Но второго мужчину я никогда не ожидал увидеть снова на поле боя. Не только на этой работе, но и вообще.

Билл Рендельсон был одним из первых сотрудников личной охраны Паркера и работал с ним бок о бок вплоть до того момента, когда четыре года назад радикальная экстремистская группировка отправила посылку с бомбой бизнесмену, которого он защищал во время поездки в Южную Африку.

Я видел фотографии в досье. Бомба не достигла цели, но, выполняя свою работу, Билл оставил руку в руинах кейптаунского гостиничного номера, а вместе с ней и свою действительную военную карьеру. Правый рукав его куртки теперь свободно свисал с плеча, застёгнутый до середины, чтобы подчеркнуть эффект.

После ампутации он приспособил свою осанку к неравномерному распределению веса, из-за чего его массивный торс приобрел слегка искривленный вид, который, как я всегда чувствовал, точно отражал его душевное состояние.

Ни Паркер, ни Шон, похоже, не удивились появлению Билла, но, возможно, они просто скрыли это лучше, чем я.

«Хорошо», — сказал Паркер, когда комнаты были распределены, а сумки подняты по чрезмерно величественной лестнице в стиле Скарлетт О’Хара. Мы вернулись в Большой зал, и единственным фоном для нас была кофемашина, журчащая в новом цикле. «Раз уж вы все здесь, я могу ввести вас в курс дела. Прежде всего, мне указали, что я должен начать с извинений».

По собравшимся пробежала едва заметная дрожь. Он окинул нас холодным взглядом и сказал: «Я взял за правило никогда не отправлять людей на разведывательные операции – на любые операции – без достаточной разведывательной информации, но здесь я это сделал».

«Почему?» — спокойно и без осуждения спросил Шон. Их прежняя стычка могла бы и не случиться.

Паркер взглянул на него на мгновение, и у меня в голове возник краткий образ

два ледника сталкиваются с медленной, но неизбежной силой.

«Потому что в данном случае время — не роскошь, которой мы располагаем».

«К чему такая спешка, босс?» — спросил Джо МакГрегор, неосознанно повторив мой предыдущий вопрос.

«Как вы знаете, мы и раньше проводили подобные облавы на сектантов, по поручению родителей заблудших детей, но сейчас наша цель — совершенно другая игра».

Он вывел на экран два новых изображения рядом. Первое было тем же самым снимком Томаса Уитни, который он показывал нам с Шоном перед началом брифинга. Второе — снимок со скрытой камеры наблюдения, сделанный ранее в тот же день. Меня снова поразило, насколько сильно Уитни изменился за время своего пребывания в секте.

Оригинальный снимок был сделан на каком-то официальном мероприятии. Одна рука Уитни крепко обнимала ножку бокала для шампанского, неловко сжимая горлышко пивной бутылки, как человек, который чувствует себя более комфортно. Он выглядел смущённым, попав в объектив камеры, и, несмотря на нерешительную улыбку, от него веяло тоской, словно туманом из дождя.

«Это Томас Уитни», — сказал Паркер, обращаясь скорее к Макгрегору, чем к Биллу Рендельсону. Вероятно, именно Билл собрал исходные данные. Я взглянул на него, но этот здоровяк сидел на кожаном диване без малейшего нетерпения, держа в руке кофе и внимательно слушая своего босса. Только когда Паркер показал новую фотографию, Билл внимательно посмотрел на экран.

«Уитни пошел в «Четвертый день», потому что считал, что культ в целом — и Рэндалл Бейн в частности — несет ответственность за смерть его единственного сына Лиама».

Появилась еще одна фотография: молодой человек в потертой оливково-серой куртке.

Стандартная студенческая одежда от Вьетнама до наших дней. Снимок был сделан в университетском кампусе. Он стоял в группе и внимательно слушал.

Он находился в центре кадра, а лица остальных слегка смягчались из-за узкого поля фокусировки. На вид парню было не больше девятнадцати-двадцати лет: худое серьёзное лицо и от природы бледная кожа, на выступающих скулах которой проступал румянец.

«Лиам Уитни ввязался в культ, будучи студентом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, бросил колледж, а затем стал самопровозглашенным борцом за экологию».

Паркер продолжил: «Он присоединился к радикальной группе, которая называет себя «Дебакл»,

погиб несколько месяцев спустя во время протеста против разведки нефти на Аляске.

Уитни считал, что Бэйн поощрял Лиама действовать в этом направлении, и, вопреки советам, решил внедриться в организацию «Четвертый день», чтобы доказать это.

«Он был полицейским?» — спросил Макгрегор.

Паркер покачал головой. «Школьный учитель», — сказал он. «Но он обращался в полицию, но ничего не добился. Он считал, справедливо или нет, что, поскольку мальчик на момент смерти занимался незаконной деятельностью, правоохранительные органы провели лишь поверхностное расследование. Он решил действовать самостоятельно». Выражение лица Паркера посуровело. «Уитни оставил распоряжение, что если он не явится добровольно в течение шести месяцев, его должны были эвакуировать…

силой, если необходимо».

«И что случилось?» — спросил я.

Паркер бросил на меня быстрый, мрачный взгляд. «Он отменил», — коротко сказал он.

Последовала долгая пауза, а затем Шон спросил с тихим сарказмом: «И никто не подумал усомниться в его душевном состоянии?»

Лицо Паркера напряглось. «Что ж, теперь это, конечно, ставится под сомнение», — сказал он.

«Вот почему нам нужно вытащить его оттуда как можно быстрее».

Что-то в интонации, в акценте зацепило всех нас, но сказал это Билл Рендельсон. «Босс, когда вы говорите „мы“, надеюсь, вы не имеете в виду…»

«Я пойду с Джо, Шоном и Чарли», — спокойно сказал Паркер. «Я хочу, чтобы ты был здесь, Билл, и занимался связью. Не могу представить себе никого, кого я бы предпочёл поручить этой части операции».

Билл отмахнулся от комплимента, посчитав его неудачной попыткой лести, и нахмурился. «К чёрту всё это», — резко бросил он, вскакивая на ноги. «Нельзя, чтобы оба партнёра агентства работали в поле одновременно. Это безумие!» Его взгляд был презрительным, когда он скользнул по Паркеру, и ещё более презрительным, когда он затем метнулся между мной и Шоном. «Достаточно того, что ты ставишь Чарли, когда…

—'

«Достаточно», — сказал Паркер, резко оборвав Билла, даже не потрудившись повысить голос. У него был такой талант. «Чарли — один из самых способных наших оперативников. Я ставлю её вместе с Шоном, потому что они чертовски хороши в своём деле, и я уверен, что никакие личные чувства друг к другу не помешают им выполнять свою работу. Если ты не можешь сделать то же самое, Билл, лучше говори сейчас». Он многозначительно взглянул на часы. «У тебя ещё есть время сесть на рейс обратно в Нью-Йорк».

Это было жестоко и совсем не походило на обычную размеренную позицию Паркера.

Что-то вспыхнуло и погасло в мутных глазах Билла, затем он покачал головой и затих, бросив на меня быстрый, ядовитый взгляд, который встревожил меня больше, чем следовало бы.

Он знает .

Я с трудом поставил чашку на стол, ощутив внезапный холод, который никак не был связан с исправным кондиционером. Когда я снова поднял глаза, то увидел, что Паркер пристально за мной наблюдает.

«Ты в порядке?» — пробормотал он. Это прозвучало небрежно и могло быть просто ответом на очевидную враждебность Билла по поводу предстоящей операции.

Но это было не так.

«Конечно», — сказала я, выдавив улыбку. — «Я в порядке».

Шон тем временем допрашивал нас молчаливым, уничтожающим взглядом. Я сохраняла бесстрастное выражение лица и надеялась, что его способность читать меня как открытую книгу, наконец, переживает фазу дислексии.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Что происходит между вами и Паркером?»

Было уже поздно, даже поздно. Я лежала рядом с Шоном в полумраке нашей общей спальни.

«Продолжаешь?» — осторожно переспросил я. «Ничего, и я очень надеюсь, что ты не намекаешь...»

«Конечно, нет», — сказал он. «Но он явно по какой-то причине беспокоится о тебе». Он приподнялся на локте, посмотрел на меня сверху вниз в полумраке, словно ощупывая дорогу, и тихо добавил: «Расскажи мне».

Я тихо вздохнул. «После того, как мы вернулись из Техаса, у меня проявились некоторые побочные эффекты… от того, что там произошло», — сказал я, что было неплохо, но не слишком убедительно. «Ты был в отъезде, в Мексике. Я не хотел отвлекать тебя, пока ты был на работе».

«Но это было до Рождества», — сказал он, и, возможно, из-за темноты, но я услышал в его голосе смесь эмоций — недоумение с ноткой обвинения. «И ты рассказал Паркеру, но не мне».

«В итоге я попала в больницу на обследование», — призналась я, но это было настолько скользким, что казалось, будто я лежу в кровати, что вот-вот могло провалиться. Я неловко переступила с ноги на ногу, радуясь, что он не может видеть моё лицо целиком. «Конечно, Паркер в курсе — страховая компания должна была за это заплатить».

«И это все?» — сказал он.

Моё колебание было незначительным. «Конечно».

Он вздохнул. «Если есть что-то, что может повлиять на эту операцию, Чарли, мне нужно знать».

«Ничего нет», — сказал я более твердо, перекатываясь на бок подальше от него, хотя тихий голосок где-то в глубине моего сознания прошептал: « Трус ».

Его рука плавно погладила меня по плечу, большой палец скользнул в лёгкую вмятину от старой пулевой раны на задней стороне лопатки, очерчивая её контур, словно чётки. Тогда я поняла без всяких сомнений, что он любит меня, несмотря на мои недостатки и несовершенства, а может быть, и благодаря им.

Так почему же осознание этого вызвало поток безмолвных слез, хлынувших из-под моих век?

Я лежала совершенно неподвижно, борясь с этим неловким всплеском необоснованных эмоций, и постепенно его ласки стали медленнее. Наконец он наклонился и поцеловал меня в волосы, пробормотав: «Спокойной ночи, Чарли».

Я не ответила, хотя мы оба знали, что я не сплю, и я почувствовала, как матрас зашевелился, когда он повернулся на бок. Я знала, что мне нужно всего лишь перевернуться и потянуться к нему, но я просто не могла этого сделать и понятия не имела, почему.

Если бы он не упоминал о работе, подумала я в отчаянии, возможно, я бы наконец нашла способ сказать ему правду. Что, когда три месяца назад мы вернулись в Нью-Йорк после событий в Хьюстоне, я обнаружила, что беременна от него.

«Ну, сомнений нет — вы беременны», — сказал молодой врач. «Я бы сказал, семь или восемь недель».

Всё ещё не приходя в себя, я пробормотал: «Семь с половиной». И когда она подняла брови, я добавил: «У меня, может, и нет медицинского образования, но я всё ещё умею считать».

«Ну что, поздравляю?»

Последнее было сказано с нерешительностью, определённо вопросом. Должно быть, по моему лицу она поняла, что её диагноз не совсем соответствует тому результату, на который я надеялся.

«Спасибо». Внезапно обрадовавшись, что сажусь, я тупо уставился на угол её стола, где дешёвый шпон лопнул, обнажив ДСП. Что ж, в бесплатной клинике в центре города не ждёшь прочим прочной деревянной мебели.

Мой отец, давно сбежавший из скудно финансируемой государственной системы здравоохранения Великобритании в разреженную атмосферу частной практики, был бы в ужасе, увидев меня в таком месте. Я не собирался говорить ему, что у меня были причины там находиться.

Врач, сидевшая напротив, выглядела лет на восемнадцать, китайская американка с длинной тонкой шеей, выглядывающей из бесформенного воротника белого халата, словно у жирафа, и тёмными кругами под глазами. Она вздохнула, повернулась ко мне лицом, и я увидел, как она осматривает мои руки без колец, сцепленные на коленях.

«Ты знаешь, кто отец?»

Я криво улыбнулся, вспомнив краткое, но яркое воспоминание о полу-

разгромленный гостиничный номер в Бостоне, ликование в глазах Шона, когда мы потеряли контроль над всем, включая наши чувства, в пылу ярости и страсти.

«О да», — сказал я. — «Я знаю».

«И вы по-прежнему поддерживаете с ним регулярную связь?»

Я кивнул.

«Но ты не хочешь, чтобы он знал, что ты ждешь от него ребенка».

Ещё одно заявление, теперь уже с разочарованием в голосе, возможно, даже с лёгким гневом за всех тех будущих мам, которые сидели в этом самом кресле и не имели выбора. Потому что они не знали.

Потому что они были напуганы. Потому что их предали, бросили или отвергли с порога.

Это немного вывело меня из ступора. «Вы это заметили по результатам моего теста?» — спокойно спросил я. «Ух ты, ребята, молодцы».

Она надела колпачок на ручку, бросила ее на стол и откинулась назад; ее пластиковый стул слегка подпрыгнул, словно старомодное кресло-качалка.

«Смотри, у тебя хорошие часы и дорогая обувь. Полагаю, тебе не нужно сюда приходить, если ты не хочешь, чтобы всё это осталось в тайне».

На мне были часы Tag Heuer, которые Шон подарил мне, когда мы только переехали в квартиру в Верхнем Ист-Сайде, и мягкие коричневые кожаные ботинки до щиколотки под джинсами, купленные на распродаже в Saks. Все говорили, что я купила их по выгодной цене, но они всё равно стоили, казалось, неприлично много, даже когда я мысленно перевела эти деньги в фунты стерлингов. Так что я понимала её точку зрения.

Я медленно выдохнула. «Ты права», — сказала я. «Я не хочу, чтобы он знал».

«Почему бы и нет? Я имею в виду, женат ли он?»

Мы с Шоном обсуждали тему брака только один раз, во время двухдневной поездки в Техас, под угрозой и в бегах. « Я не думаю, что я хороший муж». «Материал », — сказал он. « И если судить по генетике, я бы сделал «Плохой отец ». Ирония заключалась в том, что в тот самый момент, когда мы разговаривали, было уже слишком поздно. Я уже зачала.

«Только на работу», — сказал я, закрывая мысленную дверь. «Мы оба, если уж на то пошло».

«Ага», — сказала она с лёгким намёком на презрительную усмешку. «И вы считаете, что рождение ребёнка разрушит вашу карьеру?»

«Я работаю в службе личной охраны, — отрезав слова, ответил я. — Я телохранитель. Моя задача — встать между клиентом и угрозой, независимо от того, насколько это опасно для меня лично».