За день Наполеонов так набегался, что ему хотелось только одного — лечь в теньке и уснуть. Хотя он тут же подумал о том, что, перед тем как лечь спать, не мешало бы чего-нибудь поесть. Ведь он сегодня, кажется, даже не обедал.

Дело об утоплении мажора в бассейне ночного клуба «Наяда», которое он расследовал в данное время, казалось ему безнадежным. Это было то же самое, что расследовать убийство в закрытой комнате. Клуб в тот день не работал. Но Павел Гусинков пришел в него и сказал охраннику, что ему назначила свидание одна из танцовщиц клуба, а именно Зоя Селиванова. Его девушка, а можно сказать, невеста. Охранник в любом случае не должен был пропускать Гусинкова в клуб. Но он в нарушение всех инструкций его туда пропустил, хотя и был уверен, что Зои в клубе нет. И не факт, что она туда придет. Как выяснилось позднее, она и не пришла! Вернее, пришла утром…

Павел Гусинков прождал любимую девушку некоторое время и тоже покинул клуб. Это видел охранник и зафиксировали камеры.

Возникает вопрос: почему Гусинков не позвонил своей девушке и не спросил ее, почему она не пришла? Теперь этого у него не спросишь.

«Надо было спросить у охранника, — запоздало подумал Наполеонов, — почему он не позвонил Зое Селивановой и не сказал, что в клубе ее ждет Павел Гусинков. Скорее всего, решил, что это не его дело. Но все-таки надо уточнить».

Интересно и то, что, по словам экспертов, исследовавших телефон Павла, Зоя в этот день ему не звонила. Откуда же парень взял, что она его там ждет? Непонятно.

Представляет неразрешимую загадку и то, как Павел снова вошел в клуб, минуя охранника и камеры. Не через стены же, сделавшись невидимкой.

Надо полагать, что ничего не подозревающая о вечерних перемещениях возлюбленного Зоя Селиванова, как всегда, пришла утром на репетицию. И обнаружила уже неживого Павла. Судмедэксперт утверждает, что Гусинков-младший утонул, выпив перед купанием в бассейне коктейль со снотворным. Но с кем он его пил, если в клубе никого больше не было?! Только и остается думать, что парня напоил и утопил покровительствующий клубу дух! Больше некому!

Сначала следователь, грешным делом, заподозрил охранника. А что, Федор Артемьевич Кузьмин — идеальная кандидатура на роль убийцы. Он мог ревновать Зою к Гусинкову! Мог просто за что-то невзлюбить его. А тут представился такой удобный случай свести с недругом счеты. Вокруг ни души! Кроме камеры…

Она-то и подтверждала алиби охранника. Направленная на пост охраны камера отчетливо зафиксировала, что Федор никуда не отлучался, пока к нему не прибежал уборщик Василий.

На Василия следователь тоже примерил роль убийцы. Кто знает, может, и Василий не чаял в Зое души. Уборщик тоже человек и может страдать от приступов ревности. А ревность, как известно, до добра не доводит.

Но, увы, Василий Дмитриевич Максимов пришел в клуб, когда Павел Селиванов уже был утопленником. Это подтверждают экспертиза и камеры, зафиксировавшие время его прихода.

«Жаль, что Василий не начал уборку клуба с бассейна, — мысленно сокрушался следователь. — Тогда бы Зоя Селиванова не упала в обморок, не расшиблась бы и я мог бы допросить ее по горячим следам. А теперь жди, когда врачи соизволят допустить меня в палату к одной из главных свидетельниц. Тяжела жизнь следователя. И теперь для исцеления моего уставшего тела и истерзанной сомнениями души мне одна дорога! К Мирославе!»

Шура не сомневался, что подруга детства сможет не только утешить его, но, возможно, и подсказать что-то дельное.

Он вспомнил чьи-то мудрые слова о том, что если женщина свободна и сильна, то она вдвое умнее мужчины. Он не знал, правда это или нет. Но Мирославу бог не обидел ни умом, ни силой, свободы ее стеснять некому, и она не раз выручала его, находя выход из самых, казалось бы, тупиковых положений. Так что он и теперь надеялся на ее ум и сыщицкий талант.

Въехав во двор, Наполеонов почувствовал не понравившийся ему запах. «Что бы это могло быть?» — подумал он. Выйдя из автомобиля, он увидел неподалеку от ворот огромную кучу навоза.

Вытаращив глаза и размахивая руками, Наполеонов опрометью бросился к дому. А завидев хозяев, закричал:

— Что это? Что это такое, я вас спрашиваю?!

Детективы переглянулись, изобразили полное непонимание и спросили:

— Где и что?

— Там! — замахал руками Наполеонов. — Возле ворот!

— А… — протянули они в два голоса. — Так это навоз.

— Вижу, что навоз! Откуда он у вас? Не от Дона же?

Кот бросил на него испепеляющий взгляд янтарных глаз и демонстративно отвернулся. Ох, не зря заметил Юзеф Булатович: «Я еще не встречал кота, которого заботило бы, что о нем говорят мыши». Наполеонов, конечно, не мышь, а целый следователь. Но ведь никому доподлинно не известно, не относят ли коты к категории мышей и некоторых человеческих особей.

Мирослава между тем небрежно заметила:

— Это Морис заказал машину навоза для наших садово-огороднических нужд.

— Вот уж не знал, — ехидно проговорил Наполеонов, — что князья вместо французских духов предпочитают нюхать навоз.

— Так это же не лично для Мориса, я тебе только что объяснила, а для нашего сада-огорода, — невозмутимо пояснила Мирослава.

— Французскими духами сыт не будешь, — в такой же невозмутимой манере добавил Морис.

— Ну, знаете ли! — буквально задохнулся не столько от запаха навоза, сколько от возмущения Шура. — Вы забыли, что вы все-таки детективы! А не фермеры!

— Одно другому не мешает, — ответили ему друзья в один голос.

— С кем я связался?! — Шура воздел руки к потолку, а потом схватился ими за голову.

Но ему никто не ответил, ни потолок, ни детективы.

Вместо этого Морис спросил:

— Есть будешь?

— И он еще спрашивает, — обиженно проворчал Шура.

— Просто Морис подумал, что навоз тебе испортил аппетит, — рассмеялась Мирослава.

— Я и без аппетита поем, — парировал Шура. — Думали, я голодным спать лягу? Не дождетесь! — Он демонстративно погрозил им обоим кулаком.

Оба детектива едва сдерживались, чтобы не расхохотаться. Это не осталось без внимания Шуры, и он обиженно проворчал:

— Маленького следователя любая дылда обидеть может. Еще друзья называются.

— Шурочка, мы вовсе не собирались тебя обижать. И зря ты так ополчился на навоз. Помнишь, Анна Ахматова писала:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,

Таинственная плесень на стене…

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне.

— Так это Анна Ахматова! — сердито отмахнулся Наполеонов. — И у нее ничего не сказано про навоз!

— Зато сказано про деготь и плесень, — невинно заметила Мирослава.

Шура бросил на подругу сердитый взгляд.

— Зря ты дуешься на меня как мышь на крупу. Кстати, у тети Виктории есть-таки стихи про навоз!

— Не верю!

— Могу процитировать.

— Ну-ну, — подначил подругу Шура.

— Сам напросился, слушай, — сказала она. — Тетины стихи как бы ответ Ахматовой или продолжение:

Поэт сказал: стихи растут из сора!

С Великой Анной не затею спора.

Ах, что же говорить о прозе?

Растет прекрасно на навозе,

Хоть не обходится и без «воды»…

Приносит чудные плоды

И мудрости, и красоты.

А если мне не веришь ты,

То обратись к классической литературе,

Что объяснит тебе, как на натуре,

Всю необъятность бытия.

И ты решишь, права ли я.

— Ладно, — решил сдаться Наполеонов, — можешь торжествовать, утерла нос любимому другу.

— Я и не думала, Шурочка, утирать твой остренький носик. — Она подошла, обняла его и села рядом.

— Что тебе от меня надо, плутовка? — забеспокоился Шура.

— Ничего мне от тебя не надо, — ответила она, притворившись равнодушной.

— Извини, конечно, но поверить в то, что ты без всякой причины воспылала ко мне нежностью, я не могу, — хмыкнул Наполеонов.

— Шурочка! Причина всегда найдется, — ласково улыбнулась ему в ответ Мирослава.

— От твоих сладких слов и ласковой улыбки у меня мурашки по коже, — пожаловался Наполеонов.

— Не бойся, Шурочка, я тебя не съем.

— Только и остается, что поверить тебе на слово, — ответил он и, став серьезным, попросил: — Будем считать, что все ритуальные танцы по усыплению моей бдительности ты уже исполнила, так что выкладывай начистоту, чего тебе надобно.

— Начистоту так начистоту, — легко согласилась она и проговорила: — Кстати, о танцах…

— Что о танцах? — встрепенулся Шура.

— Ты ведь расследуешь убийство мажора в бассейне ночного клуба «Наяда», в котором почти каждый вечер на воде танцевали три прекрасные девушки.

— Откуда ты знаешь?

Не отвечая на его вопрос, она продолжила:

— И подозреваемых у тебя ноль целых и ноль десятых.

— А вот это уже не твое дело! — обиделся Наполеонов.

— Шура! Не сердись. Я хочу тебе помочь.

— Ага, — расплылся он в язвительной улыбке, — думаешь, что я дурачок?

— Нет, конечно!

— Так вот, точно нет! Я догадался! К тебе обратился папаша утопленного парня. Он у него крутой! Поговорить я с ним не успел, он угодил в больницу. Но, выходит, не так уж он и болен, если сумел добраться до вашего агентства.

— Шур! Геннадий Ипполитович Гусинков в самом деле нездоров. В агентство он обратился не от хорошей жизни.

— Я, что ли, устроил ему эту плохую жизнь?! — продолжил заводиться Наполеонов.

— Не ты, — ответила Мирослава. И обратилась к Миндаугасу: — Будь так добр, принеси, пожалуйста, ведро холодной воды.

— Какой еще воды? — забеспокоился Наполеонов. — Ты что, хочешь меня в жабу, что ли, превратить?

— Нет! Я просто хочу, чтобы ты остыл и успокоился.

— Остыть я всегда успею! — отрезал он. — А успокоиться я и так уже успокоился. Да, у меня пока нет подозреваемых. И не факт, что они появятся. Но что предлагаешь ты?

— Предлагаю работать вместе.

— И что я за это получу? — спросил Наполеонов.

— Ты напоминаешь мне английскую королеву, — притворно вздохнула Мирослава.

— Английскую кого? — не понял Шура. — Там нет сейчас королевы! Там сейчас король.

— Я не про сейчас. А про времена Бернарда Шоу. Так вот, однажды великий английский драматург Бернард Шоу, любивший посмеяться над английской аристократией, опубликовал эссе, в котором утверждал, что дамы высшего общества отличаются от продажных женщин всего лишь ценой, которую мужчинам нужно заплатить за обладание ими. Королева, узнав об этом утверждении, пришла в негодование и решила публично поставить Шоу на место. Драматург был приглашен на прием в королевский дворец, где королева спросила его:

— Сэр, это правда, что вы считаете, что все без исключения женщины продаются?

— Правда, ваше величество, — ответил Шоу.

Возмущенная королева спросила:

— Сколько же тогда, по-вашему, должна стоить королева Англии?

— Ну, фунта два или три, — оглядев ее, невозмутимо ответил Шоу.

— Так мало за меня… меня, английскую королеву? — растерянно воскликнула оскорбленная до глубины души королева.

— Ну вот, Ваше Величество, — проговорил Шоу с торжествующей улыбкой, — вы уже и торгуетесь!

— Ну и какой же королеве все-таки нагрубил Шоу? — решил уточнить Наполеонов.

— Выбери сам, — улыбнулась Мирослава.

— Что значит сам? — возмутился следователь. — Драматург прожил долгую жизнь и успел пожить при царствовании королевы Виктории, короля Эдуарда VII, Георга V, Георга VI…

— Ты пропустил Эдуарда VIII, — заметил Морис.

— Ничего я не пропустил! — насупился Шура. — Его коронация не состоялась.

— Не копай так глубоко, — рассмеялась Мирослава. — Ведь я рассказала тебе всего-навсего исторический анекдот.

— Ага! — взвился Шура. — Значит, я напоминаю тебе английскую королеву из анекдота?

— Что-то типа того, — согласилась Мирослава, пряча улыбку в уголках рта.

— Ну знаешь!

— Ты же сам напросился, — лукаво подмигнула она ему.

— Я просто хотел узнать!

— Ладно, — ответила Мирослава бесстрастно, — ты, как всегда, получишь лавры.

— И премию! — воскликнул он.

— И премию, — не стала возражать Мирослава.

— Ты уверена, что раскроешь это дело? — вернулся Наполеонов с небес на землю.

— Думаю, что да, — спокойно ответила Мирослава.

— Думает она, — проворчал Наполеонов. — У меня на самом деле подозреваемых нет.

— Совсем? — спросила она с улыбкой.

— Сама ведь знаешь и все равно спрашиваешь! — укорил он.

— Ладно. Давай попробуем рассуждать вместе.

— Да сколько угодно! — ответил Шура.

— У Павла Гусинкова была девушка.

— Была, — согласился он, — наяда Зевксиппа — Зоя Федоровна Селиванова.

— Как ты думаешь, она его любила?

— Да, любила, и притом до такой степени, что, увидев его плавающим в бассейне без признаков жизни, не просто в обморок шмякнулась, а схлопотала сердечный приступ. До сих пор в больнице лежит. И врачи меня к ней не пускают, — счел он нужным пожаловаться Мирославе. — Представляешь, у Гусинкова приступ, у Селивановой приступ. Что за напасть такая?

— Не расстраивайся, — сказала Мирослава и погладила его взъерошенные волосы с легкой рыжинкой.

— Тебе легко говорить, — засопел он, наслаждаясь ласковым прикосновением ее рук.

— Значит, ты с ней пока не говорил, — скорее констатировала, чем спросила Мирослава.

— Нет. Я же тебе только что русским языком сказал!

— А с подругами?

— С подругами поговорил, — ответил Наполеонов.

— И чего?

— И ничего.

— В смысле?

— В том смысле, что ничего полезного из разговора с ними я не извлек.

— У Гусинкова были друзья?

— Скорее приятели.

— С ними ты говорил?

— Имел удовольствие побеседовать, — скривился Наполеонов.

— И что?

— Что ты заладила, что да что. Ничего!

— И все же, — не отставала Мирослава.

— Запираются — тусовались, мол, вместе, но особо близки не были. Общих дел не вели и секретов, объединяющих их с Гусинковым, не имели.

— У них нет предположений, как их приятель попал вечером в закрытый клуб?

— Они считают, что его могла пригласить туда Зоя.

— А ты считаешь, что нет?

— Так ее же там не было! Мы просмотрели камеры. Гусинков ждал ее, ждал и ушел несолоно хлебавши.

— Шура! Ты забываешь, что Гусинков никуда не уходил. И нахлебался он как следует!

— На камерах видно, как он уходит, — стоял на своем Наполеонов. — И охранник подтвердил это.

— Мне непонятно, как же он снова оказался в зале с бассейном, если, по твоим словам, ушел?!

— Мне это и самому непонятно. — Наполеонов почесал нос.

— Шур, — неожиданно спросила Мирослава, — из бассейна Гусинкова выловили без одежды?

— Ну ты, мать моя, даешь! — по-бабьи всплеснул руками Наполеонов. — Кто же в бассейне в одежде плавает?!

— И то верно. А где находилась его одежда?

— На шезлонге лежала.

— В беспорядке?

— В смысле? — не понял следователь.

— Она была разбросана в беспорядке или аккуратно развешана?

— Это важно?

— Пока не знаю.

— Не обратил внимания, но выясню.

— Выясни.

— И еще…

— Что?

— Охранник тебе тоже говорил, что в клуб Гусинкова пригласила Зоя?

— Охранник сказал, что ему так сказал Гусинков! Сам он не знает, приглашала Зоя парня или нет. Зато он точно знает, что девушка в клуб в тот вечер не приходила!

— Ты был у Гусинковых дома?

— Был и беседовал с мачехой парня.

— И какое впечатление на тебя произвела мачеха?

— По-моему, бабенка треплет хвостом и направо, и налево. Муж скоро о рога будет спотыкаться.

— Почему ты так думаешь?

— Потому!

— Очень хороший ответ, — усмехнулась Мирослава. — В таком случае пасынок мог ее шантажировать.

— Любовником?

— Не тобой же!

— А знаешь, мне показалось, что я ей понравился, — сказал Наполеонов.

— Мне тоже так кажется, — рассмеялась Мирослава.

— Тебе-то откуда это знать?

— У меня свои источники, — напустив на себя таинственность, ответила детектив. — Но вернемся к любовнику. Думаешь, он все-таки был?

— Думаю, был.

— Но имя любовника мы не знаем… Узнать бы.

— Так она тебе и сказала.

— Есть другой способ узнать об этом.

— Если ты намекаешь на наружку, то у меня лишних людей нет, — отрезал Наполеонов, насупившись.

— Я тебя и не прошу давать людей, — ответила Мирослава.

Наполеонов задумчиво уставился в одну точку.

— Шура! Говори, что тебе известно!

Наполеонов решился:

— Приятели Павла сказали, что он нанял частного детектива. Скорее всего, для слежки за мачехой.

— Имя детектива известно?

— Да.

— И?! Не тяни кота за хвост!

— Вашего кота, пожалуй, потянешь. — Шура покосился на Дона и скорчил коту дурашливую гримасу.

— Шура! — Мирослава больно ущипнула Наполеонова за бок.

— Ой! Прокофьев! — закричал он.

— Что Прокофьев?!

— Леонид Егорович Прокофьев! Частный детектив! Специализируется на слежке за неверными супругами. — Наполеонов презрительно сморщил нос.

— Вы его опросили? — Мирослава сделала вид, что не обратила внимания на мимику друга. Она прекрасно знала, что в среде профессионалов не жаловали детективов, подглядывающих за чужими интимными тайнами. В то же время она понимала, что для бракоразводных процессов, особенно среди богатых, без доказательств супружеской измены обойтись трудно. Особенно если существует брачный договор.

— Не все так просто. — Он покосился на нее. — Сама знаешь.

— Понятно, ты хочешь, чтобы с ним поговорила я.

— Ну…

— Зачем тогда морочил мне голову?

— Из вредности! — выпалил Наполеонов и отодвинулся подальше от нее.

— Хорошо, я поговорю с ним, — миролюбиво проговорила Мирослава. — Мне нужны его адрес и контакты.

— Пожалуйста! — Он схватил со стола салфетку и быстро написал требуемое ей.

— Шура, а теперь перескажи мне все, что тебе сказали те, кого ты успел опросить.

— Не думаю, что тебе это пригодится, — замялся он.

— Я сама решу, что мне пригодится, а что нет! — отрезала Мирослава.

Взвесив еще раз все за и против, Шура пустился в откровения.

Он знал, что за пределы гостиной Мирославы ничего из рассказанного им не выйдет.

Они просидели втроем до позднего вечера. Мирослава терзала друга все новыми и новыми уточнениями. Заставляла пересказывать одно и то же по несколько раз.

— За каким дьяволом ты ушла из следователей?! — наконец не выдержал он.

— Чтобы достигать положительного результата, не соблюдая инструкций, — честно ответила она.

— И выходить за рамки дозволенного без риска получить нагоняй от начальства, — ехидно подсказал Шура.

— Зато ты у нас и в рамках, и при погонах, — пошутила она.

— Что там говорил пан Грициан Таврический своей несостоявшейся строптивой невесте?

— «Ради тебя, Ирина, на несправедливость иду», — скрывая иронию, подсказал Морис.

— Вот вот! Ради тебя, Мирослава, — вздохнул Наполеонов.

— Ладно уж, — не дала она ему договорить, — допивай чай и иди спать!

На следующее утро Наполеонов, накормленный оладьями, напеченными Морисом, уехал на работу. Мирослава еще не открывала глаз.

— Совсем ты ее избаловал, — проворчал Шура.

— Пока что я балую тебя, — миролюбиво усмехнулся Морис.

— И то верно, — вздохнул Наполеонов и, довольно погладив свой живот, поднялся из-за стола. С полдороги он обернулся и спросил жалостливым голосом: — Можно я парочку с собой возьму?

— Конечно, — кивнул Морис. — Я сейчас все тебе заверну.

— Ты настоящий друг! — воскликнул Шура, принимая из рук Миндаугаса еще теплый сверток.