В опустевшем лагере пока оставалась и работала бухгалтерия, охрана исполняла положенное, охраняла имущество и строения. Наконец Григорий Сергеевич передал дела начальнику управления лагерями, а Антонина Степановна отчиталась перед комиссией. Составили приёмо-сдаточный акт.

Билеты были забронированы, дата отъезда назначена.

Накануне друзья приходили попрощаться. К Лизе и Вере набежал целый «полк» подружек. Стесняясь и смущаясь, пришли проводить Веру огорчённые «ремесленные». Дети потоптались-потоптались, повздыхали, а потом затеяли догонялки на дворе, играли и в ручеёк. Вера на месте не стояла, мальчишки старались выбрать её в пару. Было так весело, но грустно…

А в доме, где собрались взрослые, Евлампий Петрович сыпал свои «значить» и всё напутствовал отъезжающих. Знакомые из военного городка шумно прощались, просили писать.

Лиза уже бережно упаковала свои бумажные фигурки. И тот последний дар её друга «господина Исиды» — зайца. Лизе сказали, что это называется «оригами». Теперь она всё твердила это слово, чтобы не забыть.

Вещи были уже собраны, и дом стоял чистый и какой-то отстранённо-чужой, будто столько времени и не был он их тихой гаванью, не обнимал их, не согревал, не утешал в печалях, не веселился вместе с ними на радостях.

Ждали выделенную легковушку, чтобы доехать до железнодорожной станции. Сидели, как говорится, «на чемоданах».

Но прямо перед отъездом Григория Сергеевича зачем-то опять вызвали в город в Управление лагерями.

Вернулся он сам не свой.

— Что, Гриша? — кинулась к нему Тоня.

— То, чего я и боялся. Пришло известие из Владивостока, что некоторые японские офицеры, в том числе многие из нашего лагеря, покончили жизнь самоубийством, когда поднялись на борт американского корабля. Прямо на палубе взрезали себе живот. Говорят, столько крови стекало с борта, с берега было видно.

— А «Полковник»? — пролепетала Тоня, бледнея.

— Он будто бы знак дал. И показал пример. Я же этого боялся! Мне об этом говорили! Я всех предупредил, чтобы не допустили! Но всё произошло уже не в нашей юрисдикции — на борту американского корабля. Что наши могли с этим поделать?

Тоня зажала рот обеими руками, чтобы не закричать от ужаса. Их с Гришей «подопечные», японские офицеры, которые так веселились в Новый год, которые с таким удовольствием клеили ёлочные игрушки и представляли «театр», — эти люди убили себя! Да что же это! Зачем? Они же ехали домой! Домой из плена!

— Зачем? Зачем, Гриша? — задохнулась Тоня…

— Это их самурайская честь. Они должны были это сделать, чтобы не «потерять лицо». У нас все были офицеры из «хороших семейств» с историей и традициями. Во-первых, они попали в плен. Во-вторых, они сотрудничали с нами. В-третьих, думаю, потому, что корабль был американский. США разбомбили два города, сожгли и заразили радиацией чёртову прорву народа в Японии, а теперь «оказывают услугу», везут домой из русского плена! Черти! В-четвёртых, думаю, у них там всё было расписано заранее. Кто умирает, кто сопровождает домой тела умерших и очищенных смертью. И неизвестно ещё, что сделают над собой те, кто привезёт и похоронит товарищей в родной земле. А «Полковник» — ему вообще другой дороги не было. Он же не исполнил приказ имперского генерального штаба сложить оружие. Продолжал сражаться. Что там с ним сделали бы? Я не знаю. Он выбрал этот проклятый «путь чести». Теперь его похоронят с почестями в семейной усыпальнице. Надеюсь.

Тоня слушала. Одна часть её сознания понимала и принимала то, что говорил ей Григорий Сергеевич. Но другая часть её сознания — она кричала: «Так вот отчего он оставил ту фотографию! То, что было ему на свете всего дороже! Ему некуда было её везти. Он боялся, что чужие и грубые руки осквернят изображение его улетевшего счастья. Вот ужас-то: кроме нас, у него уже никого и не было. Вот он и оставил карточку нам, мне! Понял-почувствовал русскую жалость и уважение к чужому страданию. Это его последняя просьба. Сохранить память. И я её свято исполню».

Так ли Тоня поняла предсмертный жест японского офицера или нет, но с тех пор она всю жизнь ставила свечки за упокой души «господина Исиды и его невинно убиенной семьи». И неважно ей, Тоне, считает ли церковь самоубийство грехом. И что «господин Исида» к христианству, тем более к православию отношения не имел…

— Знаешь, Гриша, грех его лежит на правительстве Японии: зачем связались с Гитлером, зачем внушили японскому народу, что они выше всех, а остальные — просто грязь под ногами! Вот и заморочили людям голову. Сколько преступлений, сколько смертей… А потом тот народ-то и предали. И на американцах — грех! Ох, какой великий грех! Ядерную бомбу бросить, да не одну! Так что ставила за упокой и буду ставить!

Так упрямо заявляла Тонечка.

А Григорий Сергеевич ей не препятствовал, только просил, чтобы не особо о том рассказывала.

Да Тоня не из болтливых.