Данэм долго стоял и слушал, пока эхо не стихло, а потом на него накатило внезапное одиночество. Не верилось, что всего несколько часов назад он ничего не знал об этой незнакомке и ему не было до нее дела. А теперь она уехала, оставив после себя зияющую пустоту. Конечно, глупо было так думать; он просто разволновался, ведь с ним случилось что-то из ряда вон выходящее. Прежде его жизнь шла по накатанной и казалась почти скучной, а это загадочное и романтичное происшествие на время выбило его из колеи. Завтра он снова вернется к привычному степенному существованию и даже, пожалуй, сочтет себя дураком за столь необычный интерес к случайной встречной. Но сейчас, когда они только что разлучились и он все еще видел перед собой ее прелестное лицо и невинный взгляд, все еще помнил о ее храбрости и страхе и слышал ее прекрасную игру, он не мог без сожаления вернуться к жизни, не предлагавшей разгадки ее тайны или надежды на новую встречу.

Дверь на станции оказалась закрыта, хотя, заглянув в окно, он увидел, что над письменным столом светит лампа. Внутри стучал телеграф. Служащий ушел за холмы доставлять важную телеграмму и запер дверь станции. Вид с ветреной платформы открывался безрадостный – на угрюмое болото, над которым звучал осенний лягушачий концерт. Время от времени жалобно стрекотал хриплый сверчок, спрятавшийся в трещинке на платформе, а на краю болота, у самого леса, ухала ушастая сова.

Спеша выйти из темноты на свет, Данэм подошел к ярко освещенному окну, возле которого лежала газета. В глаза бросился заголовок, напечатанный крупными буквами, – больше ничего он прочитать не смог, потому что газета лежала вверх ногами и текст заметки частично закрывали корешки счетов.

ЗАГАДОЧНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ХОРОШЕНЬКОЙ ДЕВУШКИ

Его сердце замерло и вновь гулко и грозно застучало. Напрасно он пытался прочитать заметку, вглядываясь в слова и пытаясь определить дату и город, о котором шла речь, – треклятые корешки закрывали ему весь обзор. В голове промелькнула мысль, не разбить ли окно, но он вовремя спохватился: еще не хватало закончить день в убогой деревенской каталажке. Он попытался открыть окно и яростно подергал дверь, но безуспешно. Наконец он развернулся и примерно час ходил взад-вперед по шаткой деревянной платформе, пока не подъехал поезд. Сев в вагон, он заметил телеграфиста, бежавшего к поезду с зажженным фонарем на руке и стопкой писем. Он вручил письма проводнику, но поезд отправлялся, и у юноши не было времени просить у служащего газету. В его возмущенном уме крутился текст заголовка под досадный аккомпанемент совы, лягушек и сверчка. Его возмущало слово «хорошенькая». Как репортеру хватило наглости назвать этим словом милую, кроткую женщину? Оно казалось таким поверхностным, таким унизительным, и… Но с чего он взял, что заголовок относился к его новой подруге? Нет, речь в нем наверняка шла о другом несчастном создании, о той, кого действительно можно было назвать хорошенькой – не красивой, а всего лишь хорошенькой.

На первой остановке сидевший впереди мужчина вышел и оставил газету. Данэм жадно потянулся и схватил ее, тщетно выискивая на страницах нужный заголовок. Он не нашелся, зато отыскался другой, не менее интересный. В газете сообщалось о таинственном исчезновении молодой актрисы, которую подозревали в отравлении мужа. В последний раз ее видели, когда она садилась на поезд в Вашингтон. Однако к месту назначения она не прибыла, и в данный момент о ее местонахождении ничего не было известно. Полиция предполагала, что она находится в Филадельфии или Балтиморе. В заметке также приводился ряд обличительных подробностей касательно ее отношений с покойным супругом и кратко описывалась ее скандальная жизнь. В конце упоминалось, что актриса превосходно играет на пианино.

Юноша нахмурился, открыл окно и выкинул сенсационную газетенку. Он решил забыть о прочитанном, но заголовок стоял перед глазами.

Вернувшись в город, он подошел к газетному киоску на станции, где работал его знакомый продавец, и купил всех газет по одной. Он не пошел домой, а сел в уединенном уголке и стал их просматривать.

В глаза бросился заголовок в нью-йоркской газете:

ОГРАБЛЕНИЕ ДОМА: ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ЮНАЯ АВАНТЮРИСТКА ПЕРЕОДЕЛАСЬ ГОРНИЧНОЙ И ВЫНЕСЛА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ НА ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ

Он пробежал глазами заметку и выяснил, что воровка по-прежнему на свободе, хотя за ней охотится вся нью-йоркская полиция. При мысли об этом он поежился и даже испытал сочувствие ко всем преступникам и нарушителям закона. Подумать только, детективы повсюду высматривают хорошеньких молодых женщин, как раз когда его новая знакомая пытается от чего-то или кого-то скрыться!

Он раскрыл другую газету и увидел:

ИЗ ТЮРЕМНОЙ БОЛЬНИЦЫ СБЕЖАЛА КРАСОТКА-СУМАСШЕДШАЯ

Текст заметки гласил:

Тюремные стены не смогли сдержать мисс Нэнси Ли, которая на прошлой неделе запустила в мать горящей лампой, спалила дом, а потом пыталась покончить с собой. Кажется, молодая женщина очнулась от временного помутнения и теперь утверждает, что не знает ничего о случившемся. Однако врачи считают, что очередной приступ сумасшествия может настигнуть ее в любой момент, потому ей лучше оставаться взаперти. Она сбежала ночью, и о ее местонахождении ничего не известно. Как ей удалось открыть окно в тюремной больнице, остается загадкой.

Он с отвращением отшвырнул газету и взял другую.

ПРОПАЛА ЮНАЯ НАСЛЕДНИЦА! ПОЛИЦИЯ НЕ ИСКЛЮЧАЕТ ПОХИЩЕНИЕ

У него внутри все похолодело. Он поднял голову и увидел небольшую компанию гуляк, спешащих на последний пригородный поезд. За девушками в изящных оперных накидках тянулся шлейф духов с апельсиновым цветом. Среди кавалеров он заметил своего друга. Данэм отчасти ему позавидовал, ведь ум того не был занят заботами. Да, он вернется в город не раньше трех утра, зато не будет думать об ограблениях, сбежавших помешанных и девушках, подвергающихся несправедливому преследованию.

Данэм застегнул пальто, поднял воротник и вышел на улицу. Похолодало, а от нервов он еще больше продрог. Но постепенно движение разогнало кровь, и ужасы, прочитанные в вечерних газетах, отошли на второй план. Вместо них он снова начал думать о приятном – об ужине у миссис Боуман, чудесной игре девушки, их совместном путешествии в карете и поезде и разговоре. В сердце затеплилась надежда, что ее неприятности закончатся, он сможет отыскать ее и узнать по-лучше.

Он уснул и проспал совсем недолго: рано утром его разбудил резкий стук в дверь. Он проснулся в смятении: ему снилось, что он едет в спальном вагоне, и он испугался, что не успеет одеться, но голос сестры вернул его в чувство.

– Трайон, ты готов спуститься к завтраку? Поспеши. Мне нужно с тобой посоветоваться. Дело очень важное.

По тону сестры он догадался, что лучше поторопиться, иначе можно заслужить ее неблагосклонность; он поспешно привел себя в порядок и спустился, обнаружив домашних в еле сдерживаемом волнении.

– Я ужасно встревожена, Трайон, – заявила его мать, – и хочу с тобой посоветоваться. Я всегда так доверяла Норе и не хочу обвинять ее беспочвенно, но в последнее время я недосчиталась нескольких вещей. Моя сумочка на золотой цепочке…

– Мама, ты же говорила, что забыла ее в клубе «Сенчури».

– Не прерывай, Корнелия. Разумеется, я могла забыть ее в клубе, но теперь вспоминаю, что вовсе не брала ее с собой. Но еще было кольцо с опалом. Оно, конечно, не представляет ценности, но воры всегда начинают с малого, а заканчивают большим!

– В чем дело, мама? Ты подозреваешь Нору в краже?

– Увы, Трайон, так и есть! А что бы ты сделал? Да, неприятно обвинять кого-то в воровстве. Воровство само по себе неприятно. Мне почему-то казалось, что Нора на такое не способна.

– Что ж, значит, ничего не остается, кроме как предъявить ей обвинения. Но ты уверена, что вещи пропали? И о каких вещах речь? Кольцо, сумочка, а еще?

– Шляпка, – ответила Корнелия. – Шляпка за шестьдесят долларов. Я уже жалею, что не оставила ее: тогда эта воровка не осмелилась бы ее взять! Она была украшена двумя прелестными страусиными перьями, но мама сказала, что мне не идет. Хотела заказать цветную, а не черную. Я оставила шляпку в комнате и велела Норе встретить посыльного и передать ему коробку. И вот приходит посыльный, а шляпки нет! Нора утверждает, что, когда в последний раз заглядывала в комнату, она лежала там. Но это же абсурд; никто другой не мог ее взять, разве что Томпсон, а он служит у нас с незапамятных времен.

– Вздор! – вдруг воскликнул Трайон и бросил нож для резки фруктов на тарелку. Тот приземлился с громким дребезгом. Сестра подскочила от испуга. – Корнелия, мне стыдно за тебя. Как ты могла подумать, что бедная невинная девушка украла твою шляпку! Она не взяла бы и булавки, я в этом совершенно не сомневаюсь. Загляни ей в глаза, и ты поймешь, что перед тобой совершенно честный человек! Девушки с такими голубыми глазами не лгут и не крадут.

– Неужели? – высокомерно отвечала Корнелия. – А я даже не замечала, что у нее голубые глаза. Что ж, посмотрим, что ты скажешь, когда я найду у нее шляпку.

– Корнелия, – прервал ее Трайон, чувствуя, что теряет самообладание, – не думай даже заикнуться о шляпке при этой бедной девушке. Я точно знаю, что она ее не брала. Твоя шляпка найдется, и что ты тогда скажешь?

– Но я везде ее искала, говорю же! – раздосадовано воскликнула сестра. – И теперь мне придется платить за шляпку, которую я даже не смогу надеть!

– Мама, умоляю, – искренне проговорил Трайон. – Не позволяй Корнелии обвинять служанку. Я не потерплю такой несправедливости в нашем доме. Шляпка скоро найдется, паниковать ни к чему. Клянусь, она найдется внезапно и так, будто и не терялась вовсе! В любом случае, если этого не случится, я готов заплатить за шляпку, лишь бы к бедной девушке не было претензий.

– Но Трайон, – возразила мать, – если она поступила нечестно, я не хочу, чтобы она продолжала у нас работать.

– Серьезно, мама? Она невинна, как младенец. Я в этом ни капли не сомневаюсь.

Миссис Данэм неохотно поднялась из-за стола.

– Что ж, пожалуй, можно отложить решение этой проблемы до поры до времени, – согласилась она и, посмотрев на небо, добавила: – Интересно, пойдет ли дождь. Сегодня встреча Общества взаимопомощи, и меня посылают в какое-то богом забытое место. Я заметила, что всякий раз, когда надо ехать за город, как назло идет дождь. – Она вышла в коридор и вернулась с озадаченным видом.

– Трайон, боюсь, ты ошибаешься, – сказала она. – Теперь и мой плащ пропал. Мой новый плащ! Я сама повесила его в шкаф в коридоре, когда вернулась из магазина! Нет, с этими кражами нужно что-то делать!

– Вот видишь! – сурово воскликнула Корнелия. – Давно пора что-то делать! Я сейчас же позвоню детективу!

– Корнелия, ты никому звонить не будешь, – возразил Трайон, не на шутку разнервничавшись. – Если шляпка и плащ не найдутся в течение двух недель, обещаю заплатить за них, но не позволю вам портить репутацию бедной девушки. Мама, я настаиваю: не надо делать поспешных выводов. Я лично ручаюсь за честность Норы.

– Что ж, Трайон, если ты настаиваешь… – ответила мать с сомнением и тревогой.

– Мама, я очень этого хочу. И если вы обратитесь в полицию, сперва не посоветовавшись со мной, сочту это за личное оскорбление. Запомни, Корнелия, и не смей поступать по-своему! Девичья репутация стоит дороже шляпок и плащей, а мне точно известно, что Нора их не брала. – С этими словами он вышел из столовой и из дома, всем своим видом выражая разъяренное достоинство, к вящему удивлению матери и сестры, с которыми обычно был сама любезность. Они привыкли советоваться с ним по вопросам домашнего хозяйства чисто номинально, ведь он почти никогда не вмешивался. Сейчас же две женщины переглянулись в полном недоумении.

– Мама, – проговорила Корнелия, – ты же не думаешь, что он влюбился в Нору? Она же ирландка, рыжая и вся в веснушках! А Трайон всегда был очень привередлив.

– Корнелия! Как тебе такое в голову пришло! Он же Данэм. Данэмы не способны на такую низость и грубость!

Его миниатюрная чопорная мать, одетая по последней моде, в благородном гневе напоминала королеву.

– Но мама, в газетах сейчас пишут всякое. Разумеется, Трайон никогда не женится на такой девушке, но…

– Корнелия! – миссис Данэм чуть не перешла на крик. – Запрещаю тебе говорить на эту тему! Ума не приложу, откуда у тебя такие мысли.

– Боже, мама, я не имела в виду ничего такого. Я просто хочу вернуть свою шляпку. Мне всегда нравилось одеваться в черное. И не представляю, как еще объяснить поведение Трая, кроме как любовью к служанке.

Тем временем Трайон Данэм шел в контору в смятении. Вчерашние события приводили его во все большее замешательство. Теперь, при свете дня, ему уже казалось, что зря он связался с незнакомой женщиной, которая явно бежала от правосудия. Мало того, что он обманул своих близких друзей, представив ее своей подругой; он солгал сестре и матери. Ведь это он фактически украл их шляпку и плащ и потратил более пятидесяти долларов собственных денег. И что он получил взамен? Воспоминание о прелестном личике, красивое вымышленное имя – Мэри – и кольцо с бриллиантом. В холодном утреннем свете даже это кольцо показалось ему безделицей, и он решил, что выставил себя полным дураком.

Кольцо! Его охватило бурлящее волнение; он сунул руку в карман жилета, куда торопливо положил кольцо перед выходом из комнаты. Это кольцо теперь служило единственным реальным доказательством существования загадочной незнакомки. Можно было бы узнать, сколько оно стоит, и наконец убедиться, что его обманули. Но нет, это несправедливо; ведь отец девушки мог внушить ей, что кольцо представляет ценность, а может, и его самого обманули, если он не разбирался в камнях.

Шагая по улице, Данэм разглядывал кольцо; его настолько увлек круговорот мыслей, что он забыл сесть на трамвай. Он надел кольцо на палец и подставил камень лучам утреннего солнца, которое светило высоко и ярко, несмотря на нависшие вдалеке дождевые тучи. Бриллиант засверкал на солнце; лучи глубоко проникали в прозрачный белый камень, и тот переливался миллионом восхитительных искр, сияя и отбрасывая блики, слепившие глаза. Это был камень необычайной красоты и чистоты, так что Трайон все же решил зайти в ювелирный магазин по дороге и убедиться в его подлинности. Там работал его друг; он хорошо разбирался в камнях. Ускорив шаг, он быстро дошел до нужного места.

Пожелав приятелю доброго утра, он протянул ему кольцо.

– Это кольцо моей подруги, – объяснил он, напустив на себя беспечный вид. – Я хочу убедиться в подлинности бриллианта и узнать, сколько он стоит.

Друг взял кольцо и склонился над любопытным инструментом, похожим на микроскоп. Через некоторое время он поднял голову; на его лице застыло почтительное выражение.

– Твоей подруге повезло: камень превосходный. Необычайно прозрачный, белый, великолепной огранки. Я бы сказал, он стоит по меньшей мере… – он задумался и назвал сумму, поразившую даже Данэма, который привык иметь дело с большими цифрами. Он забрал кольцо, испытывая нечто вроде благоговения. Где же его таинственная спутница взяла этот чудесный камень, который отдала ему в обмен на сущую безделицу? В смятении он продолжил путь в контору, замешательство его нарастало. Всевозможные подозрения роились в голове, но стоило ему подумать о таинственной незнакомке что-то плохое, как он вспоминал ее честный взгляд, и все его сомнения развеивались. После того как битый час он безуспешно пытался сосредоточиться на работе, он наконец надел кольцо на мизинец и дал себе обещание носить его в доказательство своей веры в невиновность девушки – по крайней мере, пока у него не появится неоспоримых доказательств ее виновности в каком-либо преступлении. Он взял шляпу и вышел, решив принять приглашение судьи Блэкуэлла наведаться к нему в контору. Судья оказал ему сердечный прием, и они поговорили о делах. С предложением судьи сбылись самые заветные мечты Трайона, но он, выходя из здания, почему-то мог думать лишь о таинственной незнакомке, которая вчера исчезла из конторы, а не о своем везении в делах.

С судьей они почти ее не обсуждали. Он принес шляпку – красивую, бархатную, с изящными перьями, – перчатки, дорогую кожаную сумку и маленький платок с декоративной каймой. С расстроенным видом убирая их обратно на полку, он сообщил, что девушку так и не нашли. По пути в контору Трайон Данэм размышлял об этом удивительном совпадении, благодаря которому ему открылись два ключа к загадке. Он не сомневался, что шляпка принадлежала его вчерашней спутнице.

Тем временем девушка, мчавшаяся на поезде в Чикаго, о Трайоне не забыла. Она бы не смогла при всем желании, ведь ее окружали напоминания. Кондуктор взял у нее билет и грубовато-добродушным тоном сообщил, когда они прибудут в город. Носильщик справился, удобно ли ей; мальчик принес новые журналы и коробку шоколадных конфет и положил возле нее с восхищенной улыбкой и словами: «Подарок джентльмена!» Чемодан лежал на сиденье напротив, ее лицо отражалось в оконном стекле, как в зеркале, и, глядя в чернильную темноту, она видела шляпку, которую он ей дал, а когда шевелилась, слышала шелковистый шорох плаща, напоминавшего о его доброте и предусмотрительности. Она откинула голову, закрыла глаза и на миг позволила своему усталому и измученному уму представить, как бы все сложилось, если бы мужчина, от которого она бежала, был таким же, как этот.

Она с некоторым сомнением открыла чемодан: ей казалось, что она вмешивается в чужую частную жизнь.

Внутри оказался фрак и смена белья, носовые платки, галстуки, пара перчаток, аккуратно сложенная черная шляпа из мягкого фетра, большой черный шелковый шарф, банный халат, щетки, инкрустированные серебром, гребешки и прочие туалетные принадлежности. Она деловито просмотрела эти вещи, пытаясь понять, какие из них можно использовать. Сняв шляпку, накрыла ее шелковым шарфом, чтобы защитить от пыли. Сняла платье и надела мягкий халат, удивившись, что у нее не возникло никакого отторжения к тому, чтобы надеть чужую одежду. Отчего-то за время краткого знакомства с Трайоном он произвел на нее впечатление своей приятной щепетильностью, и она не испытывала брезгливости, используя его вещи, словно они принадлежали близкому другу. Она нажала на кнопку выключения электричества, и свет в маленьком купе погас. Она легла в темноте и стала думать о новой жизни, которую ей предстояло начать.