мгновение та часть моего мозга, которая отвечала за ясность мысли и обоснованность аргументов, полностью отключилась. Инстинкт и привычка вели меня вперёд, лишь краем глаза осознавая, что Шон идёт проверять и оцеплять комнату.

Я приблизился к отцу, ощутил абсолютный шок и чистейший, неразбавленный стыд, покрывший его, словно слой грязи, за мгновение до того, как он натянул надменную маску. Вот что сработало. Ещё одна безмолвная ложь в довершение всех остальных.

Ослеплённый, я взвыл от ярости и ударил его по лицу с такой силой, что он свернул голову. На мне всё ещё были велосипедные перчатки с прочными углеродными защитными вставками на тыльной стороне, похожими на лёгкие кастеты. Отец отшатнулся на шаг от удара, но не попытался блокировать его или предотвратить новый. Этого было достаточно, чтобы я похолодел.

Охваченный чувством вины и гнева, я почувствовал, как кровь отлила от моего лица так быстро, что у меня потемнело в глазах, и я чуть не упал.

«Ты... ублюдок », — сказал я.

Уверенность в его смерти и все связанные с этим убеждением эмоции вонзились во все мои внутренности, словно острые шипы. Внезапное открытие, что он вполне жив, мгновенно вырвало их все, оставив после себя кровавое месиво из рваных мыслей и первобытного смятения.

Он был жив, и мне хотелось убить его за это.

«Чарли». Шон мягко и твёрдо заговорил, положив руку мне на предплечье и прижав его книзу. Только тогда я понял, что пистолет у меня.

Я наблюдал за реакцией отца поверх прицела и не увидел ничего предосудительного в увиденной картине.

«Не делай этого», — пробормотал он. «Не люблю прибегать к клише, но он того действительно не стоит».

Я опустила руку и обнаружила, что она дрожит так же сильно, как и все мое тело.