Алексей несколько раз набирал номер Вали, но она не отвечала. Все тот же противный голос извещал, что абонент недоступен. Идти было некуда — разве что на кладбище, куда он и так собирался. Просто думал побывать там вместе с Соболевой, которая вдруг стала ему близка. Что случилось, то случилось, и он был даже благодарен бывшей однокласснице, что она хотя бы на короткое время отпугнула от него одиночество.

По дороге зашел в подвальчик, где торговали всякой всячиной, и приобрел себе бейсболку с вышитой на ней прыгающей кошкой. Поначалу хотел взять бейсболку с надписью «Армия России», но не решился. Так и шел по родному городу в темных очках и надвинутой на глаза бейсболке. Возле кладбища купил голубые незабудки. Он взял два букета и попросил продавщицу объединить их.

Стоял у могилы, закрыв глаза, сдерживая слезы. А когда открыл, увидел двух направляющихся к нему кладбищенских рабочих. Один из них, верзила двухметрового роста, остановившись, спросил:

— Помощь не нужна? Могилку подровнять надо: ведь не ухаживает за ней никто — уже сколько лет. Поначалу, правда, приходили женщины, а потом и они позабыли. Тут ведь учительница лежит, сын которой… — Верзила вдруг опомнился и посмотрел внимательно на Алексея. — Вы, случаем, не тот самый, кому влепили под завязку?

Снегирев не ответил.

— Откинулся, что ли, или соскочил? С пожизненного не освобождают — значит… И соскочить оттуда тоже нет никакой возможности.

— Оправдали ввиду непричастности к инкриминируемым мне преступлениям, — объяснил Алексей.

— Во как! — удивился мужчина. — А я про такое даже не слыхал. У нас ведь как — виновен или нет, раз взяли, значит, будешь сидеть. Меня-то за дело упекли. Я забухал сильно, работу бросил, бабы нет, а выпить хотелось: вот я и пошел на гоп-стоп. Раз мужика тряханул: лопатник забрал, но там по мелочи было, другой раз, третий… И каждый раз по мелочовке: на пузырь едва наскребал. Но я только к мужикам подходил, на женщин ни-ни… Чего их пугать — они и так нервные. А на третий раз кабан из «мерса» вылезает с кейсом кожаным. Я подошел и вежливо попросил, чтобы он поделился добычей, как положено. А тот пистолет-травмат выхватил и мне в грудь бах-бах-бах… Не убил, конечно, но все равно больно. Ну, я и вломил ему промеж глаз. Мужик, правда, здоровый оказался — короче, выжил. Домой прихожу, открываю и понимаю, что влетел я по полной: портфельчик до отказа пачками пятитысячными набит. Хотел к ментовке подбросить, а потом передумал: все равно менты себе заберут, а за что им такое счастье. Пошел в лабаз набрал бухла и закуски. Выпил, еще раз сходил туда же… На третий раз меня взяли. Короче, как оказалось, наехал я на сотрудника мэрии чертовой. Он вроде как продавал свой загородный дом и деньги эти получил в качестве аванса… Бред, конечно, кто же такие бабки вперед дает, когда сделка не оформлена. Но мне влепили десятку и отправили в Мордовию. А там на зоне как раз разборки намечались между нашими ворами и кавказскими… Тебе интересно?

— Не особо. Но ты можешь рассказывать. У меня и самого таких историй куча.

— Тогда не буду. Скажу только, что решили бунт на зоне устроить, когда ясно стало, на чьей стороне администрация. После бучи раскидали всех по другим зонам. И вот уже в Кировской области, в поселке Лесное попал я в рай… То есть не в рай, разумеется, а на обычную зону, где мне зам по режиму предложил стать садовником, потому что у меня в документах обозначено обучение в техникуме садово-паркового хозяйства. Я тебе скажу, я там такие цветники разбивал, телевидение снимать приезжало. В общем, это я к чему говорю: давай я могилку твоей мамы обустрою. Денег за это не возьму — ты не кипешись по этому поводу. Мне такая работа в радость, да и за народ подлый хочу ответить. А то как повесили на тебя мокрушные дела, и теперь почти каждый, проходя мимо, свернуть сюда старался, чтобы плюнуть… Ты уж извини за правду.

— Я в курсе, — ответил Алексей.

— Раз в курсе, то соглашайся. Ни бабла мне не надо, ни бухла, потому что не пью я вовсе. Теперь у меня жена есть. Тоже сиделица еще та — у ней две ходки, но она по карманному делу специалистка. Знатная щипачка была. Но у нее все в прошлом, и у меня. Детей вот хотим завести, но что-то не получается пока. Соня мне говорит, что есть специальные препараты, что ли… Или врачи такие… Раз — и все, сразу беременная она будет… Только все это денег стоит. Вот мы и вкалываем оба. А если не получится, то детей из детского дома возьмем… То, что оба сидели, — ну что ж? Правильной жизнью докажем, что все в прошлом. У тебя самого дети есть?

— Не успел.

— Так давай займись этим нужным стране делом! Находи себе девушку и работай, старайся, чтобы семья процветала. Дети ведь — самое главное, что есть в нашей жизни. Дети да мама… Ты маму помянул?

— Вчера, в гараже одном.

Верзила усмехнулся:

— В гараже! Тоже мне. Что ты как шантрапа — ты же не гопота уличная. Не обижайся только. Здесь, на могилке, прими сто грамм и ей в земельку плесни. Поговори с ней. Она же все слышит и все видит, переживает там за тебя. А ты в гараже каком-то… — Кладбищенский служащий повернулся к своему коллеге, который продолжал топтаться на дорожке: — Колян, у тебя за пазухой фунфырь заныкан… Не тряси головой, я знаю. В левой ширме[3] у сердца посмотри, а в правой стакашок в газетку завернут. Тащи их обоих сюда.

— Тоже сиделец? — поинтересовался Снегирев.

— Нет. Студент бывший, но чуть было по наркоте не присел. Но его мама знакома была с Колобовым Петром Васильевичем, слышал небось про такого полковника, вот и отмазали парня. Но он все равно два месяца в следственном изоляторе парился — так что наблатыкался[4].

— Колобов уже генерал, — просветил собеседника Алексей.

— Да это всем известно. Но заместо себя он сына своего оставил. Вроде ничего парнишка — честный мент: лишнего никому не пришьет.

Подошел бывший студент. Протянул бутылку и стакан.

— У меня еще бутерброды есть… — вспомнил он и предложил: — Будете?

Алексей покачал головой. А верзила, посмотрев по сторонам, произнес, прощаясь.

— Ну, мы пошли. — И добавил: — Бутылку здесь не оставляй, с собой унеси. Пусть все тут чисто будет.

— Как в Западной Европе, — хихикнул Колян.

— Много ты знаешь, — осадил его старший товарищ. — Запад — это то место, где все западает. А у нас восход — где все восходит: цветы, любовь, дружба, а главное, солнце: весь свет от нас идет к ним, а не наоборот. Ведь так?

Верзила посмотрел на Снегирева.

— Абсолютно точно, — подтвердил Алексей и тут же спросил сам:

— Кладбище по-прежнему за Костей Локтевым?

— Нет, конечно. Ведь Костя, если честно, никто на ровном месте. Костя — это мелкая сошка. Уже давно он здесь совсем не рулит. Сначала подскочили московские кладбище отбирать. Была стрельба. Кого-то даже завалили, но потом этот вопрос уладили. Теперь здесь унитарное предприятие, а кто им управляет, меня не интересует. Говорят, что кто-то из мэрии, а еще Колобов, который теперь уже генерал полиции, и Николай Захарович Локтев — куда ж без него. Но такой базар между людьми идет, а как на самом деле было, я не знаю и знать не хочу. А на могиле твоей мамы я розовое дерево посажу: это тоже роза, только не куст, а многолетнее дерево — никто из здешних не знает про такое, но оно есть — именно дерево, на котором растут розы, а не рододендрон какой-то, который все знают. Хочешь такое? Мне от тебя не надо ничего. Спасибо скажешь, и я рад буду. Могилку благоустрою и дерево, которое розами цветет, тоже посажу. Ты согласен?

Алексей кивнул и махнул рукой, прощаясь. Оставшись один, он наполнил водкой половину стакана, подержал в руке, а потом вылил в землю. После этого наполнил еще половину, выдохнул и выпил залпом. Занюхал рукавом и резко выдохнул. Постоял несколько минут, перекрестился.

— Прости, — прошептал еле слышно и пошел прочь.

Вышел за ворота и тут же мимо проехал белый внедорожник, проскочил, затормозил и развернулся задним ходом. Водительская дверь открылась, из машины выглянула прекрасная Милана Шахова. Она улыбнулась радостно и махнула рукой:

— Садись ко мне!

Алексей подошел к машине, но не стал ее обходить, остановился перед капотом.

— Хорошо выглядишь, — произнес он вместо приветствия.

— Стараюсь, — ответила она и снова улыбнулась.

Милана заглушила двигатель и вышла. Обхватила его шею двумя руками и поцеловала. Снегирев немного отстранился и посмотрел по сторонам.

— Увидит кто и мужу донесет.

— Муж объелся груш, — снова улыбнулась она.

Она бесконечно прекрасно улыбалась, настроение у нее было радостное. Продолжая обнимать Алексея, хотела поцеловать его еще раз, но он снял ее руки со своей шеи.

— Ты вроде как подросла.

Шахова рассмеялась.

— Ты все такой же остроумный. Просто у меня каблуки пятнадцать сантиметров. А вообще я действительно изменилась. У меня теперь классические девяносто-шестьдесят-девяносто. А когда для календаря снималась, было восемьдесят восемь на пятьдесят девять и попа девяносто два — ужас! Но теперь я держу форму. А ты как?

— Я давно не измерял себе ничего, — ответил Снегирев.

— Ха-ха-ха, — рассмеялась бывшая одноклассница. — Леша, почему я тебя любила, да и сейчас люблю — это за то, что ты за словом в карман не лезешь.

— Тебя прежде не интересовало содержимое моих карманов.

— Прежде все были иными, — ответила Милана, уже не улыбаясь, и спросила: — Ты где остановился?

Снегирев пожал плечами.

— Давай я тебе в «Иване Четвертом» номер люкс сниму. Там в номере две комнаты. В спальне большая кровать и ванна-джакузи.

— Бывала там?

— Естественно, — ответила Милана и вздохнула: — Только что мы с тобой как неродные.

— Так у тебя теперь другие родственники.

Шахова отвернулась и взглянула на кладбищенские ворота. После чего снова посмотрела на Снегирева.

— Папа умер три года назад. Поехал на работу, мама села в машину, чтобы он ее подбросил до фабрики. Смотрит, что он присел возле водительской двери. Ну, мало ли, колесо проверяет. А он сидит и сидит. Она звала, звала его. Выскочила, а он уже мертвый: тромб оторвался. Не кричал, не стонал, никого не звал, не жаловался на боль… Просто раз — и умер. С того момента мама со мной видеться не хочет и не разговаривает. Даже когда я ей внука привожу, она со мной молча. Но надолго ей Лешку не доверяю. Локоть все время скандалит: зачем я его в эту нищету отправляю. Мама даже деньги у меня брать отказывается. Подарила внуку свитер с оленями. Сама связала: очень классный получился — в магазине такого не купишь. Главное, что сыну свитер очень понравился. А Локоть взял его и выбросил. «На фига нам этот секонд-хенд» — говорит. А куда выбросил, не сказал. Я все в доме перерыла, но впустую. На помойку отвез, сволочь.

— Сама себе мужа выбирала, — напомнил Алексей.

— Сама? — вскинула ресницы Милана. — А ты знаешь, сколько угроз я выслушала? Он и родителей моих уроет, и тебя тоже, маму твою обещал… Запугал.

— А чего ты мне не сказала? Один раз он у меня прощения просил, кровью захлебывался. Обещал к тебе вообще не подходить. А когда я в училище уехал, ты даже не написала мне, что так, мол, и так… Я про вашу свадьбу узнал от Васи Колобка.

— Я хочу развестись с самого первого дня, как замужем за ним оказалась, — тихо призналась бывшая Шахова, — но не знаю, как это сделать. Знаю, конечно, как, но боюсь. Ведь он, когда ему кто-то противоречит, совсем звереет. Он даже Николая Захаровича послал как-то. Но тот подошел и ка-ак врезал ему кулаком. Костя на пол полетел и потом минуту встать не мог. А Николай Захарович подошел, наклонился и сказал ему: «Ты, сучонок, живешь, пока я тебе это разрешаю. Вякнешь хоть слово — язык отрежу. Сделаешь подлость, живым закопаю». Костик тут же начал просить прощения.

— Это он умеет. Поймают его на какой-то гадости, и он тут же прощения начинает просить, чтобы шкуру свою спасти. Отца родного чего бояться?

— Ты думаешь? — покачала головой Милана. — Так ведь Николай Захарович еще тот человек. Не знаю, как и сказать. Но помнишь… В общем, знаешь ведь, что на том месте, где нашли убитую девушку Кристину Колесникову, потом повесили насильника. Все в городе думают, что это брат ее отомстил. Многие после этого стали с Сашей-баянистом на улице здороваться и кланяться ему при встрече. Но это не он… Это Николай Захарович сделал.

— Ты точно знаешь?

Бывшая Шахова кивнула.

— Я поднялась на второй этаж, хотела с ним поговорить. Дверь в кабинет его была открыта, свекор разговаривал по телефону. Знал, что его никто слышать не может, но все равно говорил негромко. Но я все слышала. Он сказал: «Где повесили? На том же месте, где он девочку убил?.. Спасибо, ребята. За хорошую весть…» Я скорее вниз. И только на следующий день узнала, что нашли повешенным убийцу.

— Может, Локтеву просто сообщили, что нашли убитого маньяка, — предположил Алексей, — к тому же у нас тот маньяк никого не убил.

— Кристину, может, и не убивал, но женщин в других городах убивал. Он сам в суде это признавал. Почему его только выпустили?.. Лешик, поехали куда-нибудь… Не хочешь в гостиницу, давай ко мне на родительскую дачу. Мать сейчас все равно в городе, а если даже и там, она очень обрадуется. Когда тебя посадили, она неделю рыдала. Бегала к твоей маме, и они вместе плакали… Ну, поехали к моим родителям на дачу. Там, правда, ничего не обустроено, но нам ведь и в твоем гараже было хорошо. Ты ведь помнишь?

— Нет. Я все забыл.

Алексей сбросил со своей шеи руки любимой когда-то девушки.

— Не будем больше ворошить старое. Что было, прошло, и ничего уже нельзя изменить… Давай как-нибудь дальше без воспоминаний…

— Я как-нибудь не хочу. Я хочу, чтобы ты любым способом избавил меня от мужа.

— А вот это без меня: ты сама приняла решение выйти за него, сама и думай, как от него избавиться…

Она снова попыталась обнять бывшего одноклассника, но он остановил ее и отступил на шаг.

— Леша, любимый, ведь мы не чужие друг другу. У нас ведь общий сын.

— Врать-то не надо! Ты мне в училище об этом написала, но я считать хорошо умею. Беременности не длятся одиннадцать месяцев.

— Леша! Я тебя прошу о помощи. Помоги!

Снегирев шагнул в сторону.

— Лешенька! — позвала в спину Милана. — Может, тебе деньги нужны? Я дам сколько скажешь.

— Не нужны. У меня денег больше, чем могу истратить, — ответил он, не оборачиваясь.

— А может…

— И подвозить меня тоже не надо. Пешком дойду.

Белый внедорожник быстро проскочил мимо — Милана даже не притормозила, чтобы рукой помахать. Снегирев шел к центру города, до которого оставалось еще шлепать пару километров, поглядывал по сторонам, наблюдая перемены, произошедшие за годы его отсутствия, но ничего особенно не изменилось. Небольшие деревянные домики с удобствами во дворах, потом пошли такие же небольшие, но уже каменные дома, потом бетонные пятиэтажки. Все пространство вокруг было знакомо, и все оно было равнодушно к нему — одинокому и никому не нужному.

Прилетел звонок от Колобка.

— Короче, так, — по-деловому начал Вася, — прямо сейчас дуй к нам домой. Лизу я предупредил. Она сегодня выходная после дежурства, очень обрадовалась и обещала что-нибудь приготовить. Лиза — это моя жена. Когда мне предплечье прострелили… Помнишь, я рассказывал, как в садоводческом поселке «Мечта» нарвался на троих… Не прострелили, а так, касательное ранение. Так она в больнице нашей на практике была и как раз меня, то есть руку мою, перевязывала. Так мы и познакомились. Я ходил к ней на перевязку, а потом с цветами явился, в кино пригласил, в кафе… Ну ты ведь знаешь, как это…

Снегирев этого не знал: он никому не дарил цветы, разве что матери, да и то на могилу. Он шел, не зная, куда идет и с какой целью, а школьный друг продолжал весело говорить:

— Лиза накроет праздничный стол, мы сядем, позовем друзей. Хочешь, я весь класс приглашу? Места, правда, всем не хватит, но в тесноте, как говорится, да не в обиде. К тому же все вряд ли придут… Кто уехал, у кого дела, а кого-то…

— Потом, — перебил друга Лешка и прервал звонок.

Снова набрал номер Соболевой, и снова Валя была вне зоны.

Дождался зеленого сигнала светофора и начал переходить улицу. И тут же раздался громкий скрип тормозов, и в Алексея едва не врезался большой черный внедорожник. Машина остановилась прямо у его ног. Не остановилась даже, а продолжала медленно двигаться на Алексея, так что ему приходилось быстро отступать. Потом он прыгнул на капот, перевернулся через правый бок и встал возле кабины водителя. Стекло было опущено. За рулем сидел Костя Локтев в белом пиджаке и в белой широкополой шляпе. А справа от него сидел мужчина лет пятидесяти со шрамом на щеке.

— Объявился! — усмехнулся Локтев и поморщился. — Ну-ну. На свою погибель ты притащился сюда, Снегирь. Так что даю тебе пару часиков, а потом объявляю охоту. Тот, кто тебя кончит, получит от меня хорошую награду. Ты меня хорошо понял, жлоб? Это мой город, и мне решать, кому здесь ходить по улицам и в чужих гаражах с девками перепихоны устраивать.

— Выходи, — спокойно ответил Алексей, — выходи, если такой смелый: выясним, чей это город. Только я тебя теперь жалеть не буду, если ты как в прошлый раз о пощаде будешь умолять…

Костя сделал вид, что собирается выйти, толкнул от себя дверь, но мужчина со шрамом придержал его. Положил руку на плечо и посоветовал негромко:

— Не здесь и не сейчас.

Внедорожник резко газанул с проворотом колес и сорвался с места.

Снегирев посмотрел ему вслед, потом остался стоять, словно не зная, куда направляться дальше. Мимо проходила пожилая женщина, которая посмотрела на парня и замерла, пораженная.

— Добрый день, — поздоровался с ней Алексей.

Женщина вздрогнула, отскочила в сторону, потом обогнула его по большой дуге и бросилась прочь.

А Снегирев опустил козырек бейсболки пониже и пошел в другую сторону. Так он дошел до Соборной площади, свернул в переулок к стеклянным дверям, над которыми висела вывеска «Кафе „Не горюй!“». Зашел внутрь, миновал вестибюль вдоль стойки пустого гардероба и вошел в зал.

Народу внутри было немного. Мимо пролетел официант с подносом, на котором он проносил обеденные блюда.

— А где Валя Соболева? — обратился к нему Снегирев.

— Садитесь за столик, — ответил официант, — вас обслужат.

За барной стойкой стояла молодая девушка.

— А Валя где? — поинтересовался Снегирев.

— Дома, наверное, — она сегодня выходная.

— Я понял, но она не отвечает на мои звонки.

— Не отвечает, значит, не хочет отвечать, — объяснила мудрая буфетчица и посмотрела за спину Алексею с некоторым напряжением во взгляде.

Он обернулся и увидел двух крепких парней, подходящих к стойке.

— Что вы хотите? — обратилась к парням буфетчица, уже догадываясь, кто эти люди. — Если хотите пообедать, то присаживайтесь.

— Да нас и дома неплохо кормят, — ответил один, даже не повернув головы в сторону девушки.

— Да мы тут на секундочку заскочили, — начал объяснять другой, — надо с одним непонятливым товарищем разъяснительную беседу провести, а то он совсем уже берега попутал. — Он посмотрел на Снегирева. — Ну че, выйдем для базара?

— Ребята, — тихо попросила буфетчица, — а можно где-нибудь в другом месте? В «Уюте» или в «Креветке»?

— Да мы недолго, — попытался изобразить улыбку парень, — а ты пока нам бутылочку «Хеннесси» приготовь в качестве бонуса, и мы тогда здесь больше светить не будем…

— Сегодня, — уточнил второй, и они засмеялись.

Алексей вышел в переулок, и тут же из припаркованного черного внедорожника вылез еще один парень, высокий и накачанный. Снегирев свернул во внутренний маленький дворик, где стояли мусорные контейнеры и баки для отходов. Развернулся и стал ожидать, когда к нему подойдут.

Первым решился здоровяк, который вышел из внедорожника, а двое других остановились и заранее стали ржать, предвкушая то, что должны увидеть.

Качок подошел почти вплотную. Он был действительно огромный: около двух метров ростом и весом не менее ста сорока килограммов.

— Ну, ты че? — спросил он. — Не понял, когда с тобой русским языком говорили? Тебе сказали — валить из города. Надо было сразу, но теперь уж…

Он размахнулся и ударил, но попал по воздуху, потому что Снегирев успел отступить на шаг. Потом ударил другой рукой, и снова не попал, что его очень удивило.

— Ты че, урод, не понял, когда с тобой…

— Я не урод, — ответил Алексей, — а вот ты инвалид.

— Че ты сказал?!

Качок бросился вперед, и Снегирев ударил носком армейского ботинка в его голень.

— А-а! — вскрикнул парень, присел, потом повалился на бок и, уже лежа, крикнул: — Мочите этого гада: он мне косточку сломал!

— Большую берцовую кость, если точно, — поправил его Алексей, — пару месяцев попрыгаешь на костылях в гипсе, хотя с твоим весом точно три месяца.

Он посмотрел на парней.

— Ну, кто первым… Хотите, сразу вдвоем… Давайте.

Он пошел навстречу обоим и, подойдя, не делая паузы, без замаха резко выбросил руку, ударив одного из парней. Тот пошатнулся, но не упал. Из носа его пошла кровь…

— Ты чего? Мы же просто поговорить, а ты сразу бить, — заскулил он и посмотрел на своего приятеля, который достал из кармана нож. — Он мне нос сломал.

Третий парень начал размахивать ножом перед собой.

— Положи ножик на землю, — попросил его Снегирев, — и тогда я тебя бить не буду: слово даю.

Парень наклонился и положил нож на грязный асфальт.

— А теперь беги! — приказал ему Алексей.

И тот помчался. Снегирев наклонился, поднял нож, подошел к мусорному баку, открыл его и бросил туда нож.

— О-о, — стонал парень со сломанной ногой.

Алексей подошел и присел рядом на корточки.

— Что вы сразу в драку лезете? Вам сказали со мной поговорить? Или Локоть сказал, что меня надо сразу мочить?

— Сразу мочить.

— Мне «скорую» тебе вызвать или ты сам это сделаешь?

— Мы сами, — поспешил ответить парень со сломанным носом.

На служебное крыльцо, к которому обычно подвозили продукты, вышел молоденький официант. Он достал пачку сигарет и вдруг увидел лежащего на земле крупного мужчину и второго, который, закинув голову назад, захлебывался кровью.

— Ой, — удивился паренек, — а что это они?

— Курили много, — объяснил Снегирев, — вот здоровье и не выдержало. И потом, ты ведь и сам знаешь качество сигарет, которые продаются в наших магазинах. Лучше сразу стакан яду принять, чем медленно умирать в таких вот мучениях.