— Девочки! Вон, вон, туда смотрите, вон — бабушки дом видно!

Девочки расплющили носики о стекло вагона, стараясь увидеть дом бабушки Кати на Первой Речке. Улица, мелькнув, пропала, поезд шёл и шёл.

Вокзал Владивостока! Выходим!

Григорий Сергеевич подхватил чемоданы, Тоня взяла то, что полегче, обе дочки тоже взяли свою поклажу.

Прибыли!

У здания вокзала, как всегда, стояли древние пролётки. Слышен трезвон трамваев.

— Гриша, куда нам?

— Позови пролётку, я скажу, куда.

И вот девочки гордо катят в экипаже, как барыни встарь. Тот дребезжит, вот-вот рассыплется, лошадь цокает по каменной мостовой. Ехать недалеко. В общежитие МВД.

— Ой, Гриша, это опять барак…

И правда, это было деревянное двухэтажное здание с центральным входом и небольшим балконом на втором этаже. Сбоку на второй этаж вела железная пожарная лестница.

Но сами комнаты, которые отвели Мусенковым, были большие и солнечные. Окна, выходящие на оживлённую улицу большого города, бесстыдно зияли полным отсутствием занавесок.

— Гриша, мы тут как в аквариуме, у всех на виду.

— Тося, я пошёл. Разбирайся сама.

Антонина стала посередине комнаты, впитывая в себя атмосферу, пытаясь шестым чувством определить, какая жизнь их тут ожидает.

— Мама!

Очнувшись, Тоня принялась за привычную работу — превратить чужие комнаты в родной дом. Девочки тоже старались. Взмах — нет, не волшебной палочки, а маленьких умелых рук — и комнаты сверкают чисто вымытыми полами. Другой взмах — и вот стоят готовые кровати.

Что же делать с окнами? Нечего повесить Тоне. Ничего нет у них. Пока так жить придётся.

Вечером Григорий Сергеевич пришёл озабоченный.

— Скоро нам будет новое назначение. В Совгавань.

— Совгавань? Когда?

— В октябре — ноябре.

— Девочкам опять школу менять… Но я понимаю… Раз надо, Гриша, значит — надо.

Последний день августа 1946 года.

Мусенковы в гостях у своих на Первой Речке.

Сколько новостей: у Тони родились новые племянник и две племянницы. Слава богу, все здоровы. Старшие братья уже большие начальники, даже боязно.

Обнимает бабушка Катя свою любимицу Лизоньку. Давно не видела.

Вера насупилась в сторонке. Зловеще бубнит себе под нос:

— Ну, Лизка-лисичка, ну погоди у меня!

Зовёт и её бабушка:

— Что же ты не подойдёшь, егоза?

Все обиды забыты, обе внучки сидят рядом с бабушкой. Катерина поражается им, наперебой рассказывающим ей о своём прошлом житье-бытье, смеётся:

— Тоня, ты их сама-то понимаашь? Каково смешно они у тебя балакають!

— Мама, совсем нечего на окна повесить. Газетами закрываю. Как стемнеет, свет не зажигаем. Сумерничаем.

Порылась Катерина по закромам, по сундукам — ничего не осталось. Всё в войну на еду променяли.

Так бы и жить с голыми окнами, да Григорию Степановичу выдали подъёмные. Тонечка купила на толкучке марли.

Раз пришли девочки из школы, а в комнате — бело, как будто за окном снег выпал. Глянули — на окнах висит марля в два слоя. Уютно! Красота!

— Знаешь, Гриша, марля — она всегда пригодится. А как девочки обрадовались! Уж как обрадовались! Скакали прямо!

— Ты у меня, Тося, затейница!

Однажды 25 сентября того, 1946, года в газете «Правда» Тонечка увидела знакомую фамилию.

Сообщалось, что звание Заслуженного артиста РСФСР первыми на Дальнем Востоке получили актёры Колофидин и… Чалеева-Бельская! Прочитав, Тоня даже вздрогнула. Как жива ещё в её памяти та давняя встреча в Ворошилове.

— Вера! Посмотри! — Тоня сунула газету Вере.

Та взяла в недоумении: что могло так разволновать маму? Пробежала заметку и в удивлении подняла на маму глазищи:

— Мам, это та дама? Когда мы были у тёти Марьи?

— Она или нет, но именно об этой актрисе нам та дама и говорила. Как она была вместе с Красной армией, как играла в театре…

— Мам, а можно нам пойти в театр, ну, посмотреть, та или нет?

— Спросим у папы.

Вечером семейство горячо обсуждало возможность похода в театр. И так, и эдак раскладывали страшно скудный семейный бюджет.

Нет. Не выходит.

Девочки растут, Тоня не работает, временно никуда не берут. А зарплаты Григория Сергеевича хватает только-только на пропитание.

Простите, уважаемая дама, очень жаль, но и теперь нам не до театра.

Год прошёл после Победы, а жить всё так же трудно. Нехватка абсолютно всего. И голодно… Как голодно…

Но школа, куда здесь ходят девочки, хороша! Очень хороша! Учителя внимательны и добры.

Понимают, что девочки учились урывками. Оставляют после уроков и занимаются отдельно. Подтягивают.

У Лизы вдруг открылись таланты. Она сразу, почти без репетиций стала солировать в школьном песенно-танцевальном ансамбле. А Вера хорошо стихи декламирует.

К празднику 7 ноября готовят школьный концерт. Тоня пришла на репетицию, Григорий Сергеевич, как всегда, в служебной командировке.

Сидя в пустом актовом зале, Тонечка задумалась о муже.

Возвращается домой нервный. Молчит. И опять стал вскрикивать ночами.

Она ещё в Каменец-Подольском с испугом обнаружила, что посещают Гришу кошмары. Мечется он по кровати и кричит: «Огонь! Огонь!»

А иногда он так страшно ругается! Хрипит отчаянным голосом такие слова, каких Тонечка никогда от своего Гриши и не слыхивала! Видится ему, что он воюет, опять выходит из окружения, опять ведёт бой с фашистом. Тогда тихонько обнимает его Тонечка и шепчет ему ласковые слова. Постепенно успокаивается её Гриша. Тихий сон приходит на место кошмара…

До следующего раза.

А потом Тоня не спит. Думает в который раз, сколько несчастных, сколько войною изломанных судеб и сирот. Какие страшные следы оставила эта проклятая бойня. И в сновидениях ещё долго-долго, встав во весь рост, будут русские солдаты идти в атаку на пулемёты врага. Будут у искалеченных воинов ночами ныть руки или ноги, отнятые полевым хирургом. Будут дети обмирать в кошмарах от приснившегося им воя бомб. Будут матери и жёны ночами, при свете настольных ламп, ронять слёзы на фотографии тех, кто уже не придёт никогда. Бедные, бедные!

А сейчас на генеральной репетиции школьного концерта Антонина Степановна смотрит сквозь набежавшие слёзы, как её Лизочка солнечным зайчиком, лёгким ветерком кружит по сцене. И откуда у девочки такие удивительные балетные способности? Никто ведь её не учил, а летит Лиза свободно, в такт музыке. Как лебедёнок, впервые в жизни увидевший воду, лихо рассекает гладь пруда, так и Лизочка — свободно плывёт по волнам мелодии.

«На плохое время пришлось детство дочки, — так думает Тонечка. — Ей бы учиться на балерину, да не судьба».

Как бы тактичнее сообщить учителям, что не будет выступать Лиза Мусенкова на концерте.

Завтра они уезжают в Советскую Гавань.

Грише дали назначение.

Он будет теперь служить на должности начальника лагеря для пленных японских офицеров.