Василий подъехал к зданию управления, вышел из автомобиля, огляделся и почти сразу увидел стоящего за широким стволом старой липы Алексея. Направился к нему и, не дойдя нескольких шагов, спросил:

— Чего ты прячешься? У тебя сейчас ведь все по закону.

— Привычка, — ответил школьный друг.

— Получишь паспорт, восстановишься в армии…

Друг не отвечал.

— Ты обедал сегодня? — поинтересовался Колобов и, не услышав ответа, добавил: — И не завтракал, конечно. А место для ночлега нашел?

— В своем гараже пока устроился. Леонид Тарасович пообещал вернуть его мне.

— Пащенко? Вероятно, совесть в нем заговорила, ведь он тогда больше всех бушевал на суде. Хотя, с другой стороны, мужика понять можно: все-таки дочь пострадала. Она ведь совсем маленькая была… — Василий посмотрел на крыльцо здания горотдела и предложил: — Пойдем пообедаем. Меня тут собирались угостить, но я отказался из принципиальных соображений, а есть хочется.

— А мне не хочется совсем: вчера Соболева в гараж много чего притащила. Так сегодня с утра я поклевал то, что осталось, правда, все всухомятку. Но я к тебе пришел с двумя вопросами. Первый: мне нужен какой-нибудь мобильный телефончик. Своего нет, а новый купить не получится, кто ж мне продаст, если у меня сейчас не паспорт, а справка об освобождении.

— Найдется, — кивнул Колобов, — у меня в кабинете есть мой старый. Только он заряд держит пару дней всего. А второй вопрос?

— По моему делу имеются вопросы. За все годы, что я парился зря, что-нибудь выяснили?

— Выяснили, что ты ни при чем. И это самое главное. А что касается настоящего преступника, то в этом направлении никаких подвижек.

— Меня опрашивали всякие психологи, психиатры, сексологи на предмет психических и сексуальных расстройств. У них у всех убеждение, что на девушек нападают только люди с расстройствами в сексуальной сфере. Возможно, так оно и есть — я на зоне видел парочку таких. Если бы не брезгливость, побеседовал бы с ними, узнал бы, что их подвигло на преступления, но к ним подходить западло было. Только оба точно с головой не дружили.

— Я видел заключения специалистов, которые с тобой работали. Тебя признали полностью здоровым. Было лишь указано, что возможны последствия после твоего участия в боевых действиях. Но если ты помнишь, твой адвокат на суде отверг такие предположения, заявив, что преступника судят не за то, что он, возможно, что-то мог совершить, а за доказанные противоправные деяния, когда имеются свидетели и вещественные доказательства. В твоем случае за свидетельские показания посчитали рассказы людей, которые видели красный мотоцикл, предположительно «кавасаки», и мотоциклиста в черном шлеме с темным стеклом и в рыжей кожаной куртке. Лица его никто не видел, но в твоем гараже при понятых был обнаружен черный мотоциклетный шлем типа модуляр и рыжую кожаную куртку. А еще нашли десантный нож и платьице со следами крови. Платье принадлежало твоей соседке — дочери Пащенко. Что касается спецов, то все они среди ряда причин, толкающих маньяков на сексуальные преступления, указали на их несостоятельность как мужчин. Например, жена постоянно утверждает, что он ее не удовлетворяет, и делает она это в провокационно грубой форме, рассчитывая его разжечь, а вызывает лишь ярость и злость по отношению ко всем женщинам. Он бы и жену убил, но понимает, что станет первым подозреваемым. Но все равно такие случаи нередки. Другой вариант, когда человек не женат, а он гиперсексуален, но имеет какой-нибудь дефект внешности, который отталкивает от него женщин… Есть уроды, которые в нормальных условиях не могут никак… Такие должны совершить нападение в самых неприспособленных для этого местах, рискуя быть застигнутым, например, в раздевалке спортивного зала или в женском туалете… Я пытался пробить в этом направлении: может, кого-то ловили неоднократно на подглядывании, на попытках нападений, на постоянных приставаниях… Но меня почти сразу отстранили и даже в группу не включили… А я и с местными врачами переговорил и несколько человек попали в мой список подозреваемых… Я доходчиво объяснил?

— Нормально объяснил, но меня интересует не это. Ты сказал, что у тебя были подозреваемые. Хотелось бы узнать, кто они.

Колобов прищурился, потом посмотрел в сторону на здание городского управления. Вздохнул, но все же ответил:

— Ты ведь понимаешь, что это служебная информация, раскрывать которую нельзя. Но ты не просто мой друг, ты — мой лучший друг, которому я не смог помочь, за что себя сейчас казню. Итак: под подозрением оказались около десяти человек. Один из них особенно показался мне подходящим. Да что там подходящим — я даже не сомневался, что он и есть маньяк-убийца. Он работал электриком в городской бане. Когда-то там было два отделения: мужское и женское, но потом в одном сделали заведение для вип-клиентов, а другое расписали по дням: три — мужские и три — женские. Понедельник — выходной. На электрика часто жаловались посетительницы: по их утверждениям, он постоянно вкручивал лампочки во время их посещений. Будь он молодым и красивым, бабы не жаловались бы, но ему было под сорок и у него имелось родимое пятно на пол-лица. И еще одно обстоятельство: он сильно хромал — одна нога у него была короче другой. А ведь некоторым нашим девочкам, на которых напал маньяк, в том числе и Вале Соболевой, удалось вырваться и убежать… Потом было несколько заявлений от гражданок, уверявших, что их преследовал мужчина с явно недобрыми намерениями, тот сильно хромал, и потому им удалось уйти от преследования. Понятно, что если бы мужчина хотел напасть, то выскочил бы из засады внезапно и никуда бы эти несостоявшиеся жертвы изнасилования не делись. Но меня привлекло другое: подавшие заявления женщины не смогли описать своего преследователя, потому что на его голове была темная маска с прорезями для глаз.

— Балаклава, — подсказал Снегирев.

— Именно. То есть он прятал свое лицо не для того, чтобы остаться неузнанным, а чтобы не напугать… Это я сейчас так думаю. А тогда я решил, что это именно он и был — насильник и убийца. И когда я пришел к такому выводу, то заглянул к нему на работу в мужской помывочный день, чтобы не было ненужных женских воплей. Начал опрос, сказал, что никто его ни в чем не подозревает, но поступил сигнал, который мы должны проверить и отчитаться перед начальством. Он молчал, задышал тяжело… Видно, что испугался. Я задал вопрос, где он находился такого числа в такое-то время. И вдруг этот мужик срывается с места, бросается, хромая, к окну и сигает в него… Второй этаж. Я подбегаю, смотрю, он на земле лежит, но тут же вскакивает и скрывается, хромая уже на обе ноги. На третьи сутки я его все-таки отыскал и допросил. К моему разочарованию, он ни при чем оказался. Признался в том, что преследовал иногда женщин… Короче, надевал балаклаву, расстегивал брюки, доставал свой этот самый и преследовал с единственной целью показать… Потом меня отстранили от дела, да еще на меня подали докладную, что я мешаю следствию… Отец, конечно, замял все и в отпуск отправил. Когда вернулся, узнал, что ты уже в областном следственном изоляторе и помочь тебе нет никакой возможности.

— А я и не ждал помощи, — признался Алексей, — я думал, что все вскоре прояснится. Ведь понятно, что и нож, и платье Насти мне подкинули. Не полиция, а убийца. А раз так, то он меня знает и за что-то мстит. Навесной замок на дверях гаража гвоздем открывался. А в гараже помимо «кавасаки» и черный шлем-модуляр и рыжая байкерская куртка-косуха. И куртку, и шлем я приобрел на центральном рынке Дамаска — Сук аль-Хамидия. Других таких курток и шлемов в нашем городе нет и в ближайших городах, вероятно, тоже. Я мог бы доказать, что в момент нападений был совсем в другом месте, но меня не слушали. Кто-то с самого начала назначил меня основным подозреваемым. А раз другого подозреваемого нет, то надо сажать меня и докладывать о раскрытии резонансных преступлений. Я правильно понимаю?

Василий покачал головой.

— Не все так однозначно. У тебя было стопроцентное алиби. Ты был с Миланой Шаховой. Ты был с ней в каждую ночь нападений на девушек. Или почти в каждую. Я это знаю точно, но доказать не могу. Но ты почему-то не признался в этом на следствии. Я уговорил Шахову явиться на суд и сделать заявление, что она была с тобой. Говорить, что у вас было что-то, не стоило: это следствие не интересовало. Она явилась, как ты знаешь, и заявила, что была с Костей. Тебя она этим похоронила, а Косте обеспечила алиби… А ты тогда отреагировал на это так спокойно, словно и не ждал от нее ничего другого.

— Не надо об этом, — попросил Снегирев.

— А о чем еще говорить? О том, что она этим не только тебя упекла надолго, ведь тебе пожизненный срок корячился, который ты и получил, но потом дело пересмотрели и заменили пожизненный на двадцать пять лет. И все это по злобной воле Шаховой. Ладно, она тебя упекла, хотя и не знаю, что там у вас случилось, чтобы так тебя наказывать! Но она ведь своими показаниями убила Екатерину Степановну — твою маму, которой на выпускном вечере клялась в вечной любви, а потом целовала ее…

— Не надо, — повторил Алексей.

— Сколько раз она приезжала к тебе на свиданку? Ни разу! Она даже заявления не подавала. А Валя Соболева каждый год писала прошение, но ей отказывали, потому что она тебе не родственница и вообще никто… У нее сын от какого-то московского фотографа-тусовщика, который даже не признал ребенка. Валькины родители занимаются воспитанием сына, потому что считают, что их дочка спивается, что неправда. Сейчас они с ребенком на даче, а она даже не съездила к нему ни разу, но не потому, что не любит, а потому, что каждое мгновение ждала, когда ты вернешься. Боялась пропустить самый важный в своей жизни момент…

— Зачем ты мне это рассказываешь? Вынеси аппарат, и я уйду.

— Вынесу, — кивнул майор полиции, — я просто сказать тебе хочу, как мы тобой здесь все гордились. В нашей газете расписали про твой подвиг, как ты сбитого вертолетчика вытаскивал… как вас настигли, и ты бился в окружении… И я думал, смогу ли я так. И потом, когда ты уже сидел, а я тут блаженствовал… Короче, был я дежурным по горотделу, и поступила информация, что в дачном поселке «Мечта» появились подозрительные люди, вооруженные автоматом. Звонивший был сильно нетрезв, но я все равно отправил по адресу дежурную машину. И зачем-то поехал сам. Не знаю зачем: вероятно, проветриться решил. Сутки в душном кабинете тоже не высидишь. Подъехали к дому… то есть метров двадцать не доехали, чтобы преступники, если они есть, не смогли бы через окна засечь наш автомобиль. Один из моих людей взошел на крыльцо, второй начал обходить дом. И тут прямо через дверь автоматная очередь, а за домом захлопали пистолетные выстрелы. Я выскочил из машины, и водитель зачем-то выпрыгнул. Но водитель тут же в кусты помчался, а я из кобуры свой «ПМ» достал и стою как дурак. Тут же на дорогу трое выбегают и к моей машине. Не в кусты же прыгать за сержантом-трусом. Я крикнул, как полагается: «Бросай оружие! Всем лежать!» Тут же по мне очередь ударила. Я за машину лег… Испугался так, что! Короче, понял, что жизнь все — конец мне. А потом вспомнил тебя. И подумал, что недостоин я твоей дружбы. Вскочил и сразу выстрелил, не целясь, в переднего, он упал, потом в других начал. Всю обойму высадил, за машину присел. Достал запасную, перезарядил «ПМ». Успел подумать, что всего восемь выстрелов у меня осталось. И тут очередь по нашему дежурному «жигуленку». Перевернулся на живот и, лежа, из-за колеса дважды выстрелил в автоматчика, который бил по нашей машине с колена, до него и десяти шагов не было. Ему сразу в лоб попал, другого еще до этого ранил в грудь, а третий руки поднял и заорал, что он ни при чем здесь, что он просто водила. Потом выяснилось, что они в Калуге инкассаторов завалили, почти сорок миллионов взяли, а у нас решили отсидеться. Мне внеочередное звание капитана присвоили, благодарность от министра и орден. Предложили перейти в аппарат министерства, понятно, что папа походатайствовал, но я здесь решил остаться. А здесь ничего с той поры не изменилось. Правда, выделили средства на установку камер наружного наблюдения, но их повесили только возле городской администрации, на перекрестке возле Соборной площади, еще где-то, и все. Выделенные на это деньги почему-то кончились. То ли их мало выделили, то ли камеры оказались слишком дорогими.

— Телефончик вынеси! — напомнил Алексей.

Майор вздохнул, махнул рукой, развернулся и направился ко входу. Поднялся по ступеням крыльца, по пути поздоровался за руку с кем-то из сослуживцев, но не стал задерживаться. Снегирев смотрел ему вслед, потом развернулся, прислонился спиной к стволу липы и устремил взгляд к небу, по которому проплывали облака и голуби. Так и стоял, пока не вернулся школьный друг.

Тот отдал аппаратик и зарядное устройство:

— Не забудь подзаряжать, а то в нужный момент останешься без связи. — Потом протянул тонкую пачку купюр. — Здесь пятьдесят тысяч: на первое время должно хватить.

Алексей задумался на несколько мгновений, но деньги взял.

— Я верну.

— Само собой, — согласился майор полиции и спросил: — На кладбище тебя отвезти?

— Я уже там был. Вчера сразу с поезда туда и направился. Принес букет: ромашки, васильки, колокольчики — у вокзала купил у какой-то бабки, которую и не видел никогда. А она мне говорит, что я, мол, хороший человек, только похож на одного душегубца, которого весь город проклинает.

Он протянул руку другу, и тот, пожимая ее, напомнил:

— Звони в любой момент. В аппарате еще телефоны всех наших записаны. Кроме, ты меня уж прости, Миланы Шаховой. Я с ней не вижусь и не общаюсь. И, когда мы отмечали десятилетие выпуска, ее там не было тоже. И никто ее не вспоминал…

— Так уж? — не поверил Алексей.

Колобов подумал и все же сказал правду.

— Вспоминали, но недолго и недобрым словом. Ее не было и Вани Жукова, но он телеграмму прислал… Мы в «Веселой креветке» отмечали. Кто-то из девочек пригласил баяниста из Дома культуры. Он нам весь вечер играл на рояле — здорово так. Тебя вспомнили, и кто-то из девочек попросил его исполнить песню про снегирей… И пред глазами снегири, как гроздь рябины на снегу. Девочки слезу пустили. Так этот Саша хорошо пел. А он взял и добил всех: запел еще одну песню про снегирей. Я слов не помню, правда… И летят снегири, и летят снегири через память мою до рассвета. Как-то так. Знаешь такую песню?

— Нет, — покачал головой Алексей, — и не слышал никогда.

— Ладно, — вздохнул Колобов, — надо бы посидеть, поговорить. Ты звони: мой телефон там есть. Вернее, все мои телефоны: мобильный, домашний и служебный, который в кабинете, и тот, что на столе у дежурного по управлению.

Майор обнял друга.

— Все будет хорошо.

— А я и не сомневаюсь, — ответил Снегирев.

— Ну, раз так, перебирайся ко мне жить: не будешь же ты целый век в бывшем своем гараже ютиться.

— Подумаю.

Василий поспешил к служебному крыльцу. Алексей смотрел ему вслед и, когда бывший одноклассник скрылся в здании, шагнул от липы, вышел на тротуар и негромко — еле слышно — для себя самого пропел:

Потом он достал из кармана старый телефончик, пощелкал кнопками, нашел запись «Соболева Валя» и нажал кнопку вызова.

Не было гудков, ничего вообще — тишина. И только потом механический голос равнодушно произнес:

— Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия Сети.