Наверное, мне было бы гораздо приятнее ходить по магазинам, будь у меня машина или большой туристический велосипед с увесистыми сумками. А так мне приходится следить не только за содержимым, но и за размером и формой покупок. Если выбирать между пакетированным сушёным горошком и консервированным, я выбираю пакетированный, потому что его удобнее нести.

Обычно я хожу с двумя корзинами, потому что знаю, что примерно столько влезет в мою сумку на бак и рюкзак. Когда они полны, приходится останавливаться, хотя бывают случаи, когда я возвращаюсь домой с коробкой кукурузных хлопьев, засунутой в карман куртки. Или приходится доедать что-то излишнее, стоя на парковке, просто потому, что некуда нести. Таковы обычные проблемы повседневной веложизни.

Я начал ездить на мотоцикле ещё в армии, в основном, наверное, чтобы позлить родителей. Не то чтобы служба в армии и так уже не приносила им удовольствия. Тем не менее, если ты с самого начала был для них сплошным разочарованием, то можно и поехать на полную катушку.

Мои родители – типичные представители высшего среднего класса. Большой, красивый отдельно стоящий дом в георгианском стиле за городом, универсал Volvo и седан Jaguar на гравийной подъездной дорожке. У моей матери даже есть обязательная пара лабрадоров и пара зелёных резиновых сапог с пряжками по бокам.

Мой отец – врач-хирург. Я не оправдал его ожиданий с самого раннего возраста. Я должен был стать первенцем из близнецов, девочки и мальчика, но по какой-то причуде судьбы я появился на свет живым, а мой близнец – мёртвым.

Думаю, дела пошли наперекосяк, как только акушерка повернулась к нему и сказала: «Ну что ж, поздравляю, сэр, по крайней мере, у вас есть дочь».

Он уехал, чтобы отменить место моего брата в Гордонстоуне, и его интерес ко мне так и не возродился.

Холодный и логичный ум, благодаря которому он так хорош в своей профессии, прослеживается и в его личной жизни. Они с моей матерью, должно быть, хотя бы раз занимались сексом – я единственный ребёнок в семье, – но представить себе это – за гранью моего воображения.

Он даже не моргнул, когда я сообщил ему, что иду в армию. Он как-то отстранённо спросил, где я буду проходить обучение, и попросил заранее сообщить матери, когда я приеду в отпуск, чтобы она успела подготовить мою комнату. Затем он вернулся к газете, словно эта тема его больше не интересовала.

Моя мать была в ужасе, но, подозреваю, больше из-за социальных последствий, чем из-за чего-либо ещё. Сын в армии — это одно, хотя, если только это не какой-нибудь элитный полк, это уже не так престижно, как раньше. Дочь в WRAC — совсем другое. Она даже отвела меня в сторонку и спросила, не гей ли я.

Кажется, где-то в свой третий или четвертый отпуск я приехал на первом мотоцикле, который купил после сдачи экзамена, это был подержанный Yamaha Powervalve объемом 350 куб. см.

Это вызвало у моего отца самую бурную реакцию на сегодняшний день. Он отвёл меня в свой кабинет, усадил и вручил мне страницы с записями о случаях. Все они были посвящены людям, с которыми он работал и которые получили травмы в мотоциклетных авариях. Это было кровавое повествование, ещё более кровавое из-за того, что оно было написано в такой отстранённой, бесстрастной манере.

Раз за разом они заставляли меня дрожать. В конце концов, я поднял голову и спросил, не считает ли отец, что это может отвратить меня от езды на мотоцикле. «Я знаю, чем рискую, и я осторожен», — дерзко ответил я.

«Уверен, что так и есть, Шарлотта», — ответил он. «Я не собираюсь пытаться как-то повлиять на твои решения. Единственное, о чём я прошу, — это чтобы ты ездила в правильной защитной одежде». Когда я подумала, что он проявляет знаки внимания, он добавил: «Это значительно облегчает восстановительные работы».

Но в конечном итоге мою военную карьеру положила не моя любовь к мотоциклам. Интересно, было бы родителям легче простить меня, если бы это было так?

Или чтобы я их простил.

***

К тому времени, как я вышел из супермаркета, свет уже погас, и грозил пойти дождь. Ветер был ленивым – он продувал насквозь, потому что не удосужился сделать крюк.

Я быстро доехал до отеля Lodge в угасающем свете дня и припарковал велосипед на стоянке у края гравийной дорожки, рядом с разросшимися кустами рододендрона. Когда я вошел в парадную дверь, из всех окон горел яркий свет.

Я, как обычно, позвала кого-то, выйдя в коридор, но никто не ответил. Я заглянула в гостиную Трис и Айлсы, но там тоже было пусто.

Двигаясь теперь осторожнее, я прошёл по первому этажу дома под витиеватой лепниной, приглушённой годами магнолиевой эмульсией. Где они все?

Единственным логичным местом, где можно было найти всех домочадцев, был бальный зал, и именно туда я сейчас и направился. Звучит величественнее, чем есть на самом деле. В начале своего пышного брака старая миссис Шелсли заказала пристройку к задней части дома специально для приёмов. Здание, задуманное архитекторами, имело площадь около сорока квадратных футов, элегантные пропорции, с рядом французских окон по одной стороне, выходящих в сад. С высокого потолка свисал ряд пыльных люстр.

За исключением детских дней рождения и Рождества, комната теперь почти пустовала, хотя, насколько я понимаю, раньше мероприятия там были кульминацией местной светской жизни. Трис до сих пор называет её бальным залом, храня смутные детские воспоминания о более славных временах. Эйлса же считает, что там просто невозможно отапливать помещение. Я использовала её для занятий, и для этого она была просто идеальна. Там даже был настоящий пружинящий деревянный танцпол.

Войдя, я обнаружил, что почти все собрались вокруг Айлсы, которая что-то им настойчиво говорила. Половина присутствующих сначала посмотрела на меня, а затем снова переключила внимание на Айлсу.

«Послушайте, я уверена, что это просто совпадение», — сказала она. «Полиция, конечно же, сказала бы, если бы была хоть какая-то причина для беспокойства?

Не о чем беспокоиться. Пожалуйста.

Она пыталась успокоить его, но в её голосе слышалась нотка напряжения, которая противоречила её утешающим словам. Как и Трис, Айлса носила короткую стрижку, из-за которой её голова казалась слишком маленькой. В проколотых ушах она носила большие серебряные серьги-кольца, которые отражали свет и слегка позвякивали, когда она говорила.

О чём бы ни шла речь, моё появление, казалось, означало её завершение. Женщины разошлись, бормоча что-то, прижимая к себе детей, которые вели себя неестественно тихо и благонравно. Пожалуй, именно это и нервировало меня больше всего.

«Айлса?» — спросил я, подходя ближе. — «Что случилось?»

«О, привет, Чарли, дорогой», — сказала она. Она опустилась на старое парчовое кресло, ссутулившись, и выглядела такой усталой, какой я её никогда не видела.

«Некоторых девушек немного беспокоит эта история с Сьюзи Холлинс, вот и всё».

Должно быть, я выглядел немного озадаченным. Нападения на женщин случаются, о чём свидетельствовали большинство жителей. Это всё равно не объясняло причину военного совета. Айлса увидела моё выражение лица и тяжело вздохнула.

«Они оба были здесь», — неохотно сказала она.

«Что значит, обе здесь? Кто был?» Но даже задавая вопрос, я уже знал. Меня вдруг осенило: как только Сьюзи Холлинз поднялась на сцену клуба «Нью-Адельфи», я понял, что видел её раньше.

«Сьюзи и другая девушка, которую изнасиловали», — подтвердила Айлса. «На самом деле, Сьюзи была здесь всего месяц назад. У её парня, Тони, вспыльчивый характер и ревнивый характер, что не самое лучшее сочетание. Он, судя по всему, убедил себя, что она встречается с кем-то другим, и избил её. Она провела здесь, кажется, дня три, долго и громко клялась, что покончила с ним навсегда. Потом он вернулся, униженный, и она ушла». Её губы скривились в горькой улыбке. «Как агнец на заклание».

Она вдруг, казалось, осознала мрачную уместность этого выражения.

Ее рот издал беззвучное «ох», а глаза начали наполняться слезами.

Трис смущённо похлопала её по плечу. «Ну же, дорогая», — пробормотал он. Он пытался подбодрить её, но в его голосе слышалась нотка паники, присущая только мужчинам, когда женщина вот-вот расплачется.

Айлса слабо улыбнулась ему, шмыгнула носом и решительно попыталась взять себя в руки. «Со мной всё в порядке», — сказала она. «Правда. Мне пора идти,

Столько всего нужно сделать. Я просто не знаю, что им сказать, чтобы убедить, что они слишком бурно реагируют, вот и всё». Она поднялась на ноги, дошла до дверного проёма и остановилась. «Две девочки уже ушли, знаешь ли», — сказала она. «Просто собрали вещи и уехали. Даже не попрощались».

«Это их потеря, Айлса», — сказала я. «Ты вложила в это место всю душу. Лучшего места им не найти».

Она пару раз отрывисто кивнула, благодарная за поддержку и всё ещё пытаясь сдержать слёзы. «Я знаю, просто…» — она замолчала, а затем с чувством добавила: «Ох, чёрт возьми!» — и потопала по коридору.

Я обернулся и увидел Триса, стоящего там, где она его оставила, с удрученным видом.

«Я бы не воспринимал это на свой счет», — сказал я ему.

Он вздохнул. «Я давно перестал этим заниматься, — сказал он. — Иначе я бы уже давно бросился со скалы».

Шесть

Занятие, которое я вела ближе к вечеру, было заполнено, в основном, жительницами Лоджа. Похоже, почти все женщины в Шелсли внезапно решили, что самооборона — это предмет, который они больше не могут себе позволить игнорировать.

Я планировал научить их, как выпутаться из ситуации потенциального изнасилования на земле, и уже притащил тяжёлые маты, но в последнюю минуту передумал. Что-то подсказывало мне, что этот урок сейчас был бы слишком эмоциональным. Вместо этого я провёл болевые приёмы на запястья и смутно пожалел, что струсил.

Потом я заглянула в дверь Трис и Айлсы и обнаружила Айлсу одну, корпящую над чем-то вроде бухгалтерских книг. Она пригласила меня на чашечку ромашкового чая. Я согласилась скорее из сочувствия, чем потому, что мне особенно нравится этот напиток.

«Здесь было больше суеты, чем я ожидала», — сказала я, пока она наливала жидкость соломенного цвета из щербатого чайника Wedgwood.

«Ну, дорогой, пожалуй, я не могу сказать, что удивлена», — сказала она, но её взгляд снова вернулся к книгам перед ней. Она рассеянно провела рукой по своим торчащим волосам.

Я склонил голову набок и посмотрел на неё. «Что будет, если они все уйдут?» — тихо спросил я.

Её рука замерла, а затем опустилась. «Нам тяжело», — коротко сказала она, закрыла книгу и вздохнула. «Когда старая миссис Шелсли умерла, она оставила нам немного денег на содержание дома, пока он остаётся убежищем, но около четырёх лет назад нам пришлось полностью заменить крышу, и на это ушла большая часть капитала. Мы получаем гранты и немного благотворительной помощи, но основная часть средств поступает от социальных служб, и, честно говоря, Чарли, именно они оплачивают счета. Мы не можем позволить себе их потерять».

Она собиралась сказать что-то ещё, но в коридоре снаружи поднялся шум, и Айлса замерла, раздумывая, достаточно ли всё серьёзно, чтобы вмешаться. Годы опыта обострили её чувства до такой степени, что она мгновенно различала крики, сопровождающие жестокую игру детей, и крики, которыми приветствовали неожиданное появление пьяного бывшего мужа и отца.

Вскоре стало ясно, что это ни то, ни другое. Помедлив всего мгновение, Айлса вскочила на ноги и двинулась к двери с такой скоростью, какой не ожидаешь от женщины её комплекции. Я была медлительнее не только душой, но и телом, и отставала на полшага.

Мы были не одиноки в осознании происходящего. Двери открывались по всему коридору, в том числе и на лестничной площадке. В самом коридоре уже собралось с полдюжины женщин, столпившихся вокруг темноволосой девушки лет двадцати – двадцати с небольшим. Она стояла на коленях у подножия лестницы, вцепившись в резную стойку перил, словно тонущая пловчиха, и рыдала.

«О Боже», — пробормотала Айлса. Она поспешила вперёд и наклонилась к девушке. «Нина, дорогая, что случилось? Что случилось?»

Девушка повернула лицо в сторону голоса, но в ее глазах застыл тот самый взгляд, простирающийся на тысячу ярдов, полный глубочайшего потрясения.

«С-снаружи», – наконец выдавила она. Она пару раз сглотнула, горло судорожно сжималось. «Там был м-мужчина. Снаружи».

Айлса бросила на меня умоляющий взгляд через плечо. Я слегка кивнул ей, сразу поняв, о чём она меня просит. Сейчас было не время спорить, к тому же, Нина начала дрожать и трястись. Мне показалось, что её вот-вот вырвет, и это совсем не прибавило мне желания здесь оставаться.

Я обошёл их обоих, направляясь к открытой двери и темноте за ней. Группа расступилась, пропуская меня. Никто не предложил пойти со мной, но я и не ожидал этого.

Я спустился по каменным ступеням и быстро направился к стене дома. Я постоял там около минуты, скрываясь от яркого света, льющегося из незашторенных окон, ожидая, пока глаза привыкнут, а нервы успокоятся.

Пауза дала мне возможность прислушаться к звукам движения, но не было ничего, кроме шума ветра в голых ветвях, шума транспорта на главной дороге и учащенного сердцебиения.

Однако я был слегка удивлён, обнаружив, что не боюсь. Не тот тупой страх, от которого стынет кровь в жилах. Наоборот, я чувствовал, как мои чувства обостряются, а инстинкты устремляются в ночь. Вместо того чтобы притуплять мои реакции, тревога обостряла мои чувства.

Я не сомневался, что если девушка сказала, что видела здесь мужчину, то она, вероятно, права. Его намерения могли быть зловещими, но я был...

решила, что я его не боюсь, кем бы он ни был.

Я уже проходил по этой дороге однажды и вернулся, покрытый горькой грязью боли и опыта. Я чуть не вернулся совсем.

Было интересно узнать, что из этого путешествия вышло что-то хорошее.

Я отодвинулся от стены и попытался тихо пройти по гравию, что было невозможно даже босиком, не говоря уже о велосипедных ботинках с тяжёлой подошвой, которые я переоделся после занятий. Через каждые несколько шагов мне приходилось останавливаться, чтобы избавиться от эха собственных шагов.