Было лето, и был июнь. И был пикник, на который отправилась Элизабет.

Бабушка Брэйди была среди организаторов. Если Элизабет придет, гордости ее не будет предела, так что после долгих дебатов, после обсуждения всех за и против с дочерью и Лиззи, она села писать приглашение. Тетя Нэн была решительно против. Она не желала, чтобы кто-то затмил ее Лиззи. Это для нее она целых две недели шила по вечерам платье из органди, все в розовых розах. Отделано оно было ярдами дешевых кружев и целым клубком розовых лент различной ширины. Шляпа также вся состояла из роз, и не дай Господь дождю и ветру разразиться в то утро, на которое назначен был пикник воскресной школы. Матушка Лиззи подумывала приобрести еще розовый шифоновый зонтик, но в процессе подготовки семейные финансы и так были изрядно подорваны, и зонтик они вряд ли бы выдержали. Однако все было сделано для того, чтобы Лиззи не потерялась в тени разодетой в шелка и увешанной драгоценностями леди-кузины.

Но миссис Брэйди долго ждала своего триумфа. Более всего на свете она желала прохаживаться между приятельницами, представляя им свою внучку Элизабет Бэйли и между делом замечая: «Вы наверняка часто встречаете имя моей внучки в газете, миссис Бэбкок. На днях она устраивала прием на Риттенхауз-сквер».

Наверняка Элизабет скоро выйдет замуж и, может, уедет куда из Филадельфии – в Нью-Йорк или в Европу, кто знает, какие ждут ее великие дела. Так что теперь самое время для триумфа, потому как, когда плод созрел, его надобно срывать. И миссис Брэйди вознамерилась собирать урожай.

Она приготовила бумагу, ручку, чернила: негоже писать послание на Риттенхауз-сквер карандашом. И когда Нэн и Лиззи ушли на работу, села и принялась продумывать, что именно напишет.

«Дорогая Бесси…» – начала она. Элизабет никогда не просила не называть ее так, хотя это ей и не очень нравилось. Но так звали ее мать, и это имя было дорого для бабушки. Ей казалось, что настаивать на обращении «Элизабет» – значит каким-то образом нарушать память о маме. Так что бабушка Брэйди так до конца своих дней и продолжала называть ее Бесс. К тому же Элизабет считала, что на свете слишком много по-настоящему значимых вещей, чтобы обращать внимание на такие мелочи – это все равно что занимать себя исключительно заботами о том, что модно, а что нет.

Послание продвигалось с большими трудами.

«Наша воскресная школа устраивает пикник в Уиллоу-Гроув [2]. Это будет во вторник. Мы едем на трамвае. Я буду рада, если ты поедешь с нами. Мы проведем там весь день, возьмем с собой и обед, и ужин, вернемся домой поздно, и ты можешь остаться у нас на ночь, а вернуться домой после завтрака. Тебе не нужно ничего с собой приносить, потому что мы все запланировали, хватит на всех, и это не дорого. Но если захочешь принести сладости, тогда хорошо. У меня не будет времени что-то приготовить, а то, что продают в нашей бакалее, может тебе не понравиться. Я правда хочу, чтобы ты приехала. Я еще никуда не выходила вместе со своими обеими внучками, а бабушка Бэйли и так видит тебя каждый день. Надеюсь, что ты сможешь прийти. Я оплачу все расходы. Старый Кристиан Дивер, на занятия с которым ты ходила и который тебе нравился, тоже будет, так что ты хорошо проведешь время. У Лиззи новое розовое платье из органди, и на шляпке тоже розы, мы собираемся купить ей и розовый зонтик, если он не будет стоить очень дорого. Ну, такой, с шифоновыми воланами. Тебе понравится, потому что в Уиллоу-Гроув много всяких развлечений, мы собираемся все посмотреть. Там и музыка будет. Будет играть какой-то человек, у которого имя похоже на ругательство. Сейчас не вспомню, как его зовут, но его объявления висят на трамваях. Он приезжает в Уиллоу-Гроув каждый год. Пожалуйста, сразу ответь, будешь или нет, чтоб мне знать, сколько кексов испечь. С любовью бабушка Элизабет Брэйди».

Читая послание, Элизабет и смеялась, и плакала. Ей была приятна доброта бабушки Брэйди – она считала, что, в свою очередь, проявляя доброту к этой бабушке, она чтит память матери. Так что она решительно отодвинула несколько запланированных на эти дни встреч, к неудовольствию бабушки Бэйли, искренне не понимавшей, зачем ей проводить целых два дня и ночь на Флора-стрит именно теперь, когда стало тепло. По правде говоря, сейчас, в межсезонье, светских обязанностей было не так уж и много, и Элизабет вольна поступать, как ей хочется, но в такой толпе легко подхватить какую-нибудь болезнь! Удивительно глупая затея. Но если надо ехать, значит, надо. Бабушка Бэйли была в целом вполне терпимой. Элизабет имела такой успех и так стремилась всячески ее радовать, так кто она такая, чтобы противиться ее желаниям? Так что Элизабет написала ответ на прекрасной бумаге с серебряным гербом Бэйли:

«Дорогая бабушка! Я буду счастлива поехать с вами на пикник и обязательно привезу большую коробку лучших сладостей от „Хьюлера“. Уверена, что таких вкусных вы еще не пробовали. Не покупайте зонтик для Лиззи: я сделаю ей подарок. Буду у вас к восьми часам. С любовью, ваша внучка Элизабет».

Миссис Брэйди получила от послания огромное удовольствие и за ужином с победным видом протянула его дочери. Она понимала, что обещание розового зонтика смягчит тетю Нэн. Элизабет ничего и никогда не делала наполовину, и можно быть уверенными, что зонтик будет самого лучшего качества, при этом без ущерба для семейного кошелька.

Элизабет отправилась на пикник в легком белом платье из кисеи, очень простом на вид, со скромными оборками, отороченными кружевом, которое не бросалась в глаза, но людям понимающим говорило: «А я-то настоящее…» На голову она надела белую панаму, обвитую столь же простым белым шелковым шарфом – этот неброский шарф стоил немыслимых денег. Панама чем-то походила на старую фетровую шляпу брата, в которой Элизабет ехала по прериям, поэтому она и обратила на нее внимание. Бабушка Бэйли поначалу удивилась выбору, но, когда увидела, сколько стоит это с виду простое произведение шляпного искусства, тут же выложила необходимую сумму. Панама была стильной, ее можно было носить то так, то эдак, и бабушка Бэйли решила, что она будет неплохо смотреться на морском берегу.

Волосы Элизабет собрала в низкий узел – с такой прической она была похожа на ту Элизабет, которая три года назад приехала в Филадельфию. Никаких украшений, кроме золотой пряжки на поясе и золотой шляпной булавки. Короче, на ней не было ничего, что кричало бы о ее принадлежности к пресловутым «четырем сотням». Она даже не надела перчатки, просто несла их в руке и небрежно бросила на столик. Там эти длинные мягкие белые перчатки и пролежали весь день по соседству с альбомом для открыток, который преподнес Лиззи на именины молодой человек из извозчицкого двора. Сама же Лиззи щеголяла в Уиллоу-Гроув в длинных белых шелковых перчатках, крепко сжимавших новый розовый зонтик.

Бабушка Брэйди оглядела Элизабет с явным неодобрением. Этот наряд, который Элизабет выбрала то ли из отсутствия вкуса, то ли из упрямства, то ли из-за того и другого вместе, вряд ли годился для триумфа, на что бабушка и намекнула, похвалив усилия Лиззи. Ну куда это годится? Просто белое платье и какая-то бесформенная шляпа, ну совсем как у кучера. Она-то ожидала шелков, и митенок, и шляпы с цветами. Лиззи выглядит куда изящнее. Неужели миссис Бэйли назло отпустила Элизабет в таком виде?

Но поскольку уже было поздно отсылать Элизабет назад переодеться, миссис Брэйди пришлось смириться с разочарованием. Розовый зонтик оказался премилым, Лиззи была в полном восторге. Даже тетя Нэн смягчилась. Ей доставляло огромное удовольствие сравнивать девушек: ее материнское сердце радовалось, ибо ее собственная плоть и кровь выглядела намного шикарнее этой, с Риттенхауз-сквер. И она искренне недоумевала, почему, пока они гуляли по Уиллоу-Гроув – девушки впереди, она чуть позади – прохожие по два раза оглядывались на Элизабет, и только по разу – на Лиззи. Значит, верно говорят, что не платье красит девушку? Об этом как-то неприятно думать…

Сласти были выше всяких похвал. Их было более чем достаточно на всех, включая двух юношей из извозчичьего двора, которые прилепились к ним с самого утра. Коробка была даже не одна, их было две: первая – с шоколадом всех возможных сортов, вторая – с разными конфетами и засахаренными фруктами. На обеих стояло заветное слово «Хьюлер». Лиззи, прогуливаясь по Честнат-стрит, проходила мимо «Хьюлера» и с завистью смотрела на девушек, выходивших из кондитерской с фирменными белыми коробками, перевязанным золотой тесьмой, с таким видом, будто это было самым обычным делом. И вот теперь и она ела конфеты из знаменитой коробки, теперь и она принадлежала к элите.

День был долгим и приятным даже для Элизабет. До этого она никогда не бывала в Уиллоу-Гроув, и эта странная смесь природного парка и ярмарки тщеславия очаровала ее. Она в некотором роде отдыхала от однообразных светских мероприятий зимнего сезона. Ее не особенно раздражали даже громкоголосые неуклюжие юнцы из конюшен. Она воспринимала их как данность и не обращала на них внимания. Ее они робели и, к радости тети Нэн, все свои усилия обратили на Лиззи.

Они все по несколько раз прокатились на лошадках на карусели. Элизабет не могла понять, в чем тут радость, и, сделав один круг, уселась рядом с бабушкой и просто наблюдала, хотя старой даме хотелось, чтобы она веселилась наравне с остальными. Элизабет была не из тех, кто портит другим настроение, поэтому послушно забралась в огромную раковину, влекомую замызганной гипсовой нимфой, и крутилась, пока Лиззи не объявила, что пора попробовать что-нибудь еще.

Они отправились к Старой мельнице, потом в комнату смеха, потом поплавали на гондолах по Венеции, поедая сласти, жуя резинку и громко перекрикиваясь. Все, кроме Элизабет. Элизабет резинку не жевала и голоса не повышала. Это было не для нее. Но она искренне улыбалась остальным, и ее ни в коей мере не волновало, что кто-то может увидеть столь популярную личность, как мисс Бэйли, в этой дурно воспитанной компании. Она понимала, что иначе они вести себя просто не умеют. И она тоже радовалась вместе со всеми. Они взвешивались на весах, подтрунивая друг над другом, пересмотрели все картины в местном синематографе. Пообедали они под деревьями, и наконец началась музыка.

Они уселись подальше – Лиззи объявила, что так удобнее. Мол, она не хочет «выставляться». С каждой стороны у нее сидело по молодому человеку, и скамейка под ними ходила от хохота ходуном. Время от времени на них с неодобрением посматривал страж порядка и жестами призывал вести себя потише, но компания продолжала хихикать. Элизабет радовалась, что они разместились в заднем ряду, а то недовольных было бы гораздо больше.

Но музыканты были отличными, и руководитель оркестра ей тоже понравился. Она заметила, что многие слушатели тоже были рады. Мелодии брали за душу. У нее не получалось вдоволь слушать хорошую музыку. В эти три года они, конечно, время от времени посещали Музыкальную академию, но, хотя бабушка и держала там ложу, у нее редко выдавалось время или имелось желание ходить на концерты. Изредка, когда приезжали Мельба, или Карузо, или кто-то еще из мировых знаменитостей, она на часик появлялась в ложе, но обычно после того, как отзвучит какая-нибудь известная ария, удалялась, не заботясь о производимом ее уходом шуме, как будто оркестр вообще ничего не стоил, а ее саму интересовала лишь знаменитость. Поэтому Элизабет была незнакома радость целого концерта оркестровой музыки.

Она услышала, как Лиззи говорит:

– Да, это Вальтер Дамрош [3]! Ну разве не странное имя? Бабушка считает, что звучит как ругательство. Говорят, он хороший, но мне больше понравились те, что в прошлом году выступали. Они играли веселые вещицы, и у них была такая штука, которая кричала ну прямо как младенец, все с хохоту покатывались. Здорово было, уж поверьте. А вот такая музыка мне не очень-то. А вам?

И Джим с Джо согласились, что не очень, Элизабет же улыбнулась и продолжала наслаждаться оркестром.

На повестке дня стоял арахис, и дружный хруст троицы вторгался в самые изящные пассажи. Элизабет очень хотелось, чтобы кузина отправилась на прогулку, что она наконец и сделала, любезно пригласив Элизабет присоединиться, но та отказалась и осталась дослушивать дневной концерт.

После ужина стали загораться вечерние огни, и Элизабет, глядя, как одно за другим вспыхивают окна в высоких домах на фоне синеющего июньского неба, вспомнила о Граде Небесном. Вот-вот должен был начаться вечерний концерт, послышались первые звуки, они неудержимо притягивали девушку. Впервые за день она сама решила куда-то направиться, остальные потянулись за ней, уже устав от развлечений и не представляя, чем еще можно было бы заняться.

Первую половину концерта они выдержали вполне смирно, но в антракте решили пойти посмотреть на электрический фонтан с разноцветными бликами и покататься на лодке. Элизабет же осталась на месте: фонтан ей был виден и отсюда. Даже бабушка и тетя захотели снова прогуляться, заявив, что с них хватит музыки. К тому же ее и издалека слышно, а им хочется мороженого. Разве Элизабет не хочется?

Она мило улыбнулась. Позволит ли бабушка ей остаться и послушать вторую половину концерта? Она любит музыку, а оркестр такой чудесный. К тому же сегодня она уже не в состоянии что-либо съесть. И обе дамы, приговаривая, что это очень странно, когда девушка отказывается от мороженого, отправились за лакомством с чистой совестью, а Элизабет, выдохнув, откинулась на сиденье и закрыла глаза, слушая первые чистые звуки, которые как бы прощупывали атмосферу: пригодна ли она для того, что произойдет потом?

К концу изумительной пьесы – в программке она значилась как «Весенняя песня» Мендельсона – Элизабет открыла глаза и сразу же встретилась взглядом с человеком, который стоял в проходе и внимательно смотрел на нее – это был он, тот самый!

А он всматривался в ее прекрасный профиль и не верил своим глазам. Неужели это она, его маленькая загорелая подружка, дева прерий? Эта девушка с прекрасным, благородным, умным лицом, с безупречными манерами? Она выглядела как светлый ангел, заброшенный в разношерстную компанию посетителей воскресной школы и городских гуляк. Шум, клацанье, топот толпы были от нее так далеко. Она была полностью поглощена сладкими звуками. Она взглянула на него, и ее лицо озарила улыбка, словно солнечный луч, проникший сквозь темные тучи. Ее глаза сказали: «Вот и вы, наконец-то!», а уста произнесли: «Как я рада вас видеть!»

– О, как же я надеялся, что вам ничто не грозило! – сказал он, обретя дар речи.

И в это мгновение она забыла все три года учебы, свой успех дебютантки и снова стала той девушкой, какой была, когда он впервые увидел ее. Она с благоговением глядела в лицо, которое так долго видела в мечтах.

Оркестр заиграл снова, и они сидели молча, слушая музыку. Но их души говорили друг с другом, как будто не было этих прошедших лет, они устремлялись друг к другу по мосту, построенному музыкой.

– Теперь я знаю, – произнесла Элизабет, глаза ее сияли. – Теперь я знаю, что все это значит. А вы? О, как я хотела бы, чтобы и вы тоже узнали.

– Узнал что? – растерянно переспросил он.

– Узнали, как Господь укрывает нас. Узнали, каким другом может быть Иисус Христос.

– А вы все та же, – сказал он радостно. – Вы совсем не изменились, вы все такая же. Вас не смогли испортить.

– Так вы узнали? – спросила она мягко. Она с интересом и надеждой смотрела ему в глаза. Это было то, что ей так нужно, то, о чем она все это время молилась.

Он не отвел взгляда. Не желал. Больше всего на свете ему хотелось ответить так, чтобы ей понравилось.

– Кое-что узнал, наверное, – сказал он нерешительно. – Но не так много, как следовало бы. Вы мне поможете?

– Он сам поможет вам. Вы обретете Его, если будете желать этого всей душой, – серьезно ответила она. – Так сказано в Его Книге.

И снова зазвучала музыка – грустная, ищущая, нежная. Говорила ли она о небесах, о душах, о чем-то большем, чем эти две души?

Он наклонился к ней и тихо произнес слова, которые, казалось, диктовала сама музыка, да и голос его сливался с мелодией:

– Я очень постараюсь, если вы поможете мне.

Ответом была улыбка, в которой читался чистый восторг.

В финальные звуки анданте одной из симфоний Бетховена ворвался громкий голос Лиззи:

– Бесс! Бесс! Бесси! Эй, Бесси! Ма говорит, что нам надо двигать к трамваям, если мы хотим захватить сиденья. Концерт скоро кончится, там будет такая давка! Пошли! И ба говорит, если хочешь, возьми с собой своего друга.

Эти последние слова сопровождались кивком в сторону молодого человека, который с удивлением повернулся посмотреть, кто это там говорит.

Одного взгляда на пышное платье из органди, шляпку в розах и розового зонтика – сколько б все это ни стоило – было достаточно: Джордж Бенедикт сразу понял, что представляет собой Лиззи.

– Может быть, вы предупредите и позволите мне доставить вас домой чуть позже? – негромко спросил он. – Толпа огромная, а у меня автомобиль.

Она с благодарностью кивнула. Ей надо было так много ему сказать! Она перегнулась через сиденье и четко и ясно произнесла, сопровождая свои слова улыбкой, принятой на Риттенхауз-сквер, – Лиззи чуть побаивалась этой улыбки:

– Я вернусь немного позже. Скажи бабушке, что я встретила старого друга, которого давно не видела. Думаю, что приеду одновременно с вами.

Они подождали, пока Лиззи передала все это бабушке и тете, которые неохотно кивнули. Тетя Нэн насупилась: Элизабет вполне могла бы привести с собой своего друга и познакомить его с Лиззи. Она что, считает, что Лиззи для него недостаточно хороша?

Он завернул ее в большой мягкий плед, лежавший в автомобиле, усадил рядом с собой, и она почувствовала, что все те длинные трудные дни, миновавшие с их расставания, забыты, их смыло волной радости. Разве может сравниться внимание и интерес всех молодых людей, которых она встречала в свете, с этим нежным, этим совершенным вниманием? Она совершенно забыла о той леди, как будто никогда о ней и не знала. И больше всего ей хотелось сейчас поделиться с ее другом рассказом о другом, Небесном Друге.

Он не прерывал ее, а лишь смотрел на ее такое серьезное, такое вдохновенное лицо в лунном свете, ибо луна уже взошла, венчая своей короной всю красоту ночи. Искусственный блеск и шум Уиллоу-Гроув растаял позади, они ехали к городу в ночной тишине, и сердце молодого человека пело, пело, пело: «Я нашел ее! Она в безопасности!»

– Я все время молился за вас, – произнес он, когда она умолкла. Они как раз подъезжали к Флора-стрит. Уличные мальчишки все еще бегали по мостовой, потому что ночь была теплой, они помчались за автомобилем, притормозившим у дверей. – Он надежно укрыл вас, и я возблагодарю Его в молитве. Я очень хочу видеть вас. Могу я посетить вас завтра?

– Да, – сказала она просто, в глазах ее светилась огромная радость.

Тут как раз от угла, от трамвайной остановки, подошли все Брэйди. Они в ожидании топтались у входа: сейчас бы как раз и затеять процедуру знакомства, но молодым людям явно было не до этого. Он приподнял шляпу и, словно благословляя Элизабет, произнес: «Доброй ночи». Девушка повернулась и вошла в скромный маленький дом к своим недоумевающим родственникам, и в глазах ее был свет, в походке – радость, а в снах, посетивших ее в эту ночь, – счастье.