И вот семья Мусенковых в который раз на вокзале Владивостока, знакомом до последней выбоинки на каменном полу. Девочки волнуются: каково будет в Советской Гавани. Григорий Сергеевич погружён в себя, сосредоточен и подтянут. Антонина тревожным быстрым взглядом проверяет: ничего не забыли?

Объявили посадку. Вот и их вагон. Плацкарт. Решили — недалеко. По прикидкам выходит — около трёх суток всего, и в плацкарте нормально доедем.

Нашли своё место, расположились. В вагоне оказалось много пассажиров. Все места заняты.

— Пап? Это что, все в Совгавань?

Григорий Сергеевич, вынырнув из своих мыслей, отрывисто поясняет:

— Нет, тут в основном до Хабаровска. От Комсомольска-на-Амуре, конечно, пассажиров будет меньше. В Хабаровске переформируют состав. Пока регулярных пассажирских рейсов до Ванино нет. От Хабаровска поедем спецсоставом.

— О! Спецсоставом! — округлили рты в удивлении Верочка и Лизочка.

Паровоз засвистел разбойницким посвистом, окутался клубами антрацитного дыма, потоптался на месте для разбега и — рванул!

— Ну, в добрый путь, — немного смущённо произнесла Антонина своё обычное напутствие.

В дорогу она припасла несколько варёных картофелин, две селёдки, немного хлеба, остаток сахара — чаю в поезде попить. В поезде всегда есть так хочется. Верно, оттого что трясёт всё время, вот еду в животе и утрясает.

Маме Тоне и Лизочке отвели две нижние полки, Вера и отец будут спать наверху.

И опять замелькал за пыльным окном плацкарта Дальний Восток.

Мусенковым первая часть их переезда на северо-восток Приморья хорошо знакома. Путешествовали туда и обратно уж сколько раз. Дорогу до Ворошилова наизусть знают.

Красивая пора — золотая осень. Сопки тулятся к железной дороге и так похожи на спящих львов, мерно вздымаются и опадают их жёлтые гривы. В мутном окне последним предзимним теплом синеет небо. Но на земле уже вовсю встают ночные тени. Под вагоном высоким гребнем бежит надёжная каменная насыпь. Иногда мелькают мосты через речки, тогда изменяется тон песенки колёс. Гулко и громко тогда отстукивают они, как будто железный модератор часто бьёт по кузову огромной гитары. И паровоз гудит в такт, приветствуя речку. Поёт вместе с колёсами.

— При-вет, при-вет, — радуются колёса Тонечке, давно не виделись!

— Ту-у-у-да, ту-у-у-да, — гудит локомотив.

Девочки щебечут, обмениваясь впечатлениями от последнего школьного дня во Владивостоке. Вера на уроке литературы учила стихи Лермонтова. Теперь кстати пришлось. Щеголяла перед сестрой красивыми оборотами.

— Знаешь, Лизка, как удивились девочки! А я им: «Мы — „тучки небесные, вечные странницы“!» С какой завистью некоторые смотрели. А чему завидовать? Я им говорю: «Только осядем, наладим жизнь — как опять срывайся с места, как „грозой оторванный листок“!»

Ну, решили девочки между собой, уж на этот раз они себя покажут! Не дадут местным дразнить себя за «говорок», от которого пока не удалось избавиться до конца.

Григорий Сергеевич слышит их разговор. Ему приятно, что Вера входит во вкус русской классики. Бойкая дочка у него, не растеряется, за словом в карман не полезет. А ведь она права. Летят в неизвестность, к иным людям, в иной город с иными привычками и складом жизни. И везде они — чужаки. Сколько сил девочкам нужно, чтобы их приняли в очередном «новом» классе. Да ничего, они молодцы! Не падают духом!

Антонина вздыхает вслух, мысли её заняты сестрой: «Как там Марья? Как племянники?»

Они переписываются. Тоня в курсе всех событий, но что — письма? Взглянуть бы на сестру, да опять не выходит. Григорию Сергеевичу надлежит прибыть на место в указанные сроки.

Не до остановок тут.

Ещё как встретит их Амур… Говорят, осенние шторма могут задержать переправу в Комсомольске-на-Амуре. Тоня не то чтобы надулась, но была недовольна. Проедут мимо сестры, не встретятся. Да что поделаешь. Дисциплина — она и для домашних тоже.

Едет состав, потряхивает вагоны, за окном уже осенние сумерки. Свет в вагоне делает их ещё гуще, в тёмном зеркале окна видны только отражения припавших к нему детских мордашек. Ну на что теперь смотреть? Скучно…

— Гриш, ты бы девочкам рассказал про эту дорогу. Они уже большие, должны иметь понятие.

Григорий Сергеевич вынырнул из мыслей о будущей работе, о новых и непривычных ему обязанностях. Перед отбытием с ним провели инструктаж. Ввели, так сказать, детально в курс дела. Это задание гораздо серьёзнее, чем тульские шахты охранять, но…

Когда Григорий Сергеевич услышал об этом предложении… назначении, то сначала хотел сгоряча отказаться. Не по нутру ему это. Но потом удержал себя. Чем отказ может обернуться для него, для семьи? Вот теперь и едут они в плацкарте в Советскую Гавань.

— Что? Про дорогу? А, давай! Расскажу. Всё веселее.

И повёл Григорий Сергеевич неспешный рассказ про удивительные деяния русского человека, создавшего эдакое железнодорожное чудо в безлюдной дикости природы, и бежит теперь дорога от Урала до Тихого океана. Да и повдоль рек Уссури и Амура, океанского побережья. От портов Владивостока до Ванино и до Советской Гавани.

— Великий Сибирский рельсовый путь — да-да, не смейтесь, это его давнее название — построили ещё в старое время. Долго строили, с 1891 по 1916 год. Запоминайте даты, потом перескажете мне.

Лица у девочек вытянулись.

— Гриш, — симпатично заулыбалась Тонечка, озарив весь вагон, как солнышко, — Гриш, да не пугай ты их, гляди — притихли и надулись, как мыши на крупу. А вы не переживайте, папа шутит так.

Девочки выдохнули в облегчении. После папиной муштры по русскому языку всему поверишь. Слушать-то отца они всегда рады, а вот всё запомнить… Это же невозможно! Что у них — не голова, а Дом Советов?

А отец продолжал и постепенно «загорался» в процессе рассказа.

— Трассу от океана до Урала закончили тянуть почти перед самой революцией. Я, помните, говорил вам, что длина Транссиба составляет семь с половиной тысяч километров. Поэтому при царе строительство его вели сразу с двух концов: с запада и востока.

— Купцы строили, пап? — храбро перебивает непоседа Вера, вспомнив разговор в Ворошилове о купце Пьянкове и Народном Доме.

— Нет. Строило государство. Начинали-то купцы, конечно. Но потом царская власть вожжи подобрала в свои руки. При строительстве разделили дорогу, как я вам рассказывал, на шесть частей: Западно-Сибирскую, Средне-Сибирскую, Кругобайкальскую, Забайкальскую, Амурскую и Уссурийскую. Помните?

Девочки согласно покивали. Как не помнить, четыре раза проезжали! И не захочешь, а запомнишь! Видели и бесконечные болота над вечной мерзлотой, и горные потоки, и страшные горные кряжи, теснившие дорогу, видели немыслимой ширины реки и озёра в первозданной чистоте, и, конечно, «славное море, священный Байкал», как сами о нём и пели.

Живописнейшие места.

Красота! Прелесть что такое!

Но только из окна вагона. Гнус на станциях, холод, сырость лесная и снега непролазные. Один раз пути так завалило! Здорово напугались тогда, когда в снегу застряли на сутки.

А отец вёл свой рассказ дальше. И узнавали девочки, что Уссурийская дорога, по которой они теперь едут, оканчивалась тогда в Хабаровске. На целых 760 километров проложили путь от Владивостока!

— Пап, а как вообще узнают, где вести дорогу?

Это — вновь Верочка. Вот непоседа. Отец же не любит, когда его перебивают. Но тут не рассердился, пояснил, что дорогу сначала разведывают.

— Тось, я тебе книжку давал, Арсеньева. В Донском, помнишь? Он с экспедициями тоже по этим местам ходил. В основном пути искал, где железную дорогу лучше проложить. Но, конечно, и геологией, и ботаникой занимался, описывал, где какой народ тут живёт. Умнейший был человек! А раньше, до него, с 1887 по 1889 год, начальником экспедиции тут ходил… — Григорий Сергеевич запнулся, достал свою записную книжку, полистал. — Ага — Урсати. Вот такая фамилия. Ходил он с военными топографами. Описывали всё подряд: больше местность, конечно… ну и климат, племена, что тут жили. Попутно и земли определяли, удобные под землепашество. Всё сразу. Край-то этот, Уссурийский, не так давно нашим стал. С 1860 года. Да ты, Тось, по рассказам от своих знаешь. Я от них тоже наслушался всякого. Может, правда, и присочиняют сейчас. Да только выходит, что Уссурийский край был тогда почти безлюдным. Редкие стойбища инородцев разных… Я вот фотографии удэге видел тех времён — да ведь это прямо индейцы были, ну те, что в Америке. Волосы длинные, косы, одежда похожа и вообще… Да и теперь, гляди! Тайга! Кедры огромные! А помнишь, Арсеньев писал — деревья до полутора метров в поперечнике! Вот же здоровенные махины! — Гриша даже развеселился. — Это сколько досок будет, если один такой ствол распустить? Конечно, эдакое богатство лесом! А знаешь, Тоня, — по привычке обратился он к жене, — на закладку этой самой линии, где мы едем, приехал Николай Второй! Он тогда Вторым не был. Он ещё только наследником был, царём-то числился отец его, Александр. Третий по порядковому номеру, — пошутил Григорий Сергеевич. — Заложили серебряную пластину с надписью, а тут по сигнальной ракете со всех кораблей на рейде Владивостока и из всех пушек береговых батарей — ка-ак дали салют! Вот громыхнуло! Небось лопату из рук Николай и выронил!

Тоня слушала и в который раз поражалась, сколько знает её Гриша, как много он прочитал и записал в свою книжицу для памяти. А вот начальник училища в Каменец-Подольском его не оценил. «Нашёл предлог — бумажки нет у Гриши о высшем образовании», — с обидой думала она.

А её Гриша летел мыслью дальше.

— Строили шесть с половиной лет.

— Кто строил, пап? Ты нам рассказывал, народу тут тогда жило мало, — поумничала Верочка.

— Кто строил, доча? Молодец, что подумала о том.

Верочка гордо зарделась от неожиданной и такой редкой отцовской похвалы.

— Строителей набирали окрест со всех мест, как говорится. Вот считай. Загибай пальцы, чтобы лучше запомнить. Во-первых, нанимали местных жителей или из Кореи и Китая, даже из Японии. Во-вторых, привозили с Сахалина ссыльных и каторжан. Чтобы они лучше работали, им за усердие сокращали сроки и позволяли селиться здесь, всяко лучше, чем на Сахалине. Тось, помнишь, каково там было?

Тонечка согласно и сочувственно закивала… А Григорий Сергеевич уже летел, как на перекладных.

— В-третьих, солдаты Приамурского военного округа, их, читал, до 17 тысяч здесь трудилось. В-четвёртых, 1-й Уссурийский железнодорожный батальон. Вот. А руководили всем опытные инженеры. Их было… было… — он полистал свои записи, — около пяти десятков человек. Да! Главный над ними… — тут он ещё раз заглянул в свою записную книжку, — Вяземский. Вот. Гнали по 118 километров в год. А как тяжело строили! Все материалы, кроме леса, кирпича и камня, завозили сюда из центральной России. Тачки, лопаты, рельсы, стрелки железнодорожные. Что там ещё? Цемент, стекло, краска. Ах да, металлические пролёты для мостов. Всё по рекам сплавляли. А в какую муку вылилась простому народу эта стройка! Мало того, что тайга и полное бездорожье. Влажно тут, гнус заедает, болезни. Зима суровая. В общем, мёрли люди на царской стройке как мухи. Пять лет работы на строительстве этой дороги — и всё! Ты — инвалид или помер уже. При царе так-то было! Некрасов как написал о строительстве железной дороги из Москвы в Петербург? Вера, мы с тобой в Донском учили. Ну-ка прочти.

Вера забубнила, не затрудняясь паузами:

— Некрасов! «Железная дорога».

Григорий Сергеевич вдруг примолк. Странно стукнули его прямо в грудь эти хорошо знакомые строки. Как там ещё было у Некрасова?

Вдруг, в поднявшемся мутном водовороте мыслей блеснула одна.

Да, он знал, что до Комсомольска-на-Амуре и дальше, до порта Ванино, дорогу с 1939 года, а потом и в годы войны вели не только обычные железнодорожные строители, не одни убеждённые коммунисты, ударники-энтузиасты.

«А железнодорожный путь до Совгавани мы окончательно достроили в 1945 году. Только-только. Да и теперь, осенью 1946 года нет регулярного движения. Отдельные спецсоставы. А всё из-за некачественного, непрофессионального строительства».

Оно, строительство дороги, возложено было на НКВД. И вначале осуществляли полностью все строительные работы — от взрывов породы и кончая укладкой путей — заключённые, подопечные «Дальстроя». Он сам видел некоторые цифры из годового отчёта Нижне-Амурского исправительно-трудового лагеря.

Григорий Сергеевич также знал, что Наркомат путей сообщения, вернее некоторые его члены, сильно боролись, резко выступали против передачи постройки этой линии в ведение Наркомата внутренних дел. По причине отсутствия у работников НКВД необходимого для дела инженерно-технического образования.

«Верно, — думал Григорий Сергеевич, — инженерное дело требует больших знаний и опыта. А в таких природных условиях проложить дорогу правильно — очень сложно».

Однако решено было как решено. Отдали стройку НКВД. Кроме вольнонаёмных, мужчин и женщин, здесь ежедневно работало до шести тысяч заключённых из Москвы, Харькова, Тамбова, Новосибирска, Приморья. Строили железную дорогу. Рассказывали, перед началом работ заключённые рыли ямы, чтобы им было где укрываться от непогоды. Людские потери были катастрофически огромны.

Не была вовремя принята в расчёт местная высокая влажность. Из-за усыхания многие насыпи оседали, через некоторое время пути приходилось перекладывать. Сильно осложняли работу некачественные топографические съёмки силами НКВД. Работники НКПС неоднократно поднимали вопрос об этом.

Необыкновенной сложности были и собственно проходческие работы. Кругом тайга, много встречалось на пути вечных мерзлот, и при земельных работах строители постоянно натыкались на большие вкрапления камней в почву.

Григорий Сергеевич в своё время даже нашёл примерные цифры проекта. По проекту следовало переместить около 33 тысяч кубических метров почвы. Возвести 350 мостов, три тоннеля общей длиной 2800 метров. И в результате всего этого соорудить однопутную магистраль чуть дальше Ванино — к Совгавани. Но цифры на самом деле оказались гораздо, гораздо масштабнее. А работы — неизмеримо сложнее, чем представлялось составителям проекта.

Огромные, почти непреодолимые трудности, с которыми столкнулось НКВД в процессе постройки этой линии путей, привели к некоторому… ммм… «волюнтаристскому» — пришло слово на ум Григорию Сергеевичу — «облегчению» проекта. К допущению «послаблений» при возведении, например, переправы, которая ждёт их, Мусенковых, впереди. В Комсомольске-на-Амуре.

Паромная переправа, зависящая от погоды и непогоды, была введена вместо моста, что проектировался первоначально. Что же, учитывая огромное количество «брака» при постройке железной дороги от Комсомольска-на-Амуре до Ванино, к строительству были наконец допущены работники Наркомата путей сообщения: инженеры, подрывники, специалисты по грунту, по мостам и тоннелям. Обследование уже произведённых работ их сильно не обрадовало. Ремонту подлежало до четверти новых путей, а переукладке — тут Григорий Сергеевич болезненно поморщился — до одной пятой всего уложенного пути!

Вот тебе и «облегчение» проекта! На ум ему настырно лезли пословицы: «Не за своё дело не берись», «Не в свои сани не садись».

Он зло и раздражённо отмахивался от этих мыслей, гнал их прочь.

Но всё-таки переделка новых железнодорожных путей дорогого стоит! А в условиях сегодняшней послевоенной разрухи? А? Да как же так?

Стоп!

Нет. Даже самому себе не мог, не смел Григорий Сергеевич разрешить продолжить эту неуместную и вредную мысль.

Тут он усилием воли оборвал её ход.

Семья молчала, напряжённо ожидая, когда отец заговорит. Тоня видела, что Гриша расстроен и озабочен своими мыслями. Но не решилась спросить, о чём он думает. Не место здесь, в плацкарте, у всех на виду, и не время.

Осознав, что пауза неприятно затянулась, Григорий Сергеевич спохватился.

— Вы знаете, нам предстоит паромная переправа через Амур. Это будет интересно. Я прочёл в газете, что в июле 1945 года спущены на воду два огромных парома. Они поразительны! Триумф советского кораблестроения! Я прочёл, — он опять он заглянул в записи, — это самоходные дизель-электрические паромы. Их длина — 90 метров, ширина — 18 метров. На носу установлен подъёмник для вагонов…

Его девочки заёрзали, удивлённо переглядываясь.

— Да-да, наш вагон будет загружен на паром. Этот четырнадцатиметровый подъёмник может поднимать на пять метров вагон весом до 90 тонн. Всего паром берёт на борт 32 двухосных вагона или 16 четырёхосных. Это поразительно, но паром может двигаться и во льдах, проламывать лёд до 20 сантиметров толщиной! Потому что наши сталинские советские кораблестроители, — Григорий Сергеевич произнёс твёрдо, с упором на каждом слове, — сделали его из толстой листовой стали не заклёпками, а новым методом электросварки. И ещё что-то изобрели для защиты ото льдов. — Тут Григорий Сергеевич вступал на незнакомую инженерную территорию и предпочёл быстро закруглить рассказ. — В общем, сами увидите.

А тем временем притушили свет. Вагон мерно покачивался, убаюкивая.

Девочки и Гриша уже спят. Хоть шторы на окнах опустили с обеих сторон вагона, но через щёлку резкий луч света на полустанках бьёт Тоне прямо в глаза. Она лежит на тонкой, «убитой» подушке и слышит прямо под ухом всё ту же простенькую песню колёс: та-та, та-та. «Пи-вань, Пи-вань», — слышится ей. Что там? Что ждёт их в краю бывших каторжан, ныне — поселенцев?

Антонине неуютно.