На вокзале приехавших осыпал мокрый снег. Свинцовое небо, серые камни домов, чёрные силуэты прохожих. Короткий предзимний день кончался. Добрались до знакомого общежития МВД уже в темноте.

Их временно разместили там же, в том же здании, что и прежде. Только теперь — на первом этаже.

Прямо с утра Вера и Лиза помчали в школу. Их приняли с распростёртыми объятьями и давние подружки, и учителя. Сестрички вернулись домой оживлённые, радостные.

Хорошо в их школе!

Теперь девочки старались всё время проводить там: делали уроки и участвовали в многочисленных кружках. А домой не спешили — чего там интересного.

Антонина вещи старалась не распаковывать, достала только самое необходимое. А какой смысл? Скоро опять в дорогу.

Но Григорию Сергеевичу нового назначения пока всё не давали.

Зато наградили несколькими днями отпуска.

Муж с женой решили «приодеться», были у них некоторые сбережения. Вот оно как!

И на самом деле сложилось, что в Советской Гавани магазинов почитай что не было совсем. Куда тратить? На что? Вот и донашивали Тося с дочками старьё или что сама она сумела «смастерить» из выданных мужу тканей на обмундирование и на портянки. Одно только событие и было: из сукна защитного цвета местный совгаваньский мастер портновских дел построил Вере тёплое пальто с поясом. Та форсила перед мальчишками из ремесленного. Родители тихонько посмеивались: уже невеститься дочки начинают.

Тоня же обносилась до крайности.

Однако в Совгавани они оба работали. И зарабатывали.

Впервые в их совместной жизни Тонечке удалось накопить денег на сберегательном счёте. Григорий Сергеевич частенько говорил с гордостью:

— Это наш неприкосновенный запас, чтобы «приодеться» во Владивостоке.

И теперь, в городе, опять же впервые в их жизни, супруги вместе пошли «по магазинам» в поисках зимней одежды.

— Уж мы тебя разоденем, как королеву! — радовался Григорий Сергеевич. — Есть же на что! Шубу тебе купим. И платок пуховый, как у сестёр твоих. И ботиночки меховые, на каблуке!

— Ой, Гриша, — смеялась Тоня. — Нам на всё это не хватит! Давай посмотрим, что продают и почём. А там решим.

Но центральный универмаг их не обрадовал. Как и остальные магазины. Пусто было там. Не отошла ещё страна от войны.

— Ничего нет! — жаловалась Тоня сёстрам.

Те смеялись:

— Да кто же по магазинам ходит? Все ищут на толкучке! На барахолке есть и хорошие вещи, хоть ношеные. А есть, — тут сестра понизила голос, — есть и совсем новые… привозят. Тут уж как повезёт.

Тоня об этом рассказала дома.

А так как толкучка особенно «бурлила» в выходной, муж круто положил:

— Если можно купить на толкучке, значит, идём на толкучку! Но тебя оденем. Хватит тебе чернавкой перед сёстрами ходить!

Рубанул кулаком в сердцах и снял деньги со вклада. Все сразу, чтобы были под рукой.

Тоня уговаривала его:

— Не торопись, пока только понедельник. Успеем взять в пятницу.

Да куда там… резок был Григорий, решителен в делах.

— Мало ли, вдруг очередь в сберкассе? Или ещё что… Пусть пока деньги дома полежат до воскресенья. Ничего с ними не случится. А самим так спокойнее будет. Верней!

Утро вторника, 16 декабря 1947 года, было Тоне приятно. Девочки бегали в школу с удовольствием, вставали сами, завтракали тихо, чтобы не разбудить маму. В этот день и Григорий ушёл в Управление ни свет ни заря. Всё ждал назначения.

Тонечка позволила себе понежиться. Как приятны это утреннее зависание между сном и явью, когда тепло и уютно, голова совершенно свободна от дневных забот…

Подремав ещё минутку, она встала и занялась делами.

Потихоньку на душе почему-то завелось беспокойство, «заскребли кошки». Что там Грише скажут? Куда направят? Каково там будет?

Вот, кажется, уже привычна она ко всему, ко всем передрягам и неожиданностям их беспокойной и полной приключений жизни, а тут, поди же! Разволновалась.

Тоня призадумалась: можно ли назвать их жизнь на краю смерти таким весёлым словом «приключения»?

Однако откуда же пришли ей в голову эти странные слова — «жизнь у смерти на краю»? Сама она, что ли, такое придумала? Или сказал кто?

Внезапно её как прошило насквозь.

Вспомнила!

Сахалин, роддом! И та ужасная и злобная красавица, которая хотела заставить её, мать, отдать-обменять свою Лизочку на другое дитя! Как же больно та ведьма её тогда ударила презрением и этими самыми словами!

Тоня вся вспыхнула!

Живо представилось ей пугающее женское лицо, искривлённые яростью и злобой полные губы, дрожащие руки, брызжущие страстным желанием ударить неподатливую молоденькую дурочку — её, Тонечку! Вырвать из её — Тониных — рук дитя! Да как та ведьма посмела предлагать деньги за обмен детьми, за доченьку! Это же надо такое придумать: Лизочка и какие-то там деньги! Да нет на свете таких денег!

«Всё, всё, уймись, — уговаривала себя дрожащая от ярости воспоминания Антонина. — Это было и прошло. Десять лет тому назад, даже уже одиннадцать! Сколько воды с тех пор утекло!»

Пропасть войны пролегла между настоящим и тем, умершим былым. Столько смертей, столько расколотых надвое сердец!

…Однако где же Гриша? Он же в отпуске, отчего так задержался? Неприятная холодная дрожь поползла по позвоночнику. Желудок противно скрутило ледяной рукой страха.

«Я знаю, что-то произошло… Только не с Гришей! Пожалуйста, не с Гришей!»

Она ещё не успела запаниковать по-настоящему, как услышала знакомые шаги в коридоре!

Это он! Он пришёл!

Страх отпустил, накатило огромное, всепоглощающее облегчение!

Вот он, Гриша, стоит на пороге!

Только тут Тонечка заметила, что Гриша бел как полотно. Что прислонился к косяку двери как без сил.

— Гриша, да что ты? Что с тобой? Тебе плохо? Заболел?

Гриша вдруг оторвался от косяка и рухнул в комнату, обняв её колени, прижавшись к ней головой.

— Тося, Тося… Казни меня! Я виноват, кругом перед тобой виноват!

— Да что ты, Гриша? Не пугай меня.

— Тося, деньги пропали…

Тоня не поняла. Только полчаса назад она пересчитывала снятые деньги, со вчерашнего дня хранимые ею в самом надёжном месте — под матрацем.

— Гриша, все деньги на месте! Что ты говоришь?

Она безуспешно пыталась взглянуть ему в лицо. Упрямо отворачиваясь, Гриша прерывистым голосом как всхлипнул:

— Тося, реформа! Денежная реформа! С сегодняшнего дня объявлена — деньги обменивают! Если бы мы не сняли вчера, нам бы обменяли один рубль за два старых… и ещё три тысячи по рублю за рубль!

— Гриш, но мы же сняли, — непослушными губами пролепетала Тоня.

— Я! Тося, я! Я снял! Дурак! Идиот! Не послушал тебя… Тося, Тось, послушай… деньги, что на руках, нам теперь обменяют… Обменяют…

Голос Григория увял, превратился в невнятное бормотание.

— Ну же, говори! Как?

— Один к десяти!

— Наши… деньги… погорели, — прошептала Тоня. — Наши деньги… нет, не деньги — наш тяжёлый труд… Наши старания, то, как мы отказывали себе во всём… во всём… Вот что прахом пошло…

Каплями расплавленного свинца жгло каждое её слово согбенную виною фигуру у её ног, заставляя Гришу сжиматься и трепетать… Прерывающийся голосок Тони замер, и придавила их обоих тяжёлая, как бетонная плита, тишина.

Тоня глянула на могучие плечи мужа, теперь странно вздрагивающие, на его упрямый затылок, почувствовала жар его рук, мокрое и горячее его дыхание…

Как во сне, медленно протянула руку, провела по его волосам, ласково погладила, как маленького. Её нежное прикосновение пало живительным дождём на горькую сушь и отчаяние Гришиной души…

А потом Тоня упала на колени рядом с мужем, обняла и зашептала ему, так, как мать шепчет, утешая дитя в нечеловечески огромном его детском горе:

— Гриша, мы же живы! Мы все живы и вместе! Что нам ещё? Ты — живой, Гриша! Ты прошёл войну и живой! А деньги… да что — деньги… Это же просто так. Бумажки. Никогда у нас их не было, вот и теперь нет. Да и ладно, и так проживём. Да не убивайся ты, Гриша! Любимый мой! Дорогой! Не плачь! Всё хорошо…