Закрыв ворота за уехавшим Гусинковым, Морис пришел в кабинет Мирославы.

— И как тебе Геннадий Ипполитович Гусинков? — спросила она.

— На мой взгляд, личность весьма противоречивая, — ответил Морис честно.

— А на мой взгляд, — проговорила она задумчиво, — человек он неплохой, хотя и не без недостатков.

— Я и не сказал, что он плохой человек, но сына он упустил однозначно, — твердо произнес Морис.

— Угу, — прогудела она, как шмель, уже приступивший к сбору нектара.

Морис спросил:

— С чего начнем?

Но, вероятно, он поторопился с выводами, потому что она ответила с едва заметной леностью в голосе:

— С ожидания.

— В смысле? — удивленно переспросил Морис.

— Ты ведь слышал, что, со слов нашего клиента, это дело ведет следователь Наполеонов. Полиция, как я думаю, уже провела серьезную работу по горячим следам, и они непременно что-то собрали уже.

— Вы уверены, что дело ведет именно Шура? — слегка подначил ее Морис. — Что других Наполеоновых на белом свете больше нет?

— Про весь белый свет не знаю, — все так же с легкой ленцой в голосе ответила Мирослава, — а в следственном комитете нашего города он один-единственный и неповторимый.

— Вот и Гусинков-старший заподозрил, что его жена, как и вы, считает Шуру единственным и неповторимым. Или мне это только показалось?

— Нет, не показалось. Гусинков то ли в шутку, то ли всерьез немного приревновал Янину Аркадьевну к нашему следователю.

— Странные у нее, однако, вкусы, — хмыкнул Миндаугас.

— Ничего не странные, — возразила Мирослава. — Просто ты ничего не понимаешь в силе мужского обаяния.

— Куда уж мне, — широко улыбнулся Морис.

— Если ты, глядя на себя в зеркало, видишь там отражение скульптуры Праксителя, то учти, не все женщины мечтают обладать ожившей мраморной статуей древнегреческого божества. — В ее глазах запрыгали озорные искры.

— Я непременно это учту, — заверил ее Морис, не улыбнувшись.

— О чем ты задумался, милый? — донесся до него ее вкрадчивый голос.

«Ага, — подумал Морис, — так я и открыл вам все свои тайные мысли». Вслух же он ответил:

— О Шуре. Вернее, о том, каким образом вы собираетесь извлекать из него нужную вам информацию.

— Нам, — поправила она.

— Нам, — легко согласился он и повторил свой вопрос: — Так как же?

— Трясти его, как дырявый мешок с горохом, — ответила она не моргнув глазом. — Шучу. Хочу предложить ему сделку.

— Сделку? — искренне удивился Миндаугас. — Какую?

— Потом скажу. А сейчас поищи мне в интернете все, что только можно найти о клубе и фигурантах дела.

— Мы вчера смотрели, — напомнил он.

— Посмотри сегодня более глубоко. Может быть, есть что-то, на что вчера, не зная всех деталей произошедшего, мы не обратили внимания.

— Хорошо, — ответил он и поинтересовался: — Вот только сколько вы собираетесь ждать приезда к нам Наполеонова?

— Он обещал завтра пожаловать, — ответила Мирослава беззаботно.

— Он что, звонил? — недоверчиво посмотрел на нее Морис.

— Да.

— Но как я мог не услышать звонка?

— Солнышко, — улыбнулась она ласково, — что ты так разволновался? Шура звонил, когда ты уезжал за продуктами.

— Выбрал время, — пробормотал Морис.

— Не ворчи.

— Я и не ворчу. Просто констатирую факт. Так вы говорите, он приедет завтра?

— Да, вечером.

— Гм…

— Что «гм»?

— Завтра утром нам должны навоз привезти.

— Эка невидаль, навоз. Пусть везут, — отмахнулась Мирослава.

— Боюсь, что это не понравится Шуре.

— А уплетать овощи с нашего огорода и фрукты из сада ему нравится, — сказала Мирослава.

— Так это же большая разница, — развел руками Морис и посмотрел на Мирославу. Она посмотрела на него. И оба детектива весело рассмеялись, представив сморщенный нос Шуры Наполеонова.

На какое-то время детективы разошлись, и каждый занялся своим делом. Лишь после вечернего чая они снова заговорили о предстоящем им расследовании.

Морис выяснил все, что только было можно, не только о клубе, но и о его владельце и сотрудниках заведения. Никакого криминала не было ни на клубе, ни на людях.

— Просто удивительно, — несколько недовольно проговорила Мирослава. — На репутации ночного клуба нет ни одного темного пятна! Ведь даже на Солнце есть пятна!

— Извините, что не смог угодить, — усмехнулся Морис. — Но если пристальнее посмотреть, то пятнышки все-таки были.

— Если ты имеешь в виду незначительные стычки между посетителями, то это ничего нам не дает. Но неужели никто из работников клуба ни разу не был хоть в чем-то замешан?

— В чем, например?

— Кражи, отмывание незаконных доходов, — начала перечислять она.

— Ничего подобного мною обнаружено не было.

— А эти нереиды!

— Наяды, — поправил он.

— Пусть наяды! Неужели они кристально чисты?

— Увы, — состроил он скорбное выражение лица. — Да и как они могут запачкаться, ведь они все время в воде, — пошутил Морис.

— Издеваешься? — спросила Мирослава.

— Ну что вы! Как можно! — напустил он на себя смиренный вид.

— Как ты думаешь, почему девушек нарекли именно наядами? Не русалками? Не нимфами?

— Скорее всего, это просто прихоть владельца клуба, — ответил Морис. — Я накопал на одном из сайтов, что Аркадий Вениаминович Рушников зациклен на Античности. В один из своих отпусков он даже ездил на раскопки в Грецию.

— В качестве туриста?

— Нет, он был в составе экспедиции.

— И что он там делал? У него же нет специального образования?

— Нет, — качнул головой Морис, — он был простым рабочим.

— Если он так одержим историей древности, то почему не стал археологом или историком, наконец.

— Может быть, деньги его привлекают больше истории? — предположил Морис.

— Ты серьезно? — спросила Мирослава с капелькой недоверия.

— Я, конечно, понимаю, что вы даже во время золотой лихорадки остались бы верны своему ремеслу, но далеко не все обладают подобной стойкостью. У подавляющей половины человечества иммунитет к жажде обогащения весьма слаб.

— Разве что… — тихо отозвалась Мирослава. — Если это так, то копать в этом направлении бесполезно. Клуб дает Рушникову возможность наслаждаться своим хобби. И все-таки напомни мне, — попросила она. — Кто такие наяды.

— Насколько я помню, — ответил Морис, — само слово «наяды» — от греческого выражения «текущая вода» или просто от слова «течь». И они таки являются нимфами! Точнее, духами пресной воды. Они считаются душой какого-либо водного источника, его воплощением. Например, у каждого ручья, фонтана, пруда, подземного ключа, колодца своя наяда, которая ему покровительствует.

— А что у нас? — спросила Мирослава.

— Что? — недоуменно поморгал Морис своими длинными светлыми ресницами, которые при попадании на них солнечного или лунного света превращались в лучи золотистого или серебристого оттенка.

— У нас целых три нимфы, в смысле наяды, на один бассейн! Не многовато ли? — Мирослава подмигнула своему помощнику.

— Они же не совсем настоящие наяды, — проговорил он без особой уверенности в голосе.

— Вот как, — обронила Мирослава, улыбнувшись. — Ты вот что скажи мне, — попросила она с лукавинкой в голосе, — эти водные нимфы бессмертны?

— А вот и нет, — ответил Морис. — Они, согласно мифам, долговечны, но наяды не обладают бессмертием.

— Надеюсь, их смерть не на конце иглы, — обронила Мирослава.

— Нет, — ответил Миндаугас и добавил суровым голосом: — Они гибнут от обезвоживания.

— В смысле? — недоуменно переспросила Мирослава. — Какое же может быть обезвоживание, если они живут в воде?

— Вот-вот! От воды оберегаемого ими источника они и зависят. Как только живительная влага водного объекта испарится, так наяда и погибнет.

— Надо же, — выдохнула Мирослава. — А сколько у нас засыпано прудов, ручьев, озер, сколько малых рек загублено! — Она сделалась печальной и подвела итог: — Выходит, люди — главные погубители наяд.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Морис, глядя на нее во все глаза. Он на самом деле никак не мог понять, куда клонит Мирослава.

— Ты же сам сказал, что наяда умирает, если пересохнет ручей, озеро, река, а в нашем случае бассейн.

— Вы не могли бы перестать морочить мне голову? — жалобно попросил Морис.

— Я не морочу, — вздохнула Мирослава. — Тебе не приходило в голову, что Гусинков был убит, потому что угрожал существованию наяд?

— Вы меня разыгрываете? — В голосе Мориса прозвучало нетерпение.

— Нет.

— Как он мог угрожать их существованию?! Он же не мог перекрыть воду и тем самым осушить бассейн?!

— Ты же сам сказал, что наяды из ночного клуба, Никея, Праксифея, Зевксиппа, как бы не совсем настоящие.

— Да! Я это говорил! И продолжаю утверждать, что они все — три обычные девушки, обладающие искусством танца на воде!

— В таком случае им могло угрожать не обезвоживание их бассейна, а нечто другое.

— Что?!

— Пока мне это неизвестно, — ответила Мирослава.

— Но это ваша версия? — проявил Морис настойчивость.

— Одна из версий, — поправила она.

Морис закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Солнышко, ты не должен так близко к сердцу принимать все мои предположения.

— Я постараюсь, — пообещал он без особого энтузиазма.

— Морис! Наяды изображались художниками обнаженными?

— Не всегда, — ответил он. — Существует немало изображений, на которых эти прекрасные девушки обнажены не полностью. Их наготу может скрывать не только легкое одеяние, но и распущенные волосы, цветочные гирлянды.

— На афише и панно перед входом, насколько я поняла, изображение полуобнаженных девушек с распущенными волосами в облаках шелка.

— Да, они закутаны тканью, как облаками.

— Но ведь в бассейне они выступают в купальнике.

— Конечно.

Мирослава удовлетворенно кивнула.

Морис не понял, что именно ее удовлетворило, но переспрашивать не стал.

Она же, в свою очередь, неожиданно для него спросила:

— Морис, а ты уже знаешь, где мы будем разбрасывать навоз?

— Навоз? — опешил он, растерянно моргнув, но быстро переключился и ответил: — Конечно! Я это знал еще до того, как его заказывать. Рассчитал, сколько нам понадобится удобрений под те или иные культуры.

— Какой ты у меня хозяйственный! — искренне похвалила она.

«У меня», — повторил он про себя с едва заметным удовлетворением.

А Мирослава сладко потянулась и зажмурила глаза.

«Совсем как большая кошка, — подумал он, любуясь ею. И тихо вздохнул: — Тигра».

За окном уже совсем стемнело. Тоненький серпик месяца виднелся среди ветвей. И казалось, что от ветра покачиваются не ветви деревьев, а именно этот месяц-подвеска — украшение на груди разомлевшей от тепла и неги ночи.

— Знаешь что, — сказала Мирослава, — я пойду спать. А то ромашковый чай и наша романтичная беседа о навозе подействовали на меня как снотворное.

— Спокойной ночи, — отозвался он и, подойдя к окну, опустил шторы.

Когда он обернулся, Мирославы в гостиной уже не было. Все, что он успел заметить, это кончик роскошного хвоста Дона. Кот, как всегда, отправился следом за хозяйкой. Миндаугас был совершенно уверен в том, что, если бы кот умел не только мурлыкать, но и петь по-человечески, он постоянно бы напевал Мирославе: «На тебе сошелся клином белый свет».

Собственно, в этом Морис и Дон совпадали.