Никогда ещё Кокосовый остров не пользовался такой популярностью. Пустые лодки толкались у причала, словно крабы у раздувшейся туши. Некоторым не хватило места — они болтались с краю. Однако на острове царила безлюдность. Лучи заката пронзали гробовую тишину, алея на песке длинными шрамами.

Железная дверь мельницы отворилась — Хризальтера вышла наружу. Её тело было измарано кровью настолько, что портупея терялась в блестящей красноте, а чёрные пряди сочились багровой росой. Демонесса поднесла к лицу хвост, с какого одна за другой срывались рубиновые капли:

— Каждый раз все такие непохожие, а заляпывают одинаково… Слишком мало разнообразия внутри… Скука…

Демонесса шагнула в густые тени и возникла впереди, всего в метре, но уже абсолютно чистой — за крыльями шлепками попадала кровь.

— А где же мой герой?.. — сиреневый взор прочертил заросли облепихи, пока не замер где-то на середине. — Во-от он…

Ещё один шаг в тени, и копыта омыла набегающая на каменистый берег волна. Могрим стоял рядом. Прислонившись лицом к удочке, глядел на рдеющий закат. В ведре у его ног плескалась рыба, а неподалёку, вокруг уползающей мокрицы, игриво скакала Сумра. Однако мужчина безучастно созерцал молчаливую гибель очередного дня.

— Ты хорошо потрудился. Я готова тебя вознаградить.

— У меня есть вопрос… — не поворачивая головы, произнёс Могрим.

— Ты серьёзен, как чёрная дыра в период колебаний. Давай свой вопрос.

— Если инкаэров больше не осталось, кто те, кого мы зовём демонами? — мужчина посмотрел в сиреневые глаза. — Твои творения? Такие же, как Сумра?

— Ты удивлён? — Хризальтера улыбнулась, зашла мужчине за спину и прошептала на ухо: — Я способна не только разрушать. Некогда я стремилась к созданию жизни. Иногда — по своему образу и подобию. Иногда — давала волю фантазии. Однако мои порождения предали меня: в моё отсутствие покинули кромку миров. Ради физического воплощения и чужих душ. А увёл их тот, кому я безоглядно доверяла. Не могу сказать, что меня это расстраивает. Отчасти мне льстит их непокорность, их безудержное желание обрести свой путь. Всё-таки каждый из них — частичка меня.

— Почему думаешь, что я не предам? — Могрим скосил глаза влево, к выступавшему в поле зрения кончику рога.

На покрытые рубахой плечи осторожно легли тёмные когти, а губы снова задвигались возле уха, на сей раз у правого:

— Знаешь, что меня поражает в людях? Бесконечное лицемерие. Они считают меня чудовищем. За мою беспринципность. Мне всё равно кого убивать. Могучего воина или хилого старика. Я могу убить младенца на руках у матери, а следом — и её. Человек ничем не важнее льва или сверчка, энергию каких при необходимости я также поглощу. Люди же придумывают оправдания на каждую отнятую жизнь. Комара? Он кусается. Муху? Она досаждает. Мышь? Портит запасы. Оленя? Хочется есть. Притом они делают это без зазрения совести или сожаления. Наоборот. Часто испытывают удовольствие. Получают азарт от выслеживания добычи, радуются метко выпущенной стреле, наслаждаются вкусом жареного мяса. Особенно меня забавляет, как люди определяют ценность любого создания тремя аспектами: размером, внешним видом и возможной пользой. Случайно раздавить муравья? Всё равно. Ведь их много и они никому не нужны. Раздавить котёнка? Плохо. Ведь он милый и, вероятно, мог вырасти мышеловом. Хотя в обоих случаях отнятая жизнь у создания лишь одна. Вот где лицемерие достигает пика. Однако кто для них чудовище? Я. Исключительно я. И осуждают меня слепцы, неспособные узреть безмолвные страдания пойманной на крючок рыбы. Правда в том, что законы мироздания едины для всех. Человек, как и любой другой вид, борется за выживание. Но посмей сравнить человека с тараканом, и вот перед тобой уже нахмуренные брови. Он оскорблён, представляешь?.. — язвительно заметила Хризальтера. — Но ты… Ты иной… В тебе нет высокомерия. И видишь ты намного больше, чем говоришь. Осознаёшь ценность отнятой жизни, будь то хоть рыбка, хоть человек. Понимаешь, что, убивая, поглощаешь чью-то судьбу, вместе с нерождённым потомством и невоплощёнными деяниями.

— Нас таких почти не осталось, — сдвинув распахнутую рубаху, Могрим развернулся: на правой груди светлел старый ожог в форме сложенного узором солнца. — Я из племени Махоссо. Мой народ жил на островах ещё до наплыва чужаков и написания Кодекса. Мы можем убивать по разным причинам, но всегда просим про себя прощения: молимся Небесному Диску, чтобы испущенный дух нашёл покой.

Демонесса аккуратно провела пальцами по взбугрённой коже и подняла глаза:

— Ты бы удивился, если бы узнал, что Диск на самом деле Шар?

— Нет. На всё воля Небес.

— Воля Вселенной. Ты недалёк от истины… и меня. Тоже стремился творить. Я видела твои воспоминания. Когда-то ты увлекался лепкой. Пока не забросил. Глина не могла тебе дать желаемого. Слишком хрупкая, слишком непослушная… для тонкой работы. Казалось бы, иди в кузнецы, но ты хотел работать без инструментов. Руками. Мог ли ты подумать, что давно погребённая мечта вернётся на сорок втором году жизни? Вслед за Сумрой, — взор Хризальтеры стал лиловым: — Держи, счастливчик.

Отпущенная удочка упала в воду. Могрим приподнял задрожавшие кисти: по ладоням и пальцам разбегался тёмный узор, напоминавший отпечаток мокнутого в чернила корня.

— Теперь тебе подвластна самая необычная из всех существующих материй. Тень, — демонесса указала на побережье. — Попробуй, шагреневая щёчка. Просто пожелай.

Мужчина посмотрел на колючие заросли, под какими тянулась теневая полоса. Стоило лишь подумать — тени поднялись пологим бугром. Затем просели от мимолётного удивления и тут же поспешили за новой мыслью: закачались, подобно волнам. Следуя за взором, они послушно плескались по берегу, вздымались шипами и распадались на фрагменты. Один из них был приближен к подкравшейся Сумре, и та ловко прыгнула на него передними лапами, словно ловила мышь.

Могрим вновь взглянул на узорчатые руки:

— Что я могу создать?

— Зависит от того, насколько богата твоя фантазия, — лукаво улыбнулась Хризальтера. — Но думаю, ты справишься со следующим поручением. Нам нужны те, кто станут денно и нощно охранять остров. Ценой своей жизни. Я научу тебя её создавать.

— Гхм… — поднял глаза мужчина. — Люди тебе нипочём. Кого мы ждём?

Оставив за спиной тонущее в море солнце, демонесса посмотрела на тёмный горизонт, откуда по небу растекалась ночь:

— Завистников. Они всегда приходят вслед за людьми.