«Когда мне было семь, у моей матери случилась передозировка».

Это резкое заявление повисло в воздухе между нами, словно внезапно обретя форму. Поражённый, я искал, что сказать, но вынужден был признать поражение. Ничего подходящего не было.

Марк, казалось, вдруг осознал, что сказал. Он изящно махнул рукой в сторону своего дорогого наряда, словно прекрасно осознавая контраст с нынешним положением. «Если кто-то и появлялся в моих старых заведениях в костюме, то обычно потому, что в какой-то момент судья собирался назвать его „обвиняемым“».

Я почувствовал, как мои плечи немного расслабились. «Похоже, это одно из тех мест, куда бригадам скорой помощи приходится ехать в бронежилетах».

Марк слегка улыбнулся, лишь презрительно скривив губы. «О нет»,

по его словам, «они так и не удосужились прислать машины скорой помощи».

***

Когда я наконец покинул клуб «Нью-Адельфи», было почти половина четвертого.

Обычно в моем дне нет двух трех часов, и я была раздавлена.

Глаза словно высыпали содержимое сандалий, купленных на пляже. Волосы и даже ногти пропахли сигаретами.

По дороге домой машин почти не было, и я смог уделить часть своего внимания размышлениям над отрывками из его прошлого, которые Марк передал мне во время ужина.

Контраст с моим собственным воспитанием был разительным. Пока он прятался от крыс на замызганных лестничных клетках и уворачивался от пьяных кулаков очередного временного дядюшки, я ходила на балет и в пони-клуб. Между тем временем и настоящим пролегло огромное расстояние. Для нас обоих.

По пути обратно в Ланкастер дождь не прекратился, поэтому я не удивился, когда нажал на выключатель света внизу главной лестницы в коридоре под моей квартирой, и ничего не произошло.

Думаю, Ной отказался от электропроводки во всём здании ещё в ковчеге, потому что она уже тогда была не в лучшем состоянии. Каждый раз, когда идёт сильный дождь с северо-восточным ветром, вода просачивается куда-то, словно вор, и автоматические выключатели в подвале щёлкают.

Минут десять, ругаясь, я добежал туда с фонариком и перевернул их обратно. По дороге я споткнулся о кучу хлама и сразу понял, что у меня на голени будет синяк размером с подставку под пивной столик.

Отлично! Впрочем, судя по тому, как всё прошло в клубе, это, пожалуй, было идеальное завершение довольно паршивого дня.

Я упал в постель и почти одновременно уснул, но это был не безмятежный сон. Я резко проснулся рано утром, ещё до рассвета, от сумбурного сна, в котором мой отец пытался ввести моей матери крысиный яд через огромный шприц.

Она продолжала кричать и вырываться, а отец приказывал мне держать её. Я пытался делать, как он мне говорил, плача, потому что знал, что это неправильно. Когда я поднял на него взгляд, он превратился в огромную крысу с жёлтыми глазами.

Я снова взглянул на мать, но она тоже изменилась. Теперь я обнимал Сьюзи Холлинз на танцполе «Нью-Адельфи», а над нами возвышался какой-то безумец с острым как бритва ножом. Он рассмеялся, когда лезвие обрушилось на неё, перерезав горло.

Десять

После дождя воскресное утро выдалось сухим, освещённым бледным, водянистым солнцем. Такая свежая, почти тёплая погода, которая заставляет весенние растения рано выходить на поверхность, но затем их обезглавливают следующие заморозки.

Не то чтобы я видел большую часть утра. К тому времени, как я вылез из постели, было уже больше десяти. Я занимался спортом, чтобы попытаться восстановить свои энергетические резервы, но не уверен, что мне удалось поднять их намного выше уровня спячки черепахи.

После этого я сразу же приняла душ, радуясь, что наконец-то смыла с волос остатки дыма. Я вывалила всю одежду, которую носила, в корзину для белья, сморщив нос.

На завтрак я выпил стакан грейпфрутового сока, распахнув ставни и глядя на Луну. В то утро уровень воды был высоким. Иногда река кажется всего лишь ручьём, зажатым между двумя каменистыми, серовато-илистыми берегами. Но в разливы, когда ветер с берега поднимает воду, она может полностью затопить каменную набережную.

В такие моменты жители, подобно Кануту, пытаются защитить входные двери и окна подвала мешками с песком. Несчастные обнаруживают, насколько хороша антикоррозийная гарантия на их автомобили, припаркованные на улице.

Я принял меры предосторожности, купив набор приливных столов сразу после переезда. Если погода плохая, я поднимаю велосипед по пандусу, который раньше использовался для погрузки грузовиков в задней части здания. Он ведёт на прочную кирпичную площадку, примерно на четыре фута выше уровня тротуара, сразу за старой заколоченной задней дверью. Затем я наблюдаю за уборкой с безопасного балкона своего первого этажа.

Ладно, возможно, слово «балкон» создаёт впечатление чего-то величественного. На самом деле у меня есть только старые железные перила высотой около метра, вмурованные в песчаник и изъеденные ржавчиной. Обычно я отношусь к их защитным свойствам с осторожностью. Не хочу выяснять на собственном опыте, что перила держатся лишь на волоске и на куске осыпающегося раствора. До мощёного тротуара внизу целых двадцать футов.

Теперь я стоял, облокотившись на каменную кладку, наслаждаясь видом. Я посмотрел на часы, предвкушая, что впереди меня ждет что-то более утомительное, чем поездка к Джейкобу и Клэр на обед.

Потом я вспоминал эти полчаса, которые я провёл там, как маленький оазис спокойствия, прежде чем на меня обрушился настоящий ураган. С чудовищным ветром и цунами.

Движение на другом берегу реки, в сторону Моркама, было сравнительно свободным. Слышался лишь успокаивающий грохот поезда, проезжающего по мосту Карлайл к западу от меня. Редкие машины проезжали по набережной внизу.

Затем зазвонил телефон.

Не желая портить настроение, я отвернулся от окна и пошёл ответить. У меня не было никаких предчувствий относительно того, кто мне звонит, лишь лёгкое любопытство. Мои ученики, как правило, уважали мои выходные, а дружба с людьми, которые любили поболтать на расстоянии, у меня так и не завязалась.

"Привет?"

«Привет, Шарлотта». Мужской голос, властный, но тихий и сдержанный. Именно таким голосом можно было бы с холодной отстранённостью сообщить новость о раке в терминальной стадии. Вероятно, он делал это не раз.

Мой отец.

Я на мгновение остолбенела. За всё время, что прошло с тех пор, как между мной и моей семьёй произошёл разлад, несмотря на все попытки моей матери загладить эту трещину, он ни разу не связался со мной. Ни разу.

В последний раз я видел его как раз перед военным трибуналом. Он не потрудился ввязаться в гражданский иск, который я импульсивно подал против оправданных мной нападавших. Особенно после того, как я отказался от эксклюзивных юридических услуг одного из его дружков по гольф-клубу. Этот парень был настоящим львом, и я не мог себе позволить такие расценки. Особенно когда, честно говоря, реальные шансы на победу казались такими ничтожными.

Конечно, мой отец предложил заплатить, но к тому времени отношения настолько ухудшились, что я был вынужден высокомерно отказаться от благотворительности родителей.

Возможно, если бы я не был таким гордым, результат мог бы быть совсем другим.

«Чего ты хочешь?» — грубо спросил я, шок сделал меня нелюбезным и возмутился тем, что он был причиной.

Я так и представлял его себе сидящим в домашнем кабинете, спиной к высокому окну с раздвижной рамой. Перед ним стоял палисандровый стол, а кожаный блокнот с уголками стоял точно по центру. Кроме того,

Телефон, на рабочем столе больше ничего не было. С документами расправлялись безжалостно, как только они появлялись.

«Твоя мать очень расстроена», — сказал он на редкость сдержанным тоном.

«Значит, нас двое», — резко ответил я.

Он вздохнул. «Рискуя скатиться к банальности, но два зла не составляют одно добро, Шарлотта», — сказал он.

«Вот так? Возможно, ей стоило подумать об этом, прежде чем предать меня».

«Не будь таким эмоциональным», — пропел мой отец, больше напоминая себя прежнего. Его следующие слова стали ещё более неожиданными. «Не можешь просто признать, что она совершила ошибку? Отклонение в момент слабости. Она горько сожалеет об этом, и её невыразимо огорчает то, что ты не можешь простить её».

Типично для моего отца. Одной рукой даёт, а другой забирает. Признание вины в сочетании с напоминанием о моих собственных недостатках. Он выставил мою реакцию как недостаток характера. Неудивительно, если задуматься.

«Отклонение от нормы?» — рявкнул я, не в силах сдержать свой голос, звучащий как полицейская сирена. «Она отказалась встать и поддержать меня во время суда, и вы называете это отклонением от нормы ?»

«Улики против вас были весомыми, Шарлотта. В принципе, она должна была верить, что судебная система пришла к правильному выводу. Вы должны это понимать», — сказал он уже мягче. «В конце концов, она мировой судья. Что ещё она могла сделать?»

«А как же я?» — воскликнул я, чувствуя себя ребёнком. «А как же её дочь? Разве это не важнее проклятой системы? Где же тогда были её принципы?»

«Знаешь, ей жаль. Возможно, она не может признаться в этом прямо, но всё равно сожалеет, — продолжал он, как будто я ничего не говорил. — За тот ущерб, который она причинила».

Я испытал это на себе, на извращённом уголке своей психики, который последние пару лет питался моей злобой и враждебностью к ним. Это разъедало мой разум, словно прободённая язва. Его слова должны были подействовать как бальзам, но лишь разожгли боль ещё сильнее. Значит, ей было жаль, да? За результат, а не за причину.

Этого было слишком мало и слишком поздно.

«А как насчет тебя?» — потребовал я.

Его пауза, чуть длиннее, чем следовало, говорила о многом. «Дело не в этом, Шарлотта», — уклончиво ответил он. «Дело не во мне и тебе».

«Нет, никогда не было, правда?» — безжизненно ответил я. «Думаю, мне больше нечего вам сказать». И я не готова простить ни одного из вас, добавила я про себя.

«В таком случае, извините, что потревожил ваше воскресное утро», — сказал он без интонаций. «Прощай, Шарлотта».

Телефон щёлкнул и замер в моей руке. Я положил его, словно он был тяжёлым, и медленно вернулся на открытый балкон. Но если раньше гул машин на другом берегу реки был гипнотическим и успокаивающим, то теперь он раздражал.

Я допил остатки тёплого кофе и уже собирался отвернуться от вида, как вдруг заметил приближающуюся по набережной полицейскую машину «Воксхолл». Когда она медленно появилась в поле зрения, я почувствовал первые признаки тревоги. Пассажиры поглядывали на дома, явно высматривая адрес. Они остановились у моего дома.

Из машины вылезли двое полицейских, поправляя фуражки. Похоже, это были те же самые, что искали меня неделю назад в Шелсли. Я вздохнул и пошёл наливать растворимый кофе в пару кружек. Если уж визиты местных полицейских станут регулярным явлением, то, пожалуй, мне стоит хотя бы вести себя общительно.

Я оставил входную дверь открытой и слышал, как они, тяжело ступая, поднимались по деревянной лестнице, немного поспорив о том, кто что сделал в столовой для персонала накануне вечером. Достигнув лестничной площадки, они нерешительно остановились.

«Проходите и присаживайтесь», — крикнул я. «Чайник уже вскипел».

«Доброе утро, мисс Фокс». Они выполнили указание и устроились на диване. Когда я вышла из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем, они сняли шапки и бросили их вверх ногами на журнальный столик. Я почти ожидала, что они закинут ноги наверх.

Я оставил их, а сам вернулся на кухню и вернулся через несколько минут с двумя кружками растворимого кофе. «Итак, чем я могу быть вам полезен на этот раз?» — спросил я, протягивая кружки.

«Да, это уже начинает входить в привычку, не так ли?» — с усмешкой сказал старший.

«Я не думала, что это будет происходить каждые выходные, иначе я бы купила торт», — язвительно сказала я, садясь напротив них.

Они выглядели разочарованными, затем обменялись взглядами и напустили на себя деловой вид.

Младший, Томми, вытащил свой блокнот. «Мы здесь, потому что против вас выдвинуто очень серьёзное обвинение, — сказал он, заглядывая в блокнот, — в причинении тяжких телесных повреждений во время инцидента в клубе «Нью-Адельфи» в Моркамбе вчера вечером».

«Что?» — я понял, что у меня открыт рот, и резко закрыл его. «Вы шутите?» — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. На самом деле, они оба выглядели слегка удивленными, словно всё это было каким-то гигантским спектаклем.

«Боюсь, что нет, мисс Фокс», — серьёзно ответил Томми. «В данный момент обвинения не предъявлены, но у нас есть официальная жалоба, подтверждённая медицинским заключением, в котором указано, что у одного молодого человека был насильственно вывихнут плечо, а у другого — серьёзные рваные раны лица и…» — он выглядел расстроенным, — «разрыв яичка».

«Противно», — согласился старший, сохраняя серьёзное выражение лица, но лишь отчасти. Мне показалось, что они репетируют комедийный дуэт.

«Подожди минутку», — сказал я, чувствуя, что начинаю выходить из себя.

«Кто именно подал эту жалобу?»

Он назвал женское имя, которое мне ничего не сказало.

«И кто она , ради всего святого?»

«Она утверждает, что является невестой одного из пострадавших, на которого вы напали без всякой причины на танцполе клуба». Я вспомнил темноволосую девушку с проколотым языком.

«Хорошо», — сказал я, подняв руки. «Признаюсь, что попал в плечо и, кажется, в яичко, но один из них уже успел ударить другого по лицу до того, как я успел. Это не имело ко мне никакого отношения».

«То есть вы просто ворвались туда, двое против одного, и утверждаете, что один из них был вооружён холодным оружием, и нанесли им обоим тяжёлые травмы?» — недоверчиво спросил старший. Он заметил мою боксерскую грушу на крючке в углу гостиной.

«Ты немного боксер, да?»