Примерно в то же время юридической фирме «Блэкуэлл, Гановер и Данэм» поручили сложное дело, для которого необходимо было опросить свидетелей в Чикаго и окрестностях. Младший партнер охотно взял эту работу на себя, и судья Блэкуэлл с радостью согласился.

Войдя в спальный вагон и поставив на нижнюю полку чемодан, Трайон Данэм вспомнил вечер, когда он ехал в том же поезде со своей спутницей, которая в последнее время постоянно занимала его мысли. Он понял, что не успокоится и не сможет вернуться к нормальной жизни, пока не найдет ее и не узнает ее тайну. Если окажется, что она в безопасности среди друзей, он, вероятно, сможет о ней забыть, но при мысли о ней биение его сердца всегда ускорялось, и он знал, что, если понадобится, он придет ей на помощь, даже если придется рисковать жизнью.

Всю дорогу он планировал, как будет ее искать, пока не осознал, что отправился в Чикаго именно за этим, хотя знал, что такой настрой не помешает ему добросовестно и тщательно опросить свидетелей.

Прибыв в Чикаго, он поместил несколько объявлений в ежедневные газеты, решив, что это безопасный способ связаться с девушкой, не вызвав подозрения ее врагов.

Если М. Р. в данный момент находится в Чикаго, просьба связаться с Т. Данэмом. Это важно.

Друг миссис Боуман хочет поговорить с леди, которая ужинала с ней 8 октября. Просьба связаться с ней по адресу: Т. Д., а/я 7, редакция газеты «Интер-Оушен».

«Мэри», сообщите, где и когда можно поговорить с вами о важном деле. Трайон Д. Писать в редакцию «Рекорд-Херальд».

Эти и еще несколько объявлений появились в различных газетах, но вскоре ему стали приходить сообщения от разных несчастных девушек, и все до единой требовали денег. Он понял, что погоня за многочисленными «Мэри» и «М. Р.» не увенчается успехом и перестал давать объявления в газеты. Он решил пойти по другому пути: провести систематический поиск среди учителей музыки и музыкантов, ведь ему казалось, что, оставшись без средств к существованию, «Мэри» станет зарабатывать именно таким путем.

В ходе своих изысканий он встретил немало бедных женщин, и его сердце дрогнуло от того, сколько горя и несчастья выпадает на человеческую долю, хотя в своей прежней устроенной и счастливой жизни он никогда об этом не задумывался. Даже в ходе краткого знакомства ему удавалось помочь беднягам и укрепить их дух. Но, глядя на все мытарства этих женщин, он все время думал, что могло случиться с его «Мэри». Он понял, что всякий раз при виде лица молодой женщины, вконец измученной нищетой, он боялся, что она находится в столь же бедственном положении. День ото дня его преследовали подобные мысли, и постепенно он поверил, что ему самой судьбой предначертано найти ее и позаботиться о ней. Ее лицо было слишком невинным и прелестным для такой тяжелой доли. Мысли о ней отягощали его сердце целыми днями, пока он опрашивал свидетелей, постепенно подбирая ключи к запутанному делу, которое и привело его в Чикаго.

Данэм выделил для работы определенные часы и в это время трудился с удвоенным рвением, чтобы скорее заняться своим вторым, личным делом. Когда он наконец опросил всех свидетелей и настало время возвращаться, он решил задержаться еще на день, потом на другой, почти с лихорадочной активностью разыскивая подругу, имени которой даже не знал.

Вечером третьего дня он с тяжелым сердцем возвращался в гостиницу, где остановился. Увы, наконец ему пришлось признать, что его поиски оказались напрасными.

Почти у самой гостиницы он встретил коллегу, который тепло его поприветствовал: фирма судьи Блэкуэлла пользовалась уважением у юристов во всей округе.

– Кого я вижу! – воскликнул знакомый, который был на несколько лет его старше. – Неужели это вы, Данэм? Я думал, вы уехали два дня назад. Поужинаете со мной? Есть одно дело, которое я хотел бы обсудить до вашего отъезда. Повезло, что я вас встретил.

Данэм был рад любой возможности задержаться в Чикаго и принял приглашение. Дверь кэба открылась, и он увидел красивый дом, куда его коллегу позвали на ужин; в этот момент мимо медленно прошли двое мужчин, которые двигались, как тени, и он услышал обрывок фразы, произнесенной с сильным ирландским акцентом:

– Мэри, говорите? Будет сделано, сэр. Я ее выслежу, сэр.

Трайон Данэм обернулся и заметил, что один мужчина передал другому серебряную монету. Он был худощав и одет по последней моде; свет из окна соседнего дома упал на его лицо, и Трайон увидел, что мужчина смугл и красив. Его спутник был небольшого роста и отличался крепким телосложением; на нем был потрепанный длиннополый сюртук, пузырившийся на плечах и локтях. Поверх туфель он носил галоши, и его шаги звучали как поступь крупной собаки. Мужчины скрылись за углом, а Данэм и его коллега зашли в дом.

Их усадили за прекрасно сервированный стол и подали изысканный ужин. Беседовали о приятном, как и положено в хороших домах, но Трайона обуяло беспокойство, и он все время вспоминал фразу, услышанную на улице: «Мэри, говорите?»

А потом он внезапно поднял взгляд и увидел ее.

Она стояла за стулом хозяйки со спокойным внимательным видом, но взгляд то и дело бессознательно падал на гостя, пока тот не поднял голову и не посмотрел на нее.

Она тут же отвернулась, но покраснела, поняв, что он ее заметил.

Его потряс ее вид. Ему бы никогда не пришло в голову искать ее среди прислуги, и поначалу он заметил лишь смутное сходство со своей Мэри. Но украдкой понаблюдав за ней, поразился сходству.

Она больше на него не смотрела, но он заметил, что она залилась краской и опустила длинные ресницы, будто пыталась спрятать глаза. Она проворно сновала туда-сюда, молча выполняя свою работу, приносила и уносила блюда, подливала в бокалы ледяную воду и мгновенно угадывала желания гостей. Всякий раз, когда она выходила из комнаты, он пытался убедить себя, что это не она, но с лихорадочным нетерпением ждал ее возвращения, чтобы вновь убедиться, что это все-таки она. Когда хозяйский сын фамильярно обратился к ней и произнес: «Мэри, налей воды», Данэма охватила беспомощная ярость, и он невольно нахмурился. А потом поразился, что ее тоже звали Мэри. И мужчины на улице упомянули имя Мэри. Что, если враг девушки ее выследил? Может, он, Данэм, явился в самый подходящий момент, чтобы ее спасти? Мысли о ней так увлекли его, что он почти не слышал, о чем его спрашивали, и отвечал рассеянно и односложно. Наконец он прервал разговор.

– Простите, но я вынужден вас прервать. Я вспомнил, что у меня есть неотложное дело. Не могла бы ваша служанка позвонить кое-кому и передать от меня сообщение? Это надо сделать прямо сейчас.

– Разумеется, – встревоженно сказала хозяйка. – Может, вы сами хотите позвонить? Или все-таки позвать служанку? Чувствуйте себя как дома.

Молодой человек достал из кармана карточку, написал на ней пару строк и отдал служанке, которая молча встала за спинкой его стула, услышав о его просьбе.

– Пожалуйста, позвоните по этому номеру и продиктуйте это сообщение. Мой друг поймет, о чем речь. Потом запишите его ответ.

Он протянул ей карандаш, вернулся к десерту и с облегчением проговорил:

– Спасибо. Простите, что прервал. Прошу, продолжайте рассказ. – Он сделал вид, что внимательно слушает хозяйку и ест мороженое, но на самом деле прислушивался к щелчкам телефона в соседней комнате и тихому нежному голосу. Последовала секундная пауза, и он поразился, с каким спокойствием девушка изображала телефонный разговор. Он не слышал, что именно она говорила, но заметил паузу, в ходе которой она записывала ответ. Через несколько секунд в коридоре послышались тихие шаги.

Его сердце рвалось из груди. Он подумал, что хозяйка обязательно заметит напряженное выражение его лица, и попытался уделить внимание беседе и сохранять спокойствие.

Он устроил девушке проверку. На карточке не было номера телефона; служанка вернулась бы за объяснением, окажись она не той девушкой, которую он искал.

Если вы – «Мэри Ремингтон», сообщите, где и когда мы можем поговорить. Это важно для нас обоих!

Вот что на самом деле было написано на карточке. Дрожащими пальцами он взял ее с серебряного подноса, который она поднесла ему, скромно потупив взор. Он сразу узнал ее тонкий почерк – тем же почерком была написана записка, в которой она благодарила его и сообщала о благополучном приезде в Чикаго. От радости он чуть не подскочил и едва сдержал вскрик.

Сообщение на карточке было очень простым. Если бы его прочел незнакомец, он ничего бы не заподозрил. Попадись оно на глаза кому-то из гостей, тот не счел бы его необычным.

Здание Ассоциации молодых христианок, малая гостиная, завтра, 15:00.

Это большое здание было ему хорошо знакомо: он много раз проходил мимо, но никогда не интересовался происходящим внутри. Теперь он вдруг проникся расположением к обществу молодых христианок, учредившему безопасные дома для бездомных женщин в больших городах.

Он взглянул на девушку, разливавшую кофе на другом конце стола, но та даже не моргнула и ничем не выдала, что они знакомы. Она спокойно закончила выполнять свои обязанности, вышла из столовой и больше не вернулась, хотя они долго сидели за кофе. После все гости перешли в другую комнату, и интерес Трайона к хозяевам стал угасать. Хозяйская дочь села за пианино – он попросил ее спеть, поддавшись ее же намекам. Она прощебетала несколько сентиментальных песенок, невыразительно аккомпанируя себе толстыми наманикюренными пальцами. Его душа негодовала при мысли, что эта девушка развлекает гостей, в то время как другая, чья музыка привела бы всякого в восторг, сидит в убогой кухне и занимается ручным трудом.

Он рано ушел и поспешил в гостиницу. Переходя улицу, чтобы поймать кэб, заприметил в тени напротив дома коренастую фигуру: ему показалось, что мужчина следит за окнами.

Он отбыл под предлогом срочных дел, но, поднявшись в свой номер, понял, что может лишь сидеть и размышлять. Он наконец нашел ту, кого так давно искал; еще никогда в жизни он так не радовался. Но он обнаружил ее в странных обстоятельствах, и это лишь усилило его замешательство и внушило безымянный страх. Он вспомнил коренастого ирландца в галошах и понял, что уже не сможет успокоиться; взяв шляпу, снова вышел на шумные улицы вечернего города и зашагал вперед, пока не очутился у дома, где незадолго до этого ужинал.

Он прошел по улице и увидел, что свет еще горел во всех окнах. Окна прислуги выходили в переулок; в них тоже горел свет, и по переулку разносился громкий смех. Неужели она там и терпит это грубое общество? На четвертом этаже он заметил еще одно тускло освещенное окно. За шторой мелькнула тень. Что-то подсказывало, что ее комната находилась именно там. Он ходил взад-вперед, пока свет не погас, а затем почтительно приподнял шляпу, повернулся и вышел к проспекту и трамвайным путям. Когда он проходил мимо ворот, открылась дверь черного хода; блеснул яркий свет, раздался хохот, кто-то пожелал спокойной ночи с ирландским акцентом, и коротышка в сюртуке и калошах, спотыкаясь, вышел на улицу и бесшумно скрылся в переулке.