За весьма скромную плату, сказал он нам, он и его фирма обязуются продолжать патрулировать улицы и обеспечивать безопасность Лавандер-Гарденс от преступности круглосуточно, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. А затем он назвал свою цену, из расчета за семью в день.

Я всегда с большим подозрением отношусь к тому, как фитнес-клубы, страховые компании и тому подобное разбивают годовую плату на ежедневную. Если единственный способ переварить еду — это нарезать её на маленькие кусочки, вы едите что-то неправильное.

Самым сообразительным членам группы потребовалось несколько мгновений, чтобы подсчитать стоимость за год, и их вздохи говорили сами за себя.

Представитель комитета жильцов, увидев лица окружающих, понял, что голосовать не нужно. Он встал и решительно заявил Гартону-Джонсу, что люди уже платят столько, сколько могут себе позволить.

Он упомянул о количестве молодых семей в поместье, которые живут с ограниченным бюджетом.

Гартон-Джонс слушал, нахмурившись с явным сочувствием, и серьёзно кивнул. «О, я прекрасно понимаю», — успокаивающе сказал он, когда речь мужчины запнулась. «К сожалению, как бы мы ни считали, что эти семьи имеют право на нашу защиту, у нас также есть обязанность перед теми, кто на нас работает, — платить им достойную заработную плату. Нам было бы очень жаль расставаться с наследством на данном этапе, когда мы чувствуем, что добились такого прогресса…»

Он искусно закончил фразу и сложил бумаги на столе перед собой, готовясь убрать их в портфель. Уэст понял его намек и тоже встал.

Член комитета жильцов понял, что они собираются уходить, и запаниковал. Разве не должно быть места для переговоров, сказал он дрожащим голосом, чтобы обсудить это?

«Мне очень жаль, но мы с коллегой снова и снова перебирали эти цифры, пытаясь понять, можно ли их хоть как-то снизить, но, боюсь, они урезаны до минимума», — с сожалением пожал плечами Гартон-Джонс, а затем натянуто изобразил храбрость. «Ну, ладно, неважно, а? Уверен, вы как-нибудь без нас справитесь».

То, как он позволил в конце прозвучать толике сомнения, омрачившей его голос, было поистине мастерским приёмом. Вся та страсть, которую он проявил, когда загнал меня в угол и выдвинул угрозы Пятнице, могла бы и не существовать.

Не торопясь, двое мужчин, знающих улицу, закончили упаковывать свои бумаги, оставив Комитет жильцов в замешательстве.

«Послушайте, вам, очевидно, нужно всё обдумать и дать нам знать, как поступить», — мягко сказал Гартон-Джонс пресс-секретарю, словно всё это не имело для него никакого значения. «Почему бы вам не принять решение и не дать нам знать, скажем, до конца недели? Мы, во всяком случае, останемся до этого времени». Он улыбнулся, как всегда, с дружелюбной улыбкой. «Это меньшее, что мы можем сделать».

И с этими словами они ушли, оставив позади себя смятение.

Член комитета жильцов, который выглядел таким уверенным в своих силах, когда возражал против повышения цен, теперь выглядел сомневающимся и растерянным.

Его взгляд быстро заметался по сторонам, проверяя, не обвинят ли его в этом внезапном повороте судьбы.

Кто-то еще высказался и попросил дать предложения.

Я подождал несколько секунд, чтобы увидеть, проявят ли хоть кто-нибудь смелость. Когда стало очевидно, что нет, я глубоко вздохнул и помахал рукой.

«Я знаю, что, строго говоря, я не имею права вмешиваться», — сказал я. «Я нахожусь в поместье лишь временно, но, судя по тому, что я видел, ваши проблемы возникают из-за небольшого, но активного меньшинства, верно?»

Я огляделся и получил пару осторожных кивков. Мадлен смотрела на меня с внезапной застывшей тишиной. Впрочем, как и все остальные. Возможно, привлекать к себе такое внимание было не самой лучшей идеей.

Ну что ж, теперь уже слишком поздно.

«Я лишь хочу сказать», — продолжил я, — «что ничто не мешает вам самим взять на себя ответственность за свою безопасность».

Представитель комитета жильцов презрительно фыркнул, радуясь, что снова оказался на безопасном месте. «Мы уже пробовали „Соседский дозор“. Этого недостаточно», — возразил он.

Я осторожно согласился, что программы «Соседский дозор» — это начало, но их фактическое влияние на показатели преступности оказалось не таким уж значительным.

«С другой стороны, вербовка банды наёмников для охраны ваших улиц — это накликать беду. Извините, — пожал я плечами. — Но это так».

«И что вы предлагаете? Ничего не делать?»

Я глубоко вздохнула и принялась рассказывать о деталях плана, который они могли бы реализовать самостоятельно. Это был не столько «соседский дозор», сколько «соседская реакция». Идея заключалась не в том, чтобы прятаться за тюлевыми занавесками и наблюдать за преступлением, творящимся снаружи, а в том, чтобы реагировать на него.

Так что, если дети крушили машины на улице, всё население улицы должно было выйти и взяться за дело. Это была простая тактика безопасности. Даже самый смелый вандал дважды подумает, прежде чем нападать на толпу из пятидесяти или ста человек, независимо от их возраста и способностей.

Существовала цепная система, которую они легко могли внедрить: первый, кто замечал преступление, звонил двум соседям, каждый из которых звонил ещё двум, и так далее. Вся улица могла быть мобилизована за считанные минуты. Гораздо быстрее, чем любая полиция. Гораздо дешевле, чем Гартон-Джонс и его люди.

«Всё, что вам нужно сделать, — это узнать друг друга, поддерживать связь и присматривать друг за другом», — наконец сказал я. «Если вы не научитесь заботиться друг о друге, вам придётся платить кому-то другому, чтобы он делал это за вас вечно».

Я оглядел лица. Некоторые выражали энтузиазм, другие – сомнение, но большинство не выказывало никаких эмоций. Я понятия не имел, удалось ли мне до них достучаться или нет.

«Итак, мистер О'Брайан, — сказал представитель комитета жильцов, — что вы думаете об этом проекте?» За неимением никого лучше, я полагаю, что он был наиболее приближен к профессионалу.

Лицо О’Брайана оставалось уклончивым, когда он медленно вытащил сигарету из новой пачки и поднёс к ней чиркающую спичку. На мгновение, когда он пристально посмотрел на меня сквозь клубы дыма, я подумал, что он собирается отказаться от этой идеи.

«Я всегда неохотно советую кому-либо противостоять преступникам, — наконец сказал он почти робко, — но, похоже, у этой идеи есть основания. Я

думаю, вам следует получить подробные предложения от мисс Фокс и серьезно их рассмотреть».

Примерно в это время собрание закончилось. Я согласился подготовить что-нибудь для комитета жильцов, пока не истечёт срок, установленный Гартоном-Джонсом, и присоединился к толпе, когда они направлялись к выходу.

Я оглянулся в поисках Мадлен и увидел, что ей удалось добраться до выхода раньше меня. Попытка протиснуться к ней оказалась непростой, и к тому времени, как я добрался до парковки, она как раз собиралась сесть в чёрное такси, подъехавшее к пабу. Я двинулся вперёд, намереваясь поговорить с ней.

«Мисс Фокс». Меня остановил голос О’Брайана. Он выбежал трусцой из дверей «Чёрного льва» с ключами от машины в руке. «Ах, как я рад, что застал вас», — сказал он, слегка задыхаясь. «Могу ли я вас подвезти?»

Я с некоторой долей смирения проводил взглядом спину Мадлен, исчезающую в такси, затем повернулся к О’Брайану и приподнял шлем. «У меня свой транспорт», — сказал я ему.

«Ах, да, конечно, — сказал он, неловко задержавшись на мгновение. — Я припарковался там, сзади. Можно мне пройтись с вами?»

Мне эта просьба показалась странной, но я пожал плечами, соглашаясь. Как минимум, это была своего рода страховка на случай, если Лэнгфорд решит, что сегодня именно тот вечер, когда он хочет отомстить.

Мы двинулись к тому месту, где я припарковал Suzuki, и я заметил темно-зеленый родстер MGB со спицованными колесами и обилием хрома на решетке радиатора, припаркованный в паре мест от мотоцикла.

«Я предпочитаю оставлять его подальше от опасности», — неожиданно признался О’Брайан. «Некоторые люди очень небрежно относятся к лакокрасочному покрытию, открывая двери машины».

«А я и не знаю», — сказал я, наклоняясь, чтобы отстегнуть цепь с заднего колеса мотоцикла. Я встал и кивнул MG. «Похоже, у тебя целая коллекция классических автомобилей».

«О», — О’Брайан выглядел одновременно смущённым и довольным. «Ещё один я отреставрировал сам», — сказал он, превозмогая гордость. «Мне нравится за бесценок их подобрать и привести в порядок. Этот старый экземпляр годами лежал без дела. Он был в довольно плачевном состоянии, когда попал ко мне. И всё же волнение от того, что они снова на дороге, оправдывает все эти труды».

«Как там «Мерседес»?» — спросил я.

Он моргнул, и улыбка погасла. «Придётся приложить некоторые усилия, чтобы вернуть всё на круги своя», — сказал он, и стальной блеск в его глазах снова зажегся. «Вообще-то, это одна из причин, по которой я хотел с тобой поговорить». Он помедлил, прежде чем продолжить, зажигая новую сигарету.

Я переступила с ноги на ногу, стараясь не дрожать от холода, и сказала «да», надеясь, что этим побудила его продолжить.

«Ну», — осторожно сказал О’Брайан, — «я бы не хотел, чтобы ты оказался в таком же положении, Чарли. Когда тебя выберут, то есть сделают мишенью. А если ты сразишься с этими ребятами, возьмёшь на себя роль лидера в борьбе с ними, они тебя обязательно выделят, поверь мне».

Он снова замолчал, затягиваясь сигаретой. Вынул её изо рта и выпустил дым вверх, в прохладный вечерний воздух, словно из промышленной трубы. Он взглянул на меня, его взгляд был оценивающим. «Они сделают это личным».

Личное. Я был там на знакомой территории. Вопрос был в том, нужно ли мне следить за детьми, которые совершили преступление, или за головорезами Гартона-Джонса, которые должны были его предотвратить? Должен ли я был оберегать Роджера от таких, как он, или защищать его? И какое, чёрт возьми, место во всём этом занимает Шон?

Я перекинул ногу через велосипед, затем спокойно посмотрел на О'Брайана.

«Спасибо за предупреждение», — сказал я, — «но я знаю, что такое переход на личности, и мне кажется, что это уже произошло».

***

Возможно, мои слова, сказанные О'Брайану, прозвучали как бравада, но еще несколько дней после этого я жила с напряженными до предела нервами.

Особенно после того, как я собрал несколько предложений для жителей

Комитет обсуждал, как взять на себя управление Streetwise Securities и выполнить эту работу самостоятельно. Идея была простой: люди должны были узнать немного о своих соседях. Для начала, их имена и номера телефонов, их распорядок дня.

После этого, если кто-то замечал что-то необычное, у него была сеть соседей, к которым можно было обратиться за помощью. Эта система была разработана таким образом, чтобы постепенно расширяться, улица за улицей, пока весь район не будет объединен в полноценную общественную схему.

Что ж, это была теория, но сработает ли она на практике — это уже другой вопрос. По моему опыту, соседские споры и личные конфликты могут вбить клинья достаточно глубоко, чтобы разрушить всё.

Что-то у них за ушами. И всё же, попробовать это было лучше, чем оставлять всё на усмотрение Гартона-Джонса на неопределённый срок.

Комитет жильцов, должно быть, тоже так подумал. По словам г-жи Гадатры, у которой, похоже, была внутренняя горячая линия, когда в конце недели подошёл срок сдачи, они сообщили ему, что решили попробовать другой способ и с сожалением отказались от его услуг.

«И как он это воспринял?» — с некоторым трепетом спросил я через садовую ограду.

«Очень хорошо», — сообщила миссис Гадатра. «Напротив, он, казалось, с энтузиазмом отнёсся к этой идее».

«Ты шутишь», — сказал я, не в силах поверить, что он не впал в ярость.

«Нет-нет, — заверила она меня. — Он просто предложил продлить услуги своей компании позже, если потребуется, и на этом всё. Он был очень любезен, признав своё поражение».

Я начал думать, что мне померещилась его ярость в ту ночь на улице, но знал, что нет. На кону стояла какая-то более масштабная игра. Я лишь надеялся, что это не часть плана Гартона-Джонса – вызвать его возвращение после внезапного и жестокого возвращения беспорядков. Эта мысль тревожила.

Помня об этом и о предупреждении О’Брайана, я в течение следующей недели старался держаться подальше от Кирби-стрит, не нарушая при этом обещания, данного Полин. Спортзал стал для меня своего рода убежищем, вдали от тёмных уголков Лавандовых садов.

Я вернулся к тренировкам по боевым искусствам, пытался обрести спокойствие и сосредоточенность в балетной плавности движений, в интеллектуальном контроле. А когда это не сработало, я выбил семь колоколов из боксерской груши Аттилы.

Даже этот крупный немец заметил что-то неладное. Он обладал даром определять физические проблемы, развивающиеся на самой ранней стадии, по тому, как человек держится, занимаясь на гребном тренажёре или поднимая гантели, но психические и эмоциональные травмы обычно обходили его стороной.

«Ты выглядишь напряженным, Чарли», — сказал он, наблюдая, как я бешено размахиваю боксерской грушей в граде ударов кулаками и ногами, локтями и коленями.

Он скрестил массивные руки на своей рельефной груди, склонил голову набок и посмотрел на меня, нахмурившись так, что между его бровями пролегло глубокое смещение.

Он кивнул в сторону холщового мешка. «Хочешь сказать, кого бы ты предпочёл видеть там повешенным?»

Я удивлённо обернулся и вытер пот со лба. «Знаешь, это ведь может быть просто тренировка», — сказал я, взъерошенный, стараясь не задыхаться. И мне показалось, что я становлюсь лучше.

«О, да, конечно», — отмахнулся Аттила. «Но мне это не напоминает учения. Это похоже на тренировку. Так кого же ты готовишь к бою, ведь он выглядит как крепкий орешек, да?»

«Я не тренируюсь, чтобы сражаться с кем-то», — сразу же отрицал я, но даже говоря это, я не был уверен в правдивости своих слов. «По крайней мере, я так не думаю», — добавил я.