Ночь нависала над кораблём чёрным вороном. Ни луны. Ни звёзд. Бездонная мгла небес. Тихое дыхание моря нарушала лишь негромкая беседа: двое сидели на перилах капитанского мостика.

— Прав был Джон, когда сказал, что не нужно было её отпускать, — угрюмо произнёс Рэксволд. — Он до вечера себе места не находил. Прям вот чувствовал что-то. А потом заявился этот ублюдок с обмякшей Лайлой на руках. Буркнул два слова, передал Джону и свалил. Не знаю, как он ему не врезал. Небось, думал, что Лайла сейчас очухается. Не сразу заметил, в каком она состоянии… Вся переломанная… Во взгляде пустота… Ага, очухалась, как же…

— Да-а-а, — выпустил дым Густаф. — Не надо было ей снюхиваться с этим испаряющимся, который то скелетина, то человек, а внутри скользкий, как сопля под заковыркой. Я таких за десять течений обхожу.

— Правильно делаешь… — Рэксволд посмотрел на друга: — Знаешь, что это были за слова? Джон поделился. Сожаление? Извинение? Нет. Он сказал: «Не получилось».

— И всё?.. — капитан пожевал стебелёк. — Мразота, конечно.

Над головами распласталось безмолвие. Оно походило на приставучего осьминога, что мерзкими, холодными щупальцами всё сильнее сжимал нутро, передавливал нечто незримое, из-за чего тёмная ночь казалась ещё чернее.

— Завтра, — не выдержал Густаф, — к Хмурому Острову подойдём. А дальше куда?

— Не знаю… — тихо ответил Рэксволд. — Без Лайлы мы Частицу не найдём… Да и какой смысл?.. Странный артефакт ещё тогда прикарманил колдун… Будто заранее знал, чем его план обернётся…

Разговор увяз в трясине тоски — чтобы хоть как-то отпугивать «осьминога», капитан стал шумнее выдыхать дым. Не помогло.

* * *

Закрытые глаза. Спутанные волосы. Бледная, изуродованная ссадинами кожа. Лайла лежала на застеленных парусиной ящиках. Кто-то поместил ей под голову свёрнутую в рулет рубаху, словно вампирша могла оценить заботу. К сожалению, не могла. Как и тщетных попыток заставить её очнуться. В вырезе потрёпанного платья различались следы уколов, на запястье темнел синяк от устранённого вывиха, на ногах багровели зашитые раны от переломов, где после падения, безобразно разорвав плоть, торчали кости, в скором времени вправленные обратно, а толку?..

Вероятно, прежде чем отдать Лайлу, Леонардо сделал всё, что от него зависело, но на корабле лечебные манипуляции продолжились. В основном в виде выпаивания кровью. И даже это ничего не изменило. Повреждения были настолько серьёзными, что для исцеления Лайле требовалось очнуться и запустить регенерацию вспышкой гнева. Иначе — смерть.

Эрминия сидела у составленной из ящиков кровати и задумчиво глядела на подругу. Жизнь полна иронии. Юная аристократка, выращенная в уюте и роскоши королевского замка, не стала зазнавшейся, капризной девчонкой. Наоборот. Была полна доброты и бескорыстности, настоящей человечности, которую порой в других днём с огнём не найти. Только вот судьба долбила Лайлу, как последнюю скотину: жестоко и без остановки, с каждым разом увеличивая замах. Словно проверяла, на каком ударе та наконец сломается. Всякий раз Лайла упорно сопротивлялась, вставала, если невзгоды сбивали с ног, и даже училась бить в ответ. Но сейчас… всё походило на тот самый удар. Тяжёлый. Непереносимый. После какого уже не поднимаются.

— Скажу тебе честно, — неторопливо заговорила Эрминия, — я, когда впервые тебя увидала, подумала: что за хрупкий цветок в платьице Рэкси откопал? А ты девка непростая оказалась. С характером. Не то чтобы сразу. Ты его ковала, как куют грондэнаркскую сталь. Глянь, в какие дебри мы забрались. Боги. Демоны. Неужто ты всё? Сдалась?.. — взор медленно спустился на пол. — Я уже рассказывала, что, когда родилась, из-за моего цвета волос мать жестоко убили: посчитали лёгшей под чужака. Из всех доказательств — лишь моя златовласость. А опозоренного отца наказали мной. Заставили растить. Делал он это нехотя. Всегда говорил, что я не стою и ногтя матери. Говорил, из-за меня, выродка, пролилась кровь настоящей северянки. Едва я научилась натягивать тетиву, мы даже охотились в разных сторонах, хоть и жили под одной крышей. И вот однажды, когда я выслеживала зверя, меня подло заломала пара местных мужланов из соседнего поселения. Мы были знакомы, иногда я встречала их на охоте, потому поздно учуяла подвох. Они хотели меня убить, но не в лесу — на жертвеннике, чтоб с вырожденки хоть клочок прока вышел. Покрепче затянули верёвки, плюнули в лицо и повезли к статуе Воорзока, которую ты уже видела. На беду, она неподалёку находилась. Времени освободиться не было. Никогда не забуду, с какой дурью меня швырнули на алтарь. Даже сквозь хлеставшую по глазам метель я видела на их рожах бесконечное презрение. Но, едва надо мной взмыл топор, произошло странное. На моё замёрзшее лицо брызнула тёплая кровь. Один упал. А потом и второй. Я развязалась. Увидела торчавшие из их шей стрелы. Две. С, как мне показалось, знакомым оперением. Так вот, когда я добралась домой, вусмерть задубевшая, почти затемно, отец на меня ни разу не посмотрел. Это он стрелял. Я знаю. Но он не мог там очутиться случайно. Видимо, хотел убедиться, что стоявшая у него в горле кость, наконец, рассосётся, да в последний момент что-то внутри него дрогнуло. Мы никогда об этом не говорили. Будто ничего и не было. С одной стороны, он хотел от меня избавиться, с другой — сам пролил за меня кровь настоящих северян. Что это, если не родительская любовь? По крайней мере, я так думала раньше. Пока не покинула север и не узнала, что всё бывает иначе, — недолгая пауза погрязла в сожалении. — Твой отец любил тебя, Лайла. Горячо любил. И он заслуживает того, чтобы ты побывала на его могиле. Только этого не произойдёт, если ты тут помрёшь. На этих ящиках. В этом плавучем гробу. Надеюсь, подруга, ты простишь меня за то, что я сделаю…

Эрминия встала. Подошла к двери. Повернула на ней деревянный язычок. Затем посмотрела на стену, где торчал крючок, исцарапанный часто висевшей здесь лампой. Изогнутый металл был крепко зажат в кулаке. Немного раскачиваний и тянущих усилий — крючок поддался, со скрипом пополз из стены. Теперь он лежал на ладони, похожий на железный знак вопроса, только вместо точки заканчивался остриём.

Каждый, кто хорошо разбирается в пытках, знает, что у человека под позвоночником скрыта болевая точка. На севере она известна как «подхребетная слабина́». Давление на неё приносит невыносимую боль — при желании можно разговорить даже немого. Либо это пробудит Лайлу, либо… добьёт.

Обеззаразив штырь в пламени лампы, Эрминия перевернула вампиршу набок, задрала платье до лопаток и принялась считать пальцем позвонки. Вот он, нужный — кольнувшее кожу остриё замерло в готовности. Обойдя кровать, северянка опустилась перед Лайлой на колено и вторую ладонь положила ей на шею таким образом, чтобы большой палец мог одним движением передавить трахею. Теперь, когда руки заняли нужные места, дело осталось за малым, но начинать вообще не хотелось.

— Пекло… — буркнула Эрминия и стала медленно засовывать остриё под позвоночник.

Металл входил в плоть без какого-либо сопротивления. Мышцы не сокращались. Тело не двигалось. Даже тихого стона не вырвалось. Словно на кровати давно лежал труп. Едва штырь добрался до болевой точки, большой палец полностью перекрыл дыхание. Инстинкт самосохранения должен был стрелой вонзиться в умирающее сознание, но вампирша оставалась безмолвной и неподвижной.

— Давай, Лайла, давай… — вернув ей дыхание, занервничала Эрминия. — Я тебя не прощу, если ты дуба дашь. И себя не прощу. Да как я Джону в глаза смотреть буду?..

Мёртвое спокойствие на бледном лице — приведённых аргументов вампирша не слышала: одной ногой была в могиле, и туда же медленно сползала вторая.

— Вот упёртая сука, — процедила северянка и глубже вогнала остриё. — Всегда была упёртой, а сейчас особенно. Но за это ты мне и нравишься. Не сдаёшься. Ну же! — палец снова перекрыл дыхание.

Казалось, надави ещё чуть-чуть, и трахея захрустит. Однако Лайла лежала неподвижно. Хоть бы поморщилась…

— Тебя ждёт Джон… — вернула дыхание Эрминия. — На кой ты его вытащила с того света? Чтоб бросить? Заставить страдать? Он только снаружи как лёд, а внутри — как рыхлый снег. Ты ж ему сердце разобьёшь. Нам тогда тебя, страдающей недотроги, хватило, а тут махина, что в запой уйдёт и ещё Рэкса с собой утянет… — крепкая хватка вновь пережала трахею: — Вот как хочешь, это твой последний шанс. Либо ты очухаешься, либо сдохнешь. Слышишь, Лайла? Сдохнешь. Я клянусь тебе всем, чем можно, что удавлю тебя, если ты не очнёшься. Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю… Ну же… Ну же… — всматривалась в бледное безразличие северянка. — Борись! Что ты как овца перед забоем? Я же тебя сейчас угроблю… Единственную подругу… Зачем ты так со мной?.. — горечь в голосе, влажнеющие глаза и палец, всё так же твёрдо перекрывавший дыхание. — Дерьмо… Ненавижу всё… Ненавижу…

Вопреки давившей со всех сторон безысходности, горло вампирши внезапно задёргалось. Моментально убранный палец позволил ей закашляться и с хрипящим свистом вдохнуть воздух: видимо, сломанные рёбра не прошли бесследно для лёгких.

Выдернув штырь, Эрминия резко приблизила лицо к чуть приоткрывшимся глазам и чётко произнесла:

— Эста схватила Джона. Она ещё на палубе. Мы не знаем, что делать.

Взгляд вампирши был абсолютно пустым, она тяжело и шумно дышала, а лик с каждой секундой всё сильнее искажала боль. Но ни утешение, ни лекарство здесь помочь не в силах — тишину в каюте разорвал хлопок от звонкой пощёчины:

— Лайла! Эста там, на палубе, пытается забрать Джона, слышишь? Ты нам нужна. Очухайся, наконец! Джон в опасности!

Гримасу страданий подвинула хмурость — замученный взгляд вампирши замер на лице подруги:

— Дж… он?.. — выбралось хриплое бормотание из бледных губ.

— Да. Умрёт, если не поспешим.

Зелёный оттенок глаз стала разъедать вспыхивающая тут и там краснота: она напоминала дыры, расползавшиеся, если держать над огнём лист бумаги. Едва зрачок вытянулся, по телу прокатилась череда тихих щелчков, а все синяки и ссадины начали стремительно исчезать, пока кожа не вернула себе кремовый оттенок.

— Зачем… — села в кровати Лайла, и задранное платье скатилось на бёдра. — Зачем она пришла?.. — голос пусть и встревоженный, больше не хрипел. — Нужно наложить руны… — пылающий взор упал на поднятые ладони.

— Успокойся, — улыбнулась Эрминия. — Нет её тут. Я соврала.

— Зачем? — позеленевший взгляд наполнило непонимание.

— Надо думать, сейчас у тебя в голове та ещё мешанина. Это, — северянка кивнула на теперь уже здоровые ноги, где двумя полосками красовались ниточные узоры, — о чём-нибудь говорит? Скажу тебе прямо в лоб как есть, — она при помощи острия принялась убирать остатки швов, — ты заставила меня напрячься. Хотя тут всем досталось. Джон вон напрыгался вокруг тебя, пошёл проведать выселенного к лошадям Скарги и сам там прикорнул. Не стала его будить… Кто тебя так отделал? Рогатая?

— Видимо. Помню сильный удар… Падение… Невнятные голоса… Лабораторию… Там точно был Леонардо. Возможно, не один. Это он меня принёс?

— Ага. Вручил тебя переломанную и сказал: «Не получилось».

— Значит, демонесса на свободе и магия Теней всё ещё при ней… — Лайла тихо вздохнула. — Это катастрофа.

— Метель-то бураном не называй, — оставив обрывки ниток на кровати, Эрминия встала. — Что-нибудь ещё придумается. Только одна ты больше никуда не пойдёшь, — строго посмотрела она. — Катастрофа была бы, если б ты скопытилась. Куда мы без тебя? Да и вообще: тебе ещё мудрой наставницей быть. А то какая из меня мать? Если орущую мелочь сиськой или погремушкой не заткнуть, мне на ум ничего, кроме оплеухи, не приходит.

— Также можно уложить спать, — мило улыбнулась Лайла.

— Вот видишь, — с хитрецой в глазах ответила северянка, — говорю же, мудрая. А я в этом дура дурой. Из тебя бы вышла куда более толковая мать. А может, ещё и выйдет. Чёрт его знает, что там впереди. Я вот тоже думала, «Апофеоз» с хвоста никак не стряхнуть…

— Даже если случится чудо, я не уверена, что оно будет по душе Джону. Иначе бы он хоть раз спросил, способна ли помочь магия. Мы уже достаточно времени вместе, и я могу точно сказать: он не спрашивает о том, чем не интересуется.

— Прям хорошо его знаешь? Как облупленного? Ну, давай-ка, скажи тогда: в какую штанину он член заправляет? М? Чего глазами хлопаешь? Я серьёзно. Не знаешь? Не знаешь. Так вот и не додумывай за него: может, он тебя просто ранить не хочет. Это я, после всего, что тут сейчас с тобой делала, за твою душу уже не переживаю. Ну поскребут кошки маленько, так же и перестанут.

— Таких странных и в тоже время убедительных аргументов я ещё не встречала… — немного смущённо ответила Лайла. Она обратила внимание на закрытую изнутри дверь и смерила взглядом остриё в руке напротив: — Спасибо, Эрми, — вампирша с благодарной улыбкой встала и приобняла подругу. — За всё.

— Да не за что. Мы все тут… — не стала продолжать та.

Зато продолжила Лайла:

— … по очереди поили меня кровью. Джон больше всех. Оттого сонливость его и сморила.

— Надо же… — после хмыка произнесла Эрминия. — Я тебе ни слова не сказала. Пореза не видно. Да и привкуса быть не должно: под конец воду тебе давали. Так с чего ты взяла?

— Чувствую, — загадочно сказала вампирша.

— Хах, — криво усмехнулась северянка. — И впрямь дура. Пойдём тогда. Нам по пути.

* * *

Тупик с лошадьми озаряла стоявшая на полу лампа. Но ни её свет, ни шлёпанье губ по чёрной макушке Джону не мешали. Сидя у стены, он спал с дремавшим на руках мефитом. Пока тот вдруг не заверещал и не вспорхнул — от невольного рывка вперёд следопыт стукнулся головой о край висевшего на жерди седла:

— Зараза… — потёр он лоб.

— Аккуратнее нужно быть, — ласково прозвучал рядом женский голос.

— Да я… — начал было Джон, а потом резко поднял заспанные глаза. — Лайла?.. — он шустро встал и подозрительно уставился на лучезарную вампиршу с ластившимся на руках мефитом. — Я же не сплю?..

— Свой лоб об этом спроси, — стоявшая в сумраке Эрминия обернулась на выглянувшего из соседней каюты матроса и жестом дала понять, что всё в порядке.

— Лайла… — следопыт шагнул к возлюбленной и осторожно, словно та была хрупким цветком, коснулся её плеч: — Как ты? — всматривался он в зелёные глаза с ярким отблеском лампы.

— Меня можно и обнять, и даже поцеловать, — пересаживая мефита на плечо, кокетливо ответила Лайла. — Разумеется, если тебя не отпугивает мой вид облатанки.

Облегающее платье и правда утратило великолепие: въевшаяся в рукава пыль, грязевые пятна спереди, рваный подол сбоку.

— Да ни разу, — подтянул к себе вампиршу Джон, и их губы слились в поцелуе, после которого он вполголоса сказал: — Кажется, я начал понимать, почему в сказках принцессы запертыми в башнях сидят. Можешь не надеяться, что я тебя куда-то ещё хоть раз отпущу.

Лайла с улыбкой вздохнула:

— В таком случае у моей башни уже два стража…

— Да? — поглядел на северянку Джон, и его взор соскользнул вглубь тёмного коридора: — А сейчас станет три.

— Это я айватоса нюхнул, — вслед за тихими шагами донеслось издали, — или тут и впрямь зелёное платье виднеется? Ох и заставила ты всех понервничать. Я твоего Леонардо уже казнить собирался. Как бы там ни было, планы у него — дерьмо, — засветлело в темноте лицо, под каким еле различимыми контурами очерчивалась броня. — Ну, сестрёнка, рассказывай, как докатилась до жизни такой.

— Особо рассказывать нечего. Главное, что выкатилась. Вашими стараниями, — с благодарностью в голосе ответила Лайла.

— Это хорошо, — бегло осматривая её, приблизился Рэксволд. — Жаль, Густаф уже на боковую пошёл. Он так расстроился из-за тебя, что даже не докурил, стебель за борт выкинул. Ладно, с утреца его обрадую… Как я понимаю, рогатой хвост вы так и не прищемили. Один чёрт, на эмоциях сейчас никто не уснёт. Может, новый план накидаем? Общий, — последнее слово было произнесено тоном, не терпящим возражений.

— Сначала мы на звёзды попялимся, — шагнув к вампирше, Эрминия взяла её под локоть и бесцеремонно повела по коридору.

— Мы скоро вернёмся, — с неловкой улыбкой обернулась Лайла.

— О как, — усмехнулся Джон, провожая взглядом идущие в темноту фигуры. — Прямо из-под носа выкрали, — прежде чем они окончательно пропали, он успел заметить, как вампирша пересадила мефита северянке на голову, а та шутливо толкнула её боком. — Скажи мне кто-нибудь в Эльтароне, что они так поладят, я бы не поверил…

— Тоже самое… — задумчиво смотрел в темноту Рэксволд. — Знаешь, что мне кажется?.. Лайла прежде всего видит в людях хорошее. Откапывает его из глубин. И когда хорошее снаружи, мы не хотим, чтоб оно опять тонуло в грязи. Она делает нас лучше. Всех нас.

— Ого, — впечатлённо поглядел на друга Джон. — Вот это ты выдал.

— Да? Видимо, айватосом я всё же подышал.

— Нет, я в хорошем смысле. С каждым словом твоим согласен. И даже немного обидно, что сам до такой мысли не дошёл.

— Так это или иначе, — усмехнулся Рэксволд, — одно могу сказать точно: с девками нам повезло.

Пусть вокруг корабля сгущалась слепая ночь, все четверо пребывали в отличном настроении. Считали, что пережили очередную невзгоду. Надеялись, что проиграли битву, а не войну. И пока не догадывались, какое испытание им готовил новый день.

* * *

Мыс Колючий шипом вонзался в черноту ночных волн. До них не долетал свет высокого костра, что, подобно маяку, горел на крутом берегу. Языки пламени попеременно клонились в обе стороны: словно вторили танцевавшей рядом Хризальтере. Изящные покачивания бёдер. Завораживающие развороты крыльев. Плавные изгибы хвоста. Когтистые пальцы ласкали тёплый воздух, а копыта вычерчивали на песке замысловатые узоры. Могрим, жаривший наколотую на палку рыбу, не мог отвести глаз от живого олицетворения грации и красоты. Лишь на секунду его отвлёк шумный плеск у воды: Сумру больше завораживали светоносные кальмары, что сияли в прибое голубыми призраками, — замочив лапы, она настырно пыталась добраться до них.

— Как думаешь, — танцуя и одновременно разглядывая свои когти, улыбнулась Хризальтера, — почему люди не создали меня идентичной своему образу? Зачем сделали меня такой?

— Сказал бы я, что так проще убивать врагов, но твои тени… — мужчина почесал над губой ногтем большого пальца. — Тебе не нужно ни когтей, ни оружия. Ты — и есть оружие, — он пожал плечами.

— Тщеславие, шагреневая щёчка, безмерное тщеславие… — протянув ногу к звёздному небосклону и припав к ней, демонесса погладила тёмное копыто. — Звёздный народ подчинил себе животных и дал инкаэрам их черты во имя вечного напоминания о своём господстве, — она продолжила грациозный танец. — Они думали, что обуздали все силы вселенной. И породили собственную смерть в моём лице. Иронично, не правда ли? В каждом мире, куда я попадаю, их потомки измараны всё теми же заблуждениями: они считают, что способны подчинить меня. Ах, жаль, ты не видел, как эта дерзкая троица взлетела к небесам! — губы растеклись в умиротворённой улыбке. — Никакая защита от теней не спасёт от гнева земли под ногами…

— Не видел. И сперва не понял, куда Сумра помчалась. А потом как тряхануло. Аж плоды с деревьев посыпались. И даже пламя костра стало зелёным.

Резкий шорох копыта оборвал танец — пристальный взгляд сиреневых глаз вонзился в мужчину:

— Зелёным? — слово сочилось настороженностью.

— Да… А что? — Могрим неторопливо отодвинул палку с рыбой от костра. — Это плохо?

— Это означает, что у нас меньше времени, чем я предполагала, — недобро сказала Хризальтера. — Мне нужно больше душ.