Чернова вместе с двоюродной сестрой осматривала новое помещение. Пока это было именно помещение, но Светлана Петровна уже видела в нем просторный зал клуба с живой музыкой, где будут собираться лучшие люди Глинска.

— Столы должны стоять, — говорила она, — и никакой барной сойки. А то некоторые — особенно молоденькие тусовщицы — возьмут чашечку кофе или стакан сока и сидят целый вечер. А за столиком так не посидишь.

— Если будут тематические вечера: например, джазовой музыки, или классической струнной, то можно билеты заранее продавать, — посоветовала Лариса Ивановна.

— А как их распространять? — удивилась Светлана. — Через профкомы предприятий, как в советские времена? Лучше сделаем экран на уличной стене. И там будут анонсы наших предстоящих вечеров, а заодно можно будет размещать наружную рекламу местных предприятий. Да и не только местных. Я, например, знакома с одним бизнесменом — директором представительства автофирмы. Они китайскими машинами торгуют и на рекламу не скупятся. Не откажет, они в рекламу много вбухивают. Да и наш кирпичный завод тоже захочет рекламировать свои изразцы.

— И фабрика женского белья с удовольствием, — напомнила Лариса.

Чернова, услышав это, вздохнула и заметила негромко:

— Колобок сегодня не в духе. Почему-то он не в себе. Но хоть ответил на ряд моих вопросов, и то ладно.

Лариса задумалась, потому что она помнила, что сказал полицейский, но не помнила, чтобы он отвечал на ряд вопросов. Майор полиции уехал из ресторана обиженным, даже возмущенным тем, что его пригласили сюда, дав понять, что никогда больше не появится в этом заведении. Конечно, это проблема двоюродной сестры, но поскольку они теперь партнеры по бизнесу, то надо каждое действие и слово согласовывать и решения принимать совместно. Она хотела сразу сообщить это Свете, но тут в помещение, отогнув запыленную полиэтиленовую перегородку, вошел коротко стриженный молодой человек в темном костюме и в галстуке. Пиджак не скрывал его накачанного торса. Света приветливо улыбнулась ему, а молодой человек произнес без всяких эмоций на лице:

— Светлана Петровна, вас ждет Николай Захарович.

— Ну… Я сейчас не готова, что ли… — растерялась рестораторша, не зная, что сказать.

— Это очень срочно, — спокойно произнес молодой человек и добавил металлическим голосом: — И не терпит отлагательств.

— Я только в порядок себя приведу, — попыталась сопротивляться Чернова.

— Вы в порядке, — успокоил ее молодой человек, — сами дойдете до машины или вам помочь?

— Сама, — прошептала Светлана Петровна и посмотрела на двоюродную сестру таким взглядом, словно прощалась с ней навсегда или хотела попросить ее о помощи.

Но ничего не сказала и прошла под приподнятым полиэтиленовым пологом. Лариса Ивановна прошмыгнула следом, проводила двоюродную сестру до входа, посмотрела, как Света садится в черный «мерседес» с тонированными стеклами, и вернулась к стойке.

Обеденный перерыв в окрестных офисах, судя по всему, заканчивался, потому что народу в зале было немного. Буфетчица Люба смотрела на экран телевизора, на котором мужчина с растрепанными волосами, вращая глазами, пугал зрителей:

— Хождение сквозь стены, оно же фазирование, или призрачность. Способность встречается очень часто и заключается в том, что персонаж, обладающий ею, способен протаскивать молекулы одного объекта через молекулы другого безо всякого между ними взаимодействия. Фазирование — это преобразование материи из фермионного состояния в бозонное.

— Убери эту чушь! — приказала Лариса.

По другому каналу негры играли в футбол, хотя написано было «ЦСКА — Спартак 0:0». Это Люба сама переключила без всякого приказа, и тут же на экране появилась женщина в полицейской форме, с накачанными губами и скулами:

— Этот человек крайне опасен для девушек и женщин всех возрастов: он с легкостью добивается всего, чего хочет. А хочет он всегда одного — денег.

На экране появилось изображение немолодого лысоватого человека восточной внешности. А голос полицейской женщины продолжал звучать:

— Он выдает себя то за армянского олигарха Гамлета Арутюняна, то за футбольного тренера Тенгиза Галаури, то за гражданина Израиля Моисея Фридмана, то за итальянского певца Карамболино Факетти… На самом деле это пятидесятидвухлетний уроженец Молдавии Василиу Кодряну с незаконченным средним образованием и двумя судимостями за квартирные кражи и мошенничество. Около двух десятков женщин считают себя обманутыми этим человеком и общая сумма финансовых претензий к нему — более семидесяти миллионов рублей…

— Ни фига себе! — удивилась буфетчица. — Откуда такие дуры только берутся? Вы бы стали такому доверять свои деньги?!

— Нет, конечно! — возмутилась Лариса Ивановна. — Мужчинам вообще нельзя доверять. Тем более деньги.

На следующем канале шел турецкий сериал: молодая красавица-блондинка обнималась с молодым красавцем-брюнетом, и оба плакали.

— Хоть здесь все как у людей, — обрадовалась буфетчица и посмотрела на новое начальство. — Хотите кофейку с «Бейлисом»?

«Мерседес» с тонированными окнами въехал на территорию резиденции Локтева, медленно покатил по розовой брусчатке мимо аллеи пятиметровых туй. Когда Светлана была здесь в последний раз, туи были совсем небольшими — немногим выше ее роста. У широких ступеней крыльца, ведущих на летнюю террасу, стояло дерево — грецкий орех, — которое было высоким даже в то время, когда этот дом строился. Возле грецкого ореха сын хозяина дома Константин разговаривал по телефону. Светлана Петровна поздоровалась с ним, но молодой человек не ответил и демонстративно отвернулся. А она услышала сказанное им в трубку: «Ну и сколько я ему должен?.. А он ничего не попутал?»

На террасе у большого стола сидел Кондрашов — многолетний помощник Николая Захаровича. Увидев Светлану, он поднялся и произнес негромко:

— Хорошо, что вы приехали. Он уже несколько раз спрашивал вас.

Подошел еще один человек, и вместе с Кондрашовым они сопроводили гостью на второй этаж, проследовали мимо кабинета хозяина и свернули в маленький коридорчик, где были личные апартаменты Локтева. Возле спальни стоял мужчина в белом халате. Увидев подошедших, он молча открыл дверь, Светлана Петровна глубоко вздохнула, словно пыталась запастись воздухом, как перед прыжком в воду, и вошла.

Николай Захарович лежал не на своей широкой ореховой кровати, а на больничной койке, которую можно было поднимать, опускать и менять угол наклона. К нему были присоединены какие-то проводочки, а из носа торчала пластиковая трубочка. Рядом стояли две молодые женщины в белых халатах.

Увидев Светлану, Локтев махнул рукой, и обе женщины поспешили к выходу.

Одна, проходя мимо посетительницы, шепнула:

— Только недолго, а то он очень слаб.

Когда двери закрылись, Светлана подошла к кровати, наклонилась и поцеловала бывшего любовника.

— Привет, родная, — тихо произнес он, — видишь, как оно…

— Все будет хорошо, — ответила она как можно бодрее, — столько врачей вокруг, они что-нибудь сделают.

— Что-нибудь они делают уже почти год… — Николай Захарович вынул из носа пластиковую трубку, мешавшую ему говорить, — когда делают что-нибудь, то и получается кое-как… Дышать через трубочку — то же самое, что любить на ощупь… Но теперь я сам чувствую, что в любой момент все для меня закончится. Мой дед ничем не болел. В девяносто лет он сходил в баню, надел чистое белье, сказал дочери — моей тетке Марфе, — чтобы постелила ему в горнице на сундуке. И лег там, скрестив руки на груди. Утром она встала пораньше и нашла его в той же позе, но уже мертвым. Мой отец Захар Андреевич — его ты не помнишь, наверное, — был в Глинске секретарем горкома, вечером готовился к партхозактиву, который должен был пройти на следующий день. Ровно в полночь он позвонил второму секретарю, чего никогда не делал так поздно, и попросил провести партхозактив без него. «А вы где будете?» — спросил тот. — «А я уже буду с докладом перед Богом стоять…» Лег спать — и все… У меня же так легко уйти не получается… Врачи-сволочи не дают…

Локтев закашлялся, потом перестал и похлопал ладонью по постели рядом с собой.

— Садись, моя хорошая. Какое счастье, что ты пришла.

Света осторожно опустилась, наклонилась и поцеловала его еще раз.

И, не поднимая головы, шепнула:

— А ведь я любила вас, Николай Захарович.

— А сейчас чего, — удивился Локтев, — кончилась твоя любовь, что ли?

— Не кончилась. Как без нее? Вы у меня единственный любимый мужчина за всю жизнь. Был муж, другие, но никогда я так не любила. Да и любила ли их вообще?

— А ты у меня не единственная, — улыбнулся Локтев, — была у меня девушка — наша, глинская. Я как раз в Москву на философский поступать поехал, на отделение научного коммунизма, заскочил к ней проститься. Вот тогда у нас все и произошло с ней. Нам по семнадцать лет, и у нас это было в первый раз… Потом я узнал, что она беременна, но мне сказали, что не от меня, а, мол, загуляла: то с одним встречалась, то с другим… И я постарался ее забыть. Потом меня женили на дочери второго секретаря обкома, который после стал первым, а затем ушел заведовать отделом ЦК… Потом коммунистическая партия — направляющая и определяющая сила — кончилась… Короче, рассказывать можно бесконечно, а времени нет. Переходим к основной повестке дня. В общем, я упомянул тебя в завещании… Только не надо вот руками махать!.. Ты еще не знаешь, какой хомут я тебе на шею надеваю. Я тут зарегистрировал телерадиокомпанию, назвал ее «Собор». На областном канале нам выделяют эфирное время… Какое-то оборудование я купил, какое-то взял в лизинг… Людей сама подберешь… Ты очень талантливая журналистка… Прости, талантливый журналист. У тебя получится, я не сомневаюсь. А свой шалман бросай! Продай или подари кому-нибудь — не твое это… Приступай к делу сразу после моих похорон… Да погоди руками махать! Кондрашов в курсе всех дел: он тебе поможет. Что касается завода, то я распорядился распределить акции между ветеранами предприятия… которые трудились…

Локтев снова закашлялся. Светлана схватила пластиковую трубочку, чтобы он снова мог дышать кислородом, но он отпихнул ее руку и продолжил:

— …Всего таких без малого набралось почти четыреста человек. Тебя я тоже включил, потому что и ты ветеран завода, хотя и трудилась на газетном фронте… Там понемногу акций получается на каждого, но лишние пятьсот-шестьсот тысяч в год никому из вас не помешают. И потом, сейчас такая жизнь, и деньги никогда не бывают лишними, всегда есть тот, кому надо помочь… Так вот, возвращаясь к сказанному выше… Я про ту девушку, которая родила якобы не от меня, беременной была, а я ее бросил. Она все поняла и не напоминала о себе… Я иногда ее видел на улице, когда она куда-то шла… Видел, разумеется, из окна своего служебного автомобиля. Чаще всего она была с мальчиком — своим и моим, выходит, сыном. Причем не надо было анализы ДНК делать: мальчик был на меня очень похож… Я же когда в университете учился… Тогда был очень популярен один певец французский… А все говорили, что копия меня… То есть я — его копия… Короче говоря, мальчик пошел по музыкальной линии… Очень талантливый музыкант…

— Я знаю, о ком вы говорите, — произнесла Светлана и зажмурилась, чтобы не заплакать, и с трудом продолжила: — Об Александре.

— Ну да, — согласился Локтев, — в завещании его нет, но на его имя выписан пакет акций. Ведь человек, которого он считает своим настоящим отцом, тоже работал на заводе. Сначала в цехе обжига, а потом в охрану перешел — он инвалид был. Из Афганистана без ноги вернулся. На мину там наступил, и по колено ему оторвало. И моя любовь за него вышла… О чем это я?.. Ну да, смотрел я на нее из машины, и так сердце билось, словно хотело из груди выскочить, из машины выпрыгнуть и следом за ней бежать. И однажды я не выдержал. Сказал водителю, чтобы остановился. Вышел, подошел к ней и сказал, что жить без нее не могу с того самого момента, как в первый раз ее увидел на пионерской линейке. Она отвернулась, хочет что-то возразить, но не может. А я вижу, что у нее слезы по щекам в два ручья. Я говорю, Светик… Ее ведь, как и тебя, Светланой звали… И я говорю, давай сначала все начнем… Потому что мне так плохо — хоть в петлю… Она ответила, что тоже меня любит, но куда мужа девать, для которого она не просто Света, а Свет в окошке… Но как бы то ни было, встретились мы раз, другой… Просто говорили — ничего больше, даже поцелуев не было. То есть были, конечно, и поцелуи, но такие — дружеские, что ли. А потом ее муж улетел на слет воинов-афганцев. И я привез Светочку за город — как раз сюда, где этот дом тогда строился. Но здесь стояла другая избушка, в которой мы и провели целую ночь… Была осень, утром мы вышли обнявшись, а под подошвами трещала скорлупа грецких орехов, которыми был завален весь тогда еще маленький крестьянский двор. А потом…

Николай Захарович замолчал, закрыл глаза ладонью.

— А потом у вас родилась дочь Кристина Колесникова, — продолжила за него Светлана.

— Кристиночка, — кивнул Локтев, — это я ей имя придумал. Не придумал, а просто попросил назвать: так звали мою бабку — мать отца. Тогда же я решил уйти от жены… Когда она закатила очередной скандал, которые она устраивала по поводу и без него… чаще всего безо всякого повода, я ей сказал, что готов развестись, на том основании, что Костя не мой сын. И у меня есть акт генетической экспертизы, проведенной в Москве в государственной лаборатории. Жена пыталась орать, но я сообщил, что знаю, кто его настоящий отец…

— У вашего сына… то есть у Кости другой отец? — не поверила Светлана Петровна.

Локтев хотел кивнуть, но, видимо, и такое простое движение ему причиняло боль, и потому он поморщился и просто моргнул. Хотя поморщился, возможно, по другой причине.

— Я догадался об этом очень рано. Во-первых, Костя на меня ни капли не похож, в отличие от Саши Колесникова. Потом, у него абсолютно другие интересы: он ненавидел читать и не делал этого никогда, он лишен музыкального слуха, а я, если ты помнишь, неплохо пою и хорошо играю на гитаре. К тому же сразу узнал, от кого моя жена, то есть с кем она… У ее отца, когда тот заведовал отделом в ЦК КПСС, был помощник — молодой проныра. Потом, уже в наши времена, он пробился в Министерство финансов и занимался там раздачей векселей, которые выдавались с определенным дисконтом нужным людям. Потом эти векселя поступали в банки в качестве оплаты кому-то и за что-то, а Минфин уже у банков принимал эти бумажки по номинальной стоимости. Афера была многомиллиардной, потом она вскрылась… Но и с самого начала всем была понятна эта схема разворовывания бюджета… А тут вдруг вскрылась! Правда, до этого момента моя бывшая жена ушла от меня к тому проныре… И тот вдруг из уважаемого человека превращается в безродного афериста. Этого ухаря взяли, но в первую же ночь он умер в одиночной камере. Как показало вскрытие, оторвался тромб. Врачи определили, что он оказался очень больным человеком, несмотря на то, что был мастером спорта по горнолыжному слалому и скоростному спуску… Правда, моя бывшая успела сбежать в Лондон, где умерла двенадцать лет назад…

Открылась дверь, и в комнату заглянул врач.

— Мне очень хорошо, — сказал ему Локтев, — хорошо как никогда. Оставьте нас.

И махнул рукой.

— Только недолго, — сказал врач Светлане Петровне.

Николай Захарович дождался, когда закроется дверь.

— Что-то мы о разной шелупони говорим. Давай о Саше, которого я люблю более всего на свете. Даже больше тебя люблю, моя радость. Лет пять назад я попросил людей купить для него самый лучший на свете саксофон. Люди купили саксофон Джона Колтрейна — был такой выдающийся саксофонист. Инструмент выставили на аукционе в Нью-Йорке — начальная стоимость лота была пятьсот тысяч американских рублей, но никто торговаться не стал. Лот сняли, но потом к организаторам подошел мой агент и сказал, что его клиент готов приобрести товар за триста тысяч, потому что только на этом же аукционе саксофон Чарли Паркера ушел за двести шестьдесят. В общем, торговля была недолгой — владелец инструмента отдал его за триста двадцать пять тысяч… Ты сама-то джаз любишь?

— Как-то не приобщилась я к нему…

— Так и меня не приобщали, но я еще с комсомольской юности на джазе зависаю. Как услышу «Колыбельную» Гершвина, все у меня внутри переворачивается. И так же «Путники в ночи» Синатры на меня действуют… Хотя Синатра — это не джаз… — Локтев закашлялся, потом посмотрел на зашторенное окно, за которым сияло солнце. — К тебе просьба: отвезешь саксофон Саше и скажешь, что это от группы поклонников его таланта из Петербурга. Кроме того, на имя Александра Колесникова я оформил дом — не такой огромный, как этот, но все равно замечательный дом. На берегу озера, рядом с детским лагерем. Я купил там землю и решил возвести коттеджный поселок. Несколько домиков уже готовы…

— Я их видела…

— Так вот один из них Сашин, другой — твоей дочери. То есть нашей дочери… Я не делал экспертизы, чтобы тебя этим не унизить… Потому что достаточно одного твоего слова. Это моя дочь?

Светлана Петровна молчала, потом кивнула и призналась:

— Твоя, Николай Захарович.

И заплакала.

— А я догадывался, — улыбнулся умирающий, — а после услышал, как она в детском хоре солировала, уже не сомневался… Какой чистый голосок у нее, и как она ноты держала: «На Муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной милый…»

Он снова закашлялся. И тут как по команде снова вошел врач: судя по всему, он стоял вплотную к незапертой наглухо двери.

— Прощайтесь! — произнес мужчина в белом халате и сам испугался того, что сказал. — То есть заканчивайте посещение: в другой раз договорите.

— Другого раза может и не быть, — усмехнулся Локтев, — так что выйди сам. И уши не надо у дверной щелочки греть. Нам еще пару-тройку минут пообщаться надо.

— Пять минут, — согласился врач и вышел.

Николай Захарович проследил взглядом, насколько плотно закрылась за врачом дверь, после чего перевел взгляд на Светлану.

— Кондрашов выдаст тебе три банковские карты. Одна на твое имя, другая дочке нашей — Лене. Третья — Александру. Я на его имя валютный счет открыл в день, когда родилась Кристина. Открыл тогда два счета — на него и на нее. Но потом, после того, как Кристины не стало, объединил их… Проценты там набежали хорошие. Кроме того, Кондрашов выдаст тебе кейс с наличкой: распорядись по своему усмотрению. Но вообще я планировал эти деньги передать тому парню, который отсидел почти шесть лет по ложному обвинению… Я уж на Петьку Колобова так наезжал, мол, ты что, разобраться не можешь: парня пакуют без доказательной базы. Но он только руками развел, мол, Москва этим рулит, Следственный комитет, и он ничего сделать не может. Надо парню помочь как-то…

— Его отпустили, признав невиновным.

— Вот это хорошая весть! Жалко, Катя, мама его, не дожила. Но ты уж как-то постарайся для него, сделай что-нибудь. И деньги всучи как-нибудь убедительно, чтобы он принял. Скажи, что если ему деньги не нужны, то пусть раздаст их вдовам и сиротам… У нас ведь солдаты как гибли, так и продолжают погибать…

— А Косте вы что-нибудь оставляете?

— Так я и так ему уже много чего дал. Намного больше, чем он заслуживает… Хотя он не заслуживает ничего — ни копейки. Он бы давно в тюряге сгнил, если бы не я. Я ему хотел оставить кое-что, но передумал. Этот дом, например, хотел оставить. Только зачем ему такой огромный, если там никогда не будет детского смеха. Вот квартира в Москве на него записана. Пусть он там и живет со своей женой и сыном, который, кстати, тоже не от него… Я проверил… Есть у меня такая привычка. Доверяй, но проверяй, как говорил товарищ Сталин…

Николай Захарович тихо рассмеялся и тут же закашлялся. Потом перестал кашлять и договорил:

— У Кости вообще не может быть детей. У него бесплодие, как последствие острого эпидидимита.

— Чего? — не поняла Светлана Петровна.

— Осложнение после хронической гонореи. Он полностью лишен способности к оплодотворению. Когда ему было пятнадцать, их класс поехал на экскурсию в Петербург. Я спонсировал это поездку. Остановились в хорошей гостинице. Поздним вечером Костя спустился в бар и снял там проститутку, которая его и наградила триппером. Он мучился, страдал, но к врачам не побежал, потому что было стыдно признаться, что ему больно писать…

— Печально, — вздохнула Светлана Петровна.

— За все надо платить. Я, может, тоже делал что-то в жизни неправильное. И за это мне скоро придется отвечать перед Богом.

— Вы верите в Бога? То есть ты веришь?

— А что я, хуже других? У меня дед Андрей Пропьич — умнейший человек был, фронтовик. Он в Бога верил. Отец Захар Андреевич — тоже далеко не дурак и тоже фронтовик — верил в Бога, хотя и на партийной работе всю жизнь состоял. И я верю, может, конечно, не так, как надо, но верю. Верю, что Бог — это всеобщая справедливость и правда.

Снова зашел врач, вскинул руку и посмотрел на свое запястье.

— Все! Пять минут прошли. Светлана Петровна, пора идти.

Света поднялась, шагнула к умирающему, наклонилась и поцеловала его. Николай Захарович обнял ее за шею и не отпускал.

— Я тебя с первого взгляда полюбил. Ты вошла в мой кабинет, я стоял у окна, обернулся, и у меня едва ноги не отнялись. Худенькая девочка, тоненькая, глазищи синие…

— Серые, — поправила Светлана.

— Ладно, голубые, — с трудом улыбнулся Локтев, — но тогда в них отразилось небо за окном. И я подумал: вот оно — мое счастье… У меня тогда родилась дочка, и та Света сказала, что нам не надо больше встречаться. Но я и тебя любил, и ее не переставал любить…

Локтев погладил Светлану по голове и шепнул:

— Прощай, моя хорошая.

За окном «мерседеса» проносились деревья и столбы, потом начался город, и мимо уже пролетали дома, магазины и ларьки. Светлана Петровна прижимала платочек к глазам и плакала.

Наконец «мерседес» остановился у ее дома.

— Погуляй немного, — приказал водителю сидящий на переднем сиденье Кондрашов, — я позову.

Потом протянул Светлане маленький кейс и, перед тем как отдать, открыл. Внутри были пачки желто-коричневых купюр.

— Двадцать пачек по двадцать тысяч евро. Всего четыреста тысяч евро, — объяснил Кондрашов. — Это для того парня… Возьмет или нет — не знаю. Но у него сейчас нет ничего: ни квартиры, ни машины, ни работы. Придумайте что-нибудь… — Он посмотрел внимательно на Светлану. — Как вы?

— Я не знала, что он так… не знала, — из последних сил сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, ответила она, — знала, что болен, но не думала, что это так скоро произойдет.

— Около года назад, когда он еще был почти в норме, врачи сказали, что надежд никаких и все будет развиваться стремительно. Мы с ним вернулись домой. Он попросил меня принести соленых грибочков, маринованных огурчиков, сала — все, что ему было нельзя. Когда я вернулся в его кабинет, он сидел за столом, посреди которого стояла литровая бутылка шведской смородиновой водки. Напоминать ему о режиме питания было бесполезно, врачи уже высказали свой вердикт. Мы выпили по рюмке, потом еще по одной, и он сказал, что счастлив, потому что у него есть талантливый сын и красавица дочка. Кстати, дочка вам не рассказывала, как в Москве за ней начал ухлестывать один столичный хлыщ, от которого она не знала, как отделаться — хотела даже на заочное отделение переводиться.

— Правда? — удивилась Светлана Петровна. — А мне ничего не рассказывала: сегодня же ей позвоню и узнаю.

— Не надо никому звонить: к ней уже никто не пристает. С тем парнем побеседовали опытные переговорщики, и теперь он обходит Лену за километр. — Он посмотрел на свои часы. — Мне пора. Сейчас мой водитель поможет вам донести до квартиры футляр с саксофоном, который в багажнике «мерса». В футляре лежит сертификат происхождения и акт экспертизы аукционного дома, который выставлял этот инструмент на продажу, а еще есть фотография самого музыканта с этим инструментом в руках и с его автографом.

Кондрашов позвал водителя, который достал кожаный футляр и понес его в квартиру Черновой. Сама Света шла следом, прижимая к груди кейс с пачками евро. Они поднимались по лестнице, и ей казалось все происходящее сейчас с ней сном или какой-то иной реальностью, в которой она непонятным образом оказалась.

В дверь пришлось звонить, потому что в квартире была двоюродная сестра, запершая входную дверь изнутри на засов. Водитель попрощался и ушел. Светлана Петровна рассказала сестре, что это за инструмент и для кого он предназначается.

— Александр сейчас в клубе, — засуетилась вдруг Лариса, — поехали туда и вручим подарок. Он обрадуется, пригласит нас к себе, там мы отметим это событие. Потом ты пойдешь домой…

Светлана согласилась, потом вдруг вспомнила про врученный ей портфельчик, который надо охранять, и отказалась. Конечно, Николай Захарович и его помощник привыкли иметь дело с огромными деньжищами, а ей теперь каково! Ведь надо как-то надежно спрятать кейс — вдруг кто-то узнает о его содержимом и о том количестве евро…

Двоюродная сестра подошла и наклонилась, пытаясь заглянуть в лицо.

— Сколько: я тебя спрашиваю? — повторила она.

— Четыреста тысяч, — прошептала Светлана Петровна.

— Ты о чем? — не поняла Лариса. — Я спрашиваю: сколько времени ждать, если я по телефону такси вызову?

— Не знаю, — ответила хранительница портфельчика и соврала зачем-то: — Я на такси никогда не езжу. У нас тут все в шаговой доступности.

— А как я шагом футляр потащу? — удивилась сестра. — Это, конечно, не контрабас, но тоже вес немаленький.

Светлана Петровна взяла из ее руки свой телефончик и вызвала такси. После чего предупредила:

— Машина будет через пятнадцать минут, так что постарайся успеть собраться и выйти…

И тут аппарат зазвонил снова.

Светлана ответила на звонок и услышала в трубке мужской голос:

— Это Кондрашов говорит. У нас все плохо… Николай Захарович только что умер. Если захотите прийти на похороны, то я сообщу, когда они состоятся.

— Я хочу, но не думаю, что Костя будет рад меня видеть…

— Согласен. Тем более что его ждет еще большее разочарование. Костя рассчитывает на многомиллионное наследство, а у Николая Захаровича ничего не осталось. Разве что огромный дом, который еще надо содержать. Всему персоналу, в том числе и мне, Локтев выплатил выходное пособие. Он мне сказал недавно: «Голыми мы приходим в этом мир, голыми и уйдем». Свои похороны он оплатил заранее. Такие вот у нас дела.

— Я поняла, — шепнула в трубку Света, закрыла лицо ладонями, в которых пикала трубка, и заплакала.

— Ты что, — наклонилась над ней Лариса, — что случилось?

— Николай Захарович умер…

Светлана Петровна вытерла слезы, вздохнула и посмотрела в сторону.

— Ну, вот и ушла моя жизнь. Все теперь в прошлом… Даже ресторан теперь мне не нужен.

— В каком смысле? — не поняла двоюродная сестра.

— Теперь он только твой. Тебе придется всем этим заниматься… А у меня теперь будет другая — более ответственная и нужная людям работа.

— Ты успокойся, — погладила ее по плечу ничего не понимающая Лариса, — не все так плохо…

— Я знаю, — согласилась Чернова, — все теперь будет замечательно.

— Ну тогда я побежала. Отвезу Александру инструмент и вернусь.