Тем временем сцены новой жизни Элизабет сменяли одна другую, и все были мирными. При помощи телефонных звонков и горничной ее обеспечили прекрасным бельем, которое ей идеально подошло и которое – благодаря пояснениям Мари – не вызвало у нее никакого недоумения. Ткань, из которой это белье было сшито, была мягкой, все украшено вышивкой и кружевами. Нижние юбки также были мягчайшими – короче, все высшего качества. Элизабет хотелось бы поделиться всем этим с Лиззи: Лиззи обожала роскошные вещи, к тому же она сама поделилась с Элизабет своими платьями. Она упомянула об этом бабушке, и та, в порыве ребяческой щедрости, объявила: «Ну конечно! Как-нибудь съездим с тобой в город, и ты выберешь всякие красивые вещи для всех них: терпеть не могу быть кому-то обязанной!»

Уже к вечеру было доставлено несколько готовых нарядов, и остаток дня Элизабет провела, примеряя их и прохаживаясь перед бабушкой. Наконец было решено оставить два-три «удовлетворительных», в которых можно потерпеть до появления портнихи. После чего одетой в новое платье Элизабет было разрешено спуститься вниз и предстать перед домашними.

Домашних было немного: бабушка, ее песик и слуги. Она вписалась в этот круг лучше, чем можно было бы предположить. Здесь она чувствовала себя гораздо спокойнее и уютнее, чем на Флора-стрит. Здесь было больше простора, больше воздуха, больше тишины. Она выросла в горах и задыхалась среди большого скопления людей.

Затем ее усадили в роскошный экипаж, влекомый двумя прекрасными лошадьми, и отвезли в огромный универсальный магазин, где она час наблюдала за тем, как бабушка выбирает для нее всевозможные вещи. Любая девушка сошла бы с ума от возможности приобрести хоть что-нибудь в этом магазине. Любая, но не Элизабет. Она смотрела на все совершенно безучастно, как если бы это были не изысканные вещи, а опадавшие с деревьев листья: и к чему ими восхищаться? К тому же она может за один раз надеть на себя только одно платье и только одну шляпу, зачем их так много? Думала же она лишь о том, что бабушка обещала определить ее в школу.

На третий день пребывания на Риттенхауз-сквер Элизабет напомнила ей об этом, и бабушка нетерпеливо ответила:

– Да, да, дитя, конечно же, ты отправишься в школу. Это необходимо. Но сначала я должна привести тебя в порядок. Тебе едва ли есть, что надеть.

И Элизабет сдалась.

Наконец настал священный день отдохновения. Гардероб был почти завершен, и Элизабет велели одеваться, поскольку пришло время отправляться в церковь. С восторгом и благодарностью она надела подготовленный для нее наряд, и когда Мари, нанеся последние штрихи, подвела ее к большому французскому зеркалу, Элизабет была поражена. Право слово, а она действительно красавица!

Она разглядывала прекрасное платье из тончайшего сукна с изящной отделкой, соорудить которую могут только самые искусные портнихи, и удивлялась. Да одни только складки на темно-зеленой ткани лежали так, что подчеркивали ее природную грациозность. Зеленая бархатная шляпка с длинными завитыми перьями зеленого и кремового цвета удивительно ловко сидела на ее прекрасных волосах, уложенных совершенно естественным и подходящим ей образом.

Она куталась в горностаевую накидку так, будто делала это всегда, поскольку не понимала, насколько дорога эта накидка и муфта из того же меха. Все это очень шло ей и выглядело очень просто, вовсе не так вызывающе, как розовая шелковая блузка Лиззи и ее дешевые розовые перья. Элизабет все это очень понравилось, и она шла в церковь рядом с бабушкой с легким сердцем.

Церковь находилась как раз напротив, через площадь. Элизабет обратила внимание на высокий шпиль из коричневого камня и арочные двери, еще когда впервые подъехала к дому, и сейчас с восторгом вошла под ее своды.

Она впервые в жизни была на воскресной службе в церкви. Для Лиззи визитов в Христианские усилия было более чем достаточно. Она заявляла, что и так трудится изо всех сил целую неделю, чтобы еще тратить столько воскресного времени на церковь. «Воскресный день дан человеку для отдыха», – любила повторять она. Элизабет впервые после Монтаны почувствовала, что у нее есть настоящий дом и что она такая же, как и все. Она украдкой огляделась: а вдруг ее друг из прерии тоже здесь? Но не увидела ни одного знакомого лица. Она успокоилась и целиком отдалась восторгу службы.

Орган играл тихую, мягкую, нежную музыку. Потом уже она узнала, что это было «Largo» Генделя. Она не знала ни того, что этот орган был лучшим в городе, ни что органист был настоящим виртуозом – она знала только, что эта музыка возносит ее душу над землей, что небеса распахнулись для нее и что это поют сами облака. Потом – сначала издалека, затем все ближе – зазвучали чудесные голоса хора мальчиков. Тому, кто всю жизнь присутствовал на воскресных молебнах, не вообразить, какое воздействие оказало все это на Элизабет.

Казалось, сам Господь ведет девушку особым путем. Вряд ли еще какая служба в другой церкви этого фешенебельного района великого города настолько бы отвечала потребностям Элизабет. Священник был одним из тех редких людей, кто действительно живет по-божески и постоянно обращается к Господу. Потом Элизабет узнала, что у него была одна особенность, отличавшая его от других священников. Он умел во время службы обратиться к Богу мягко, спокойно, как бы беседовать с ним. И от этого Господь становился очень реальным и очень близким.

Если бы этот блестящий проповедник не служил в старой респектабельной церкви и если бы не пользовался уважением всех приходов, включая его собственный, его бы могли назвать эксцентричным и даже попросить подать в отставку, поскольку его вера была настолько личной, что вызывала у некоторых смущение. Во всяком случае, его редкий дар и независимость, уверенность в том, что он поступает правильно, сделала эту церковь весьма необычной для такого аристократичного района.

Большинство прихожан ему симпатизировали, и его труды по искоренению греха в самом сердце Содома шли своим чередом, невзирая на моду, обычаи или классовые различия. Правда и то, что некоторые, подобно мадам Бэйли, чинно восседая на своих местах, не слишком-то прислушивались словам проповедника. Им было безразлично, сколько раз в день он возносил молитвы – трижды или один раз, лишь бы служба шла в обычное время. Но большинство все же ходило в эту церковь убедиться в том, что оно действительно существует – личное и близкое общение с Господом.

В эту церковь и вошла Элизабет, прелестная язычница, жаждущая узнать все, что только возможно, о душе. Она сидела рядом с бабушкой, впитывая каждое слово, и склонила голову, когда уверилась в том, что Господь здесь и что глаголет устами своего слуги. Когда отзвучало эхо последних напутствий проповедника и хорошо воспитанная паства начала готовиться к выходу, кутаясь в одежды и вполголоса обмениваясь приветствиями, Элизабет повернулась к бабушке:

– Бабушка, позволите ли вы мне подойти к этому человеку и задать ему несколько вопросов? Он говорил о том, что я так давно жаждала узнать, но я хочу знать больше. Никто никогда мне ничего не рассказывал. Кто он такой? И откуда он все это знает?

Старая женщина смотрела в оживленное, раскрасневшееся личико, и ее сердце преисполнилось гордостью, что вот эта прелестное юное создание – ее плоть и кровь. Она улыбнулась:

– Ты имеешь в виду нашего настоятеля? Если ты так хочешь побеседовать с ним, я приглашу его к нам на обед. Это очень пристойное желание для юной девушки – как можно больше знать о религии. Подобное влияние весьма благотворно, к тому же наш уважаемый доктор богословия поистине очарователен. Я позову также его жену и дочь. Они вращаются в лучших кругах, да я и сама давно подумывала над таким приглашением. Да, тебе, наверное, стоит пройти конфирмацию. Некоторые проходят. Очень красивая служба. Я сама прошла конфирмацию, когда была в твоем возрасте. Моя матушка считала, что каждая девушка должна пройти таинство, прежде чем выйти в свет. А поскольку ты теперь ученица, то и время самое подходящее. Пошлю за ним на этой неделе. Ему будет приятно узнать, что ты интересуешься подобными вещами. По воскресеньям он руководит молодежным клубом, Христианское что-то там, так, кажется, называется. Я толком не знаю, что это такое, но он много рассказывает и хочет, чтобы клуб посещала вся молодежь. Ты можешь уплатить взнос, каким бы он ни был. Полагаю, это для благотворительности. Тебе, конечно, совсем не обязательно ходить на их встречи, но, думаю, доктору будет приятно.

– Вы говорите о Христианских усилиях? – переспросила Элизабет. Глаза ее сияли.

– Полагаю, что-то вроде этого. Доброе утро, миссис Шайлер. Чудесный день для декабря, не так ли? Нет, я не очень хорошо себя чувствовала. Нет, я не выходила несколько недель. Замечательная служба, не находите? Наш доктор становится все более и более блистательным. А, миссис Шайлер, это моя внучка, Элизабет. Она приехала с Запада, будет жить со мной и завершать образование. Я бы хотела познакомить ее с вашей дочерью.

Элизабет покорно прошла через процедуру представления, нарушившую ход ее мыслей, но, как только они вышли на улицу, вернулась к предмету своего интереса.

– Бабушка, а Господь присутствовал в церкви?

– О чем ты, дитя? Какие странные вопросы ты задаешь! Ну, да, полагаю, Он был там – отчасти. Ведь говорят, что Бог – он везде. Элизабет, лучше подожди, когда сможешь обсудить эти вещи с тем, кто в них разбирается. Я никогда особенно в таких вопросах не понимала. Ты прекрасно выглядишь в этом оттенке зеленого, и шляпка очень тебе идет.

Так что тема была на время закрыта, что не означало, что девушка перестала о ней размышлять.

Пришло и прошло Рождество, не оказавшее на Элизабет такого уж большого влияния: для нее это был просто доселе неизвестный праздник. Миссис Бэйли предложила ей выбрать подарки «для родственников по материнской линии», и Элизабет с энтузиазмом занялась этим, проявив благоразумие и хороший вкус и учитывая интересы тех, кому подарки были предназначены. По правде говоря, Лиззи все-таки была чуточку разочарована, поскольку рассчитывала на золотые часики или кольцо с бриллиантом, но в целом все-таки осталась довольна.

У ног Элизабет лежал совершенно новый мир. Школа была полна восхитительных чудес. Она впитывала знания, как губка воду, бросалась от одной науки к другой, проявляя замечательные способности и истинное удовольствие при решении различных задач.

Под влиянием пастора, который так близко знал Господа нашего, росла и ее близость к Иисусу Христу, и жизнь казалась ей по-настоящему прекрасной.

Она читала Библию с таким упоением, словно это был роман – да для нее книга и была романом, а днем, отправляясь на обычную уже прогулку в парк верхом на Робине – в результате ухода он заметно приободрился, зауважал себя, и седло у него было по самой последней моде, – она размышляла о необыкновенной доброте Господа, проявленной к ней, простой девчонке из прерий.

Так, в покое и мире, прошли три чудесных года. Каждый месяц Элизабет с подарочками отправлялась навестить бабушку Брэйди, и каждое лето они с бабушкой Бэйли отправлялись на воды на модный курорт в Катскильских горах. Девушка всегда была одета самым изысканным образом, при этом обращала на свои наряды столько же внимания, сколько птица – на воздух, а цветок – на поля.

Из своих первых карманных денег она скопила необходимые сорок долларов и выслала по адресу, который он дал ей там, в прериях, не присовокупив к ним, однако, никакого послания: она считала, что не имеет на это права.

Она все чаще посещала с бабушкой старинные уважаемые семейства Филадельфии, хотя пока что, будучи еще ученицей, не «выезжала в свет». Но где бы она ни бывала, она никогда не видела Джорджа Трескотта Бенедикта и ничего не слыхала о нем.

Часто, глядя на красавиц, бывавших в доме бабушки, красавиц, которые улыбались ей, болтали с ней, она гадала, кто из них может быть той самой леди, которой принадлежит его сердце. Она представляла, что эта леди должна быть самой красивой, самой приятной во всех отношениях, потому что в ином случае он бы ею не увлекся, и выбирала то ту, то эту, а потом, когда ее избранница демонстрировала какую-то неприятную черту характера или совершала какой-то нехороший поступок, отбрасывала кандидатку и присматривалась к другой. В результате осталось всего несколько красавиц, подходящих, на ее взгляд, человеку, ставшему ее идеалом.

Но иногда в мечтах она видела, как он подходит и разговаривает именно с ней, и улыбается так, как улыбался, когда они скакали бок о бок, и кладет руку на гриву ее коня – конь в мечтах всегда присутствовал. Она предавалась этим мечтам во время верховых прогулок в парке: как замечательно было бы, если б он ехал рядом с ней и они бы рассказывали друг другу обо всем, что произошло с ними со времени расставания. Она рассказала бы ему о том, как нашла друга в Иисусе Христе. И он был бы рад за нее – несомненно. Потому что он наверняка из тех, кто интересуется подобными вещами – в отличие от других, занятых исключительно светской суетой.

Иногда ей мнилось, что с ним случилось что-то плохое. К примеру, его могли выбросить из этого ужасного поезда и убить, и никто ничего не узнал. Но по мере того как рос ее опыт, после того как она сама стала путешествовать поездами, страх уходил. Она стала понимать, как огромен мир и сколько в нем того, что способно увести его из дома.

Возможно, он благополучно получил посланные ею деньги – она ничего об этом не знала, так как не оставила обратного адреса. Ей это казалось неправильным. Это привлекло бы к ней его внимание, и его «леди» это точно бы не понравилось. Возможно, они уже поженились и переехали в какое-то чудесное место. Возможно… Многое возможно. Лишь одно она знала наверняка: он больше никогда не возникал на горизонте ее жизни, поэтому ей следовало постараться его забыть и быть благодарной за то, что Господь дал ей друга в те времена, когда она особенно в нем нуждалась. Когда-нибудь, в вышних сферах, они встретятся вновь, и она поблагодарит его за доброту, и они поведают друг другу, какие пути прошли по земле после расставания. К этому времени религиозные воззрения Элизабет стали гораздо глубже, и в ней жила простая и сильная, как у ребенка, вера в вечную жизнь.

И было у нее одно очень сильное желание, чтобы он, ее друг, оказавшийся первым, кто помог ей на пути к познанию, спасший ее в тех диких местах, тоже познал Христа, поскольку тогда, когда они были вместе, он знал его недостаточно. И поэтому в своих ежедневных молитвах она часто разговаривала о нем с Отцом Небесным и молилась, чтобы он тоже пришел к вере и когда-нибудь как-нибудь познал истину во Христе.

Во время третьего сезона пребывания в Филадельфии бабушка решила, что настало время представить свету этот бутон, превратившийся в такую прекрасную девушку, о которой бабушка могла только мечтать.

Так что Элизабет «вышла в свет», и бабушка Брэйди с чувством глубокого удовлетворения читала за утренним кофе в колонке светских новостей о том, как она выглядит и что говорит. Тетя Нэн слушала все это с кислой физиономией. И почему этой Элизабет повезло больше, чем ее Лиззи? Все, конечно, потому, что она из Бэйли, и матушке не следует так уж радоваться. Но бабушка Брэйди считала, что, хотя своим успехом Элизабет обязана тому, что она Бэйли, все ж таки она еще и Брэйди, так что это шаг наверх и для Брэйди тоже.

Лиззи слушала и затем пересказывала в десятицентовом магазине истории о «моей кузине, Элизабет Бэйли», а продавщицы внимали ей, разинув рты.

Наступала весна третьего года пребывания Элизабет в Филадельфии.