Глядя на горы вокруг, особенно и не замечаешь, лето теперь или, например, осень.

— Пихты, сосны — они же вечнозелёные! Тут даже берёз нет, — так жаловалась Лиза. — Вечно зелёный, но зимой белый — это что? — загадывала она свою любимую, придуманную ею загадку, требуя ответа, что это Сихотэ-Алинь.

Наступало время туманов и осенних штормов.

Заштормило и в жизни Мусенковых.

Сначала на горизонте показалось маленькое облачко, казалось бы, ничего не предвещающее.

В один из последних дней октября Григорий Сергеевич пришёл мрачный.

Он отмалчивался до ночи. А когда девочки уснули, тихо сказал Тонечке:

— Всё. «Наших» японцев репатриируют. Мне прислали приказ сворачивать лагерь и готовить «контингент» к отбытию в Японию. Их отправляют сначала в транзитный лагерь военнопленных. Туда за ними придёт американский корабль.

А я сдаю дела. Теперь это ответственность начальника управления лагерей по нашему району. Тебе тоже скоро сдавать дела. Готовься.

— Как? Так скоро?

— Это тебе кажется скоро. А им — это долго.

— Но, Гриша, ты же сам мне говорил, что их так хорошо содержат, чтобы они хорошо работали и восстанавливали наше хозяйство! Чтобы не жаловались. Не обижались на нас. Да «наши» и не обижаются… Работают…

— Тоня, по соглашению между нашей страной и американцами мы должны в год отправлять в Японию 50 тысяч человек. Наш лагерь попал в список репатриации 1947 года.

— Гриша, куда же их? В Ванино?

— Ну что ты, Тонь. Их отправляют в транзитный лагерь, что в порту Находка. Тот, рядом с Владивостоком. Поедут по железной дороге от Ванино до Владивостока. Там их и ждёт корабль. А мы ещё на неделю-другую задержимся. Нужно сдать дела. Ты проследи, чтобы всё было у них в порядке. Одежда, питание и полный комплект медикаментов. Здесь мы за это головой отвечаем.

— А когда они поедут?

Григорий Степанович сказал — когда. Это было скоро. В ноябре.

У Тони странно «ухнуло» сердце. Опять уезжать, опять новые города… Неизвестность тяготила.

И она спросила наболевшее:

— А потом мы — куда?

— Мне выдано предписание — Владивосток. Надолго? Не знаю. Завтра будет объявлено по лагерю. Начнутся сборы. Работы много. Готовься.

Назавтра лагерь кипел. Шли сборы. Антонина Степановна была сразу в ста местах одновременно. Обеспечивала, выдавала под роспись, договаривалась. Она была рада за «подопечных». А о себе грустить некогда было.

Да и где наша не пропадала!

Уладится всё как-нибудь.

— Видишь, Гриша, — говорила она мужу дома, — всё хорошо, и я оказалась права. Скоро их отправят домой. А ты на какой-то ужас намекал.

Григорий Сергеевич отмалчивался. Он был очень рад, что ответственность за транспортировку, обеспечение и качество вагонов уже не его «епархия». Многочисленные комиссии — это головная боль начальников управления лагерей МВД. И им отвечать за жизнь и здоровье репатриантов в процессе переезда.

Удивительно, но «свернуть» лагерь удалось в срок.

И настал тот час, когда колонна военнопленных японских офицеров выстроилась на лагерном плацу в последний раз.

По желанию «отбывающих» прошло даже нечто вроде «митинга». С одной стороны, собрались все русские работники лагеря: охрана, бухгалтерия, представители городской администрации. Впереди стоял Григорий Сергеевич. Сбоку скромно примостилась и Тоня.

Напротив них разливалось море раскосых жёлтых лиц. По большей части — молодых. Глаза сверкали. И не только радостью отбытия на родину. Туманились слезой.

Странно это показалось Антонине, но многие плакали, не скрываясь, как будто им было жаль покидать эти места, этих странных, но сочувствующих русских.

Вперёд вышел «Полковник, господин Исида». Он произнёс «благодарственную» прощальную речь. Потом подошёл к Григорию Сергеевичу, и они оба поклонились друг другу, прижав руки по бокам. Рукопожатия не было.

Потом оркестр заиграл, и колонна тронулась в долгий путь.

Пока — до железнодорожной станции Советская Гавань-Сортировочная. А там — в поезде до Владивостока…

И — домой!

Антонина проводила взглядом уходящие ряды ушанок, телогреек. Ботинки лихо отбивали шаг.

В добрый путь!

Лагерь опустел.

Как оно всегда случается, возникло странное чувство полной опустошённости. Когда бродишь бесцельно, голова звенит лёгкой грустью, а ноги живут своей жизнью и несут тебя, куда глаза даже и не глядят.

Неожиданно Тоня увидела, что стоит перед знакомой дверью.

Опустевшая больничка…

Толкнула дверь, вошла в приёмный покой.

В середине покоя стоял тот маленький столик.

А на столике лежал красиво упакованный маленький свёрток. Рядом стояла сложенная из бумаги фигурка зайца.

Странно ухнуло сердце…Тоня подошла к столику. На свёртке коряво было выведено её имя — «Тони-сан».

Она аккуратно развернула и… от неожиданности выронила из рук прямо на стол… фотокарточку.

На ней улыбалась счастливая семья «Полковника, господина Исиды»!

— Гриша, зачем это он? Это же его сокровище! Как он мог!

Григорий Сергеевич хмуро глянул на фотографию.

— Это плохой знак, Тоня. Хорошо, что теперь это не моя ответственность.

— Ты о чём? Не пугай меня…

— Подождём известий.

Тоня спрятала фотокарточку подальше. Было больно смотреть на неё и знать, какой страшной смертью умерли эта красивая женщина и девочка с длинной, очаровательно подстриженной чёлкой.

Это сделали американцы. Не должны были, не было им никакой нужды заставлять два японских города гореть в атомном огне.

Но бомбы улетели вниз… на ничего не подозревающие города.

Гриша говорил, что один из самолётов носил имя матери пилота, а на сброшенной бомбе было написано «малыш».

И вот, сгорели, испарились и эта японка, и её прелестная малышка…

А теперь американский корабль повезёт их мужа и отца на родину.

Сколько цинизма в жизни!