На сцене Дома культуры девочки в народных платьицах разучивали танец. Александр аккомпанировал им на баяне и очень тихо напевал:

— «Во поле березка стояла, во поле кудрявая стояла…»

Баянист обернулся, заметил свою новую знакомую и улыбнулся ей. Лариса подошла и остановилась рядом с ним. Наконец Александр перестал играть. На сцене появилась полная женщина, которая объявила:

— На сегодня репетиция окончена. Все свободны. В том числе и аккомпаниатор.

Радостные девочки побежали переодеваться. Саша-баянист поднялся и посмотрел на футляр.

— Настоящая кожа, футляр не новый. Мне кажется, что внутри что-то интересное.

— А вы откройте, — предложила Лариса, улыбаясь, заранее предвкушая его реакцию.

— О-о-о! Какая роскошь! Это ведь французкий «Сельмер Марк» — лучший сопрано-саксофон. Это легенда! Никогда не думал, что увижу нечто подобное. На таком или почти таком играл сам Джон Колтрейн, которого я считаю лучшим саксофонистом всех времен…

Александр посмотрел на Ларису Ивановну и спросил:

— Мне можно будет на нем сыграть?

— Это подарок вам, — улыбнулась Шиманская, — но этот саксофон и в самом деле принадлежал Джону… этому… как вы сказали? Все документы на него там же, в футляре.

Александр вынул из футляра инструмент.

— О-о, — удивился он, — тут и мундштук есть! Но у меня, простите, свой.

Он поднес саксофон к губам и объявил:

— Композиция называется «Блю трейн».

И заиграл. Лариса замерла, пораженная. На сцене снова появились девочки, но теперь на них были не народные платья с вышивкой, а юбочки и джинсики. Услышав джазовую мелодию, они, не сговариваясь, тут же начали танцевать тот же самый танец, который репетировали несколько минут назад.

На сцене появилась все та же полная женщина и начала хлопать в ладоши, но не потому, что решила поаплодировать аккомпаниатору, а затем лишь, чтобы остановить прыгающих от радости девочек.

— Всё, всё! — закричала она. — Это же ни в какие ворота! Под саксофон, под западную музыку танцевать «Березку»! Вы же русские девочки! Возмутительно! Откуда в вас это?! И вы тоже!

Женщина строго посмотрела в сторону аккомпаниатора, разглядывая его спутницу.

Александр закончил играть, посмотрел на новую знакомую и произнес скромно:

— Как-то так.

— А еще сыграйте! — закричала одна из девочек. — Хоть что-нибудь исполните, потому что это лучше, чем на баяне.

— То, что в прошлый раз нам исполняли, — подхватила ее подружка и посмотрела на свою руководительницу. — Ну, Луиза Генриховна, мы в следующий раз еще больше стараться будем, чтобы вы нас не ругали.

— Ну, ругать я вас все равно всегда буду. — Женщина вздохнула и посмотрела на аккомпаниатора. — Ну ладно, исполните что-нибудь, но только не такое вызывающее.

— С удовольствием, — отозвался бывший баянист и объявил для девочек, их руководительницы и своей гостьи:

— Дюк Эллингтон и Хуан Тизол Мартинес, «Караван»!

Снова зазвучала музыка, снова стали прыгать девочки. Ларисе тоже стало весело, да так, что ей и самой захотелось выскочить на сцену и попрыгать.

Александр закончил играть, посмотрел на Ларису удивленными глазами:

— Откуда вы взяли этот чудо-инструмент? Вы же почувствовали, что ноги сами в пляс пускаются. Я теперь верю, что это саксофон Джона Колтрейна. Но как он здесь оказался?

— Долгая история, но это подарок вам от поклонников.

— Зачем вы говорите неправду? Во-первых, у меня нет поклонников, а во-вторых, поклонников настолько богатых, чтобы делать мне подобные подарки.

Лариса улыбнулась широко и приветливо. И потом произнесла, как ей казалось, истину:

— Ни один человек не знает, насколько он богат, пока не узнает, сколько у него друзей.

— Хорошо звучит, но вряд ли это так, — не согласился Саша-баянист. — А мне знакома другая цитата: «Иной и не ведает, как он богат, покуда не узнает, какие богатые люди всё еще обворовывают его». Это Ницше сказал — великий человек. И если бы он не стал великим философом, то стал бы великим музыкантом и композитором. Он с тринадцати лет писал музыку и давал концерты. Но его сочинения критиковали завистники, и он бросил это занятие, чтобы заняться вербальной музыкой, как он называл литературу. — Александр вздохнул и закончил: — Ницше был очень одиноким человеком. А одиночество может поднять человека до вершин творчества или толкнуть его на гнусные преступления. Тяжело жить одному — по себе знаю. Чтобы не было так грустно, я играю на чем-нибудь… На баяне или на кларнете. Если ночь, то я читаю.

— Ницше, — подсказала Лариса.

— Да, я люблю перечитывать Ницше — он очень мудрый. Его мысли давно уже расхватали на цитаты, чтобы блеснуть в обществе своей эрудицией. Он был одинок и беден, но послушайте, как он относился к этому… По-настоящему богат тот, чьи дети бегут обнять его, даже когда его руки пусты… Для меня это звучит как музыка…

Музыкант погладил саксофон, начал убирать его в футляр.

— Но все равно принять такой подарок не могу.

Он поставил футляр рядом с креслом, на которое тут же опустился сам.

— А вы знаете, что у вас есть сестра? — спросила Лариса Ивановна, стараясь произнести эту короткую фразу как можно проникновеннее и ласковее.

Александр зажмурился и ответил, не открывая глаз:

— Сестра у меня была, но теперь ее нет. Разве вы не знаете?

— Я знаю про несчастную Кристину, но у вас есть другая сестра. Зовут ее Лена… Она учится в Петербурге на юриста. Я и сама недавно узнала, кто ее отец. А мать ее вам известна…

Александр наконец открыл глаза.

— То есть вам известно, кто мой отец?

Лариса кивнула.

— На самом деле моим отцом был и останется навсегда Георгий Васильевич Колесников — старший лейтенант, командир роты триста сорок пятого десантного полка. Он меня вырастил и воспитал таким, какой я есть. Это он, хромая на протезе, привел меня в Дом культуры и записал в студию духовых инструментов, а потом купил мне кларнет. Это он привел меня в секцию бокса и сказал, что мужчина должен уметь защитить себя, свою любимую женщину и Родину. Перед смертью он мне сказал, кто мой биологический отец. Хотя он не так выразился. Он сказал, твой отец по крови — другой человек, но он тоже неплохой. Если с ним случится беда, помоги ему. Я тогда спросил и про Кристину, и он сказал, что и Кристина дочь того человека. Мать при этом присутствовала, и она подтвердила… Вы сказали про сестру, и я сразу догадался, о ком вы говорите. Здесь, в детском хоре, солировала девочка — Лена Чернова… Она похожа, конечно, на Кристинку, но не так чтобы очень. Внешнее сходство, конечно, есть… Но голос — один в один — такой же тембр и чистота… Это не только я заметил. Да они одну и ту же песню пели: «Слышу голос из туманного далека…» Теперь все ясно. Понятно теперь, от кого этот подарок, но принять его все равно не могу — он слишком дорогой. Так что верните его Николаю Захаравичу и поблагодарите за то, что он… Не надо благодарить — просто верните без всяких слов…

— Не смогу вернуть: он умер сегодня, а этот подарок — его последняя воля. Он гордился и вами, и Кристиной, и теперь вот еще и Леночкой, радовался вашим успехам. Он раздал все свое имущество: кому деньгами, кому еще чем-то. Работникам завода он раздал принадлежащий ему пакет акций… В том числе часть акций перейдет вам, как наследнику своего отца Георгия Васильевича Колесникова — ветерана завода.

— Я подумаю, — тихо произнес Александр, глядя в пол, потом он поднял взгляд и спросил: — Выходит, та девочка, которая так похожа на Кристину, — ваша племянница Лена Чернова, и вы об этом знали с самого начала.

— Я только сегодня об этом узнала. Повезла вам подарок, а Света моя рыдает без остановки.

— Ладно, — согласился наконец Александр, — будем считать, что это мне подарок на день рождения. Мне завтра сорок шесть лет исполняется.

— Сколько? — удивилась Лариса. — Никогда бы вам не дала: вы так молодо выглядите, а, оказывается, старше меня.

— Конечно, старше. И, судя по тому, как вы выглядите, я старше намного. Я не хотел отмечать… То есть хотел отметить скромно и пригласить вас, но сейчас, когда вы мне рассказали о Николае Захаровиче…

— Я согласна прийти куда скажете, чтобы отметить ваш день рождения или помянуть Локтева, которого я не только не знала, но и не видела никогда. — Лариса понимала, что несет всякую чушь, но не могла остановиться — такое с ней случилось едва ли не впервые: даже когда Денис говорил ей комплименты, она не казалась себе такой наивной дурочкой, как сейчас — готовая бежать за ним куда угодно, — но продолжала говорить: — Давайте завтра у нас в ресторанчике посидим и поговорим о джазовых вечерах, которые мы со Светой собираемся там устраивать.

— Конечно, — тут же согласился Александр, — я всегда думал о том, как приобщать народ к джазу, а тут такой случай…

Они продолжали говорить даже тогда, когда вышли из Дома культуры. Шли по Муромской дорожке, и начинал накрапывать дождь. Музыкант хотел снять с себя пиджак и накрыть им свою спутницу, но не успел: внезапно дождь хлынул на них со всей своей небесной силой. И тогда они побежали, стараясь попасть под крышу пятиэтажного дома, заскочили в какой-то подъезд…

— Как я вымокла! — радостно объявила Лариса Ивановна, прикрывая руками прилипшее к телу просвечивающее шифоновое платье. — Забыла даже, когда в последний раз под дождь попадала. Не под дождь, а под такой ливень ужасный!

И она рассмеялась.

Александр снял с себя пиджак — тот все же не насквозь промок — и накрыл ее плечи.

— Спасибо, — прошептала она.

Подняла глаза и замерла оттого, что его лицо и руки оказались так близко. Саша задержал свои руки на мгновение и убрал, а ей захотелось вдруг, чтобы он обнял ее. Захотелось так сильно, что от этого желания сдавило сердце. И тут она поняла, что не любила никого и никогда. Нет, любила, конечно. Отца и маму. Дочку Юлю. Но мужчину — никогда. То есть не любила так сильно. Когда-то в школе ей нравился мальчик из ее класса. Он был в очках и умный. Потом приглянулся светловолосый мальчик из параллельного, затем, уже восьмом классе, понравился парень из выпускного, одиннадцатого. Выпускник пригласил ее на школьный вечер танцев, потом пошел провожать, лез целоваться и хватал за грудь — вернее пытался, но Лариса отчаянно сопротивлялась, потому что стеснялась не самого процесса хватания, а того, что грудь у нее тогда была маленькая — не то что у некоторых одноклассниц. На втором курсе случился первый опыт — не по любви, конечно, а потому только, что у других уже это было. Утром парень стал извиняться непонятно за что, но она ему сказала, что все было замечательно. И тогда он приветливо улыбнулся и нагло попросил ее сбегать за пивом… Влад был у нее четвертым. И он ей не то что не нравился, просто она его не любила, а замуж вышла потому, что так хотели родители, а он оказался уж очень положительным и диссертация у него была просто замечательная. Так сказал папа, которому она привыкла верить.

Теперь она стояла в чужом подъезде, за неприкрытыми входными дверями, которые трепал ветер, а по асфальту хлестал дождь. Мокрое шифоновое платье прилипло к телу, но Ларисе было уже все равно.

— До Лукашкина переулка, где мой дом, отсюда метров сто, — напомнил Александр.

— Ну тогда побежали, — предложила она.

Потом она сидела в его квартире, завернутая в махровый халат чужого до сегодняшнего дня мужчины. Все, что тревожило совсем недавно, что терзало ее в последние дни, недели, месяцы и, может быть, годы, вдруг улетучилось куда-то, растаяло за окном в испарениях вечернего тумана, растворилось в мерцающих сумерках, за которыми притаилась темнота и манящая надежда на то, что за темнотой не прячется ночное отчаяние одиночества.

Она уже знала, что произойдет очень скоро, знала, что придет утро, не разочаровавшее ее, — она теперь другая, теперь никто и никогда не пошлет ее за пивом. Она даже рассмеялась этой мысли. Рассмеялась невпопад в самый неподходящий момент.

— Действительно поздно, — произнес Александр, — можно, конечно, до утра говорить, но вы устали.

Ей хотелось крикнуть, что она не устала, что она готова еще сидеть — как сидит сейчас, с ногами на кресле, укутанная в чужой халат, но она вздохнула и согласилась:

— Конечно, мы оба устали, а завтра рано вставать.

Она попросила вызвать такси, а сама подумала, что поступает как самая настоящая дура, потому что это может никогда больше не повториться. Не будет девочек, танцующих русские танцы под мелодию Эллингтона, не будет дождя и этого теплого, греющего душу халата, и не будет Саши, который останется в этом вечере навсегда, но уже без нее.

С этой мыслью она вернулась в квартиру к сестре, отказалась от ужина, быстро нырнула в постель. И так же быстро заснула. Ей приснилось, что она едет в каком-то автомобиле, сидит на заднем сиденье и пытается понять, кто же за рулем. Видит только остриженный затылок, в котором заметны седые волосы. И ей становится страшно — так страшно, что хочется закричать. Машина въезжает в лес и останавливается. Человек, который сидел за рулем, выходит, открывает дверь и приказывает ей вылезать, но она боится это делать, вцепилась в сиденье, понимая, что это последние мгновения ее жизни, пытается крикнуть, чтобы позвать на помощь, но голоса нет — только слезы. Человек вытаскивает ее, и она падает на траву и не может пошевелиться… Перед самыми глазами листики брусники и мелкие зеленые ягодки. Совсем рядом блестит вода — это какое-то озеро, шумят верхушки сосен, раскачиваемые ветром. Лариса поднимает голову, чтобы попросить о пощаде. И видит нож возле самого своего горла… Человек уходит, а она плачет, но слез нет, потому что ее уже убили. Потемнело небо, и начался дождь, который идет в другом мире — там, где ее больше нет.