Светла сидела в возке, тесно прижавшись к Донатосу, и разглядывала его ладонь. Гладила тонкими пальцами белые рубцы шрамов, водила по изогнутым линиям. Крефф ладонь не отбирал. Дурочка молчала, и за это он готов был отдать ей хоть обе руки разом.

– Светоч мой, – тихо сказала девушка. – Как жалко мне тебя. Ежели б только знал ты. Ежели б только понять мог…

Обережник безмолвствовал. Помнил: пророни хоть слово, и вовек от дуры не отделаешься. Но когда она повернулась, глухое раздражение покинуло его. Ибо не было в этот миг в переливчатых очах скаженной дикого огонька безумия.

– Почему жалко? – спросил Донатос, боясь спугнуть это её просветление.

– Изуродовала тебя жизнь. Как многих уродует. Искалечила. В юности ты ещё зачерствел. А отогреть было некому. Вот и копилась злоба в тебе, иссушала. Только иным, битым да посечённым, Хранители хоть проблеск надежды на избавление от страданий и скорби дают. Тебя же они милостью своею обошли.

Донатос смотрел на девушку потрясённо.

– Я отогрела бы тебя, вытянула, – прошептала Светла. – Кому-то Хранители дают силу плоть лечить, а мне дали дар исцелять души. Больно это – скорбь чужую как собственную чувствовать. Изнанку каждого видеть. Вот глава ваш. Выжгло его изнутри.

Чёрен он, как копоть. А у тебя душа, словно пустыня каменная, где ни росточку не пробиться, ни былиночке. И девушка, которую ты обидел, словно льдом скованная. Стынет сердце её и не может согреться. Несчастные вы.

Донатос осторожно перехватил руку говорившей и спросил:

– Отчего ты ко мне потянулась? Не к другому кому?

Она безмятежно улыбнулась.

– Пожалела. Калек всегда жалко. А ты не телом, душой искалеченный. О добре не помнишь. – Светла ласково погладила наузника по заросшей щеке и улыбнулась. – Я ведь помочь могу. Оттого и тянет к тебе, что в помощи ты острее других нуждаешься. Радость дней мимо проходит, а ты её не видишь, не чувствуешь. И другим бытие отравляешь, и сам жить не умеешь.

Колдун криво ухмыльнулся.

– А ты будто научить можешь.

Девушка в ответ грустно покачала головой.

– Не я. Боль тебя научит. Жизнь тем сильнее бьёт, чем сильнее ей противишься. Аты не противься, хороший мой. Нет-нет да вспомни дуру-то…

В этот миг треклятая телега подскочила на кочке, скаженная испуганно охнула, моргнула, и взгляд переливчатых очей сызнова стал дурковатым.

– Ой, ой, родненький, тряхнуло-то как! – закудахтала девка. – Не ушибся?

Донатос покачал головой. Говорить сызнова расхотелось.

* * *

На постой остановились, едва стали сгущаться сумерки. Телеги расставили кру́гом, чтобы было не видно, что творится внутри. Развели костры. Один нарочно сложили так, чтобы дым сносило в чащу, мешая глядеть и отбивая запахи.

Вой, ехавшие в крытых телегах, спешно поменялись местами со спутниками и теперь вовсю окатывались водой, смывая дорожные пот и пыль.

Клесх ушёл чертить обережный круг. А Лесана подсела к костру, где Бьерга помешивала длинной ложкой кашу в котле.

– Ты что такая невесёлая? – заметив её, спросила наузница.

– А чему веселиться? – вопросом на вопрос ответила Лесана.

На сердце у неё было тяжело.

Тамир ничком лежал в телеге и ни с кем не разговаривал.

Едва остановились на постой, к нему забралась Светла и взялась ворковать, перебирая обережнику волосы. Прогонять скаженную не стали.

Наконец каша сготовилась. Лесана отправилась за колдуном и за прилипшей к нему дурочкой. На диво Тамир спал. А скаженная сидела, ласково пропуская между пальцами полуседые пряди, и шептала:

– Измаялся… истомился… горе горькое… пройдёт всё… – Заслышав шаги, Светла оглянулась и сказала тихо: – Не буди его. Пусть выспится. Насилу укачала.

Это прозвучало глупо. Но Лесана всё-таки решила послушаться.

Помогла Светле выбраться из возка, а та вдруг прижалась к обережнице и прошептала:

– Кру́гом ходят… злющие такие… страшно…

– Не бойся, – успокоила её Лесана. – Не тронут.

Дурочка пытливо заглянула собеседнице в глаза и сказала:

– Тронут, зорька ясная. Эти тронут. И не подавятся.

* * *

Стая мчалась вперёд. Тянулась через чашу. Оборотни не принимали человечьего обличья, неслись во всю звериную прыть. Кровососы шли опричь волков, но и не отставали. От их заплечников за версту воняло луком. Противно! Но волки терпели.

Чуть свет остановились на привал. Серый отправил вперёд троих волков из ближней стаи, чтобы оглядели лес и подкормились, чем придётся.

Зван со своими устроился поесть. Вяленая дичина, лук. Эх, и воняло! Волки чихали. Кровососы посмеивались.

Серый приказалЛюту держаться ближе к Звановьш. Приглядывать. Вот Лют и приглядывал: перекинулся, чтобы поесть с ними мяса.

Ещё в Переходах, когда Серый ослабил надзор, Лют сходил к кровососам.

– Кто из твоих Маре помог? – спросил он тогда Звана.

Тот усмехнулся.

– С чего взял?

– Запах, – ответил Лют. – Серый так и не учуял, кто с ней был. Значит, не волк.

Зван подавил улыбку.

– А вожак твой не понял.

Оборотень пожал плечами.

– Понял, небось. Оттого и велел за вами глядеть. Так кто?

Лют понимал: Зван мог промолчать. Но они были знакомы с той самой ночи, когда Серый привёл стаю в пещеры. И вожак кровососов не единожды мог убедиться, что ни Лют, ни его стая не славились бессмысленной кровожадностью.

Лют понимал, что оборотни в Переходах лишь гости, и старался жить в ладу с хозяевами и по возможности помогать. Однажды он даже предложил охотиться вместе. Зван сперва не понял, о какой охоте речь, а когда дошёл, долго хохотал. И Лют вместе с ним.

Кровососам нужна была дичь. Но звери чуяли ходящих и хоронились в чаще. Вот Лют и предложил помощь: его стае нравилось снимать с лёжек и гонять кабанов, оленей и лосей. А кровососам это во многом облегчило жизнь, обеспечив стаю мясом.

Другой раз Лют рассказал, в какую весь Серый поведёт на охоту ближнюю стаю. Волкам нужны только плоть и кровь. А кровососам – утварь, ткани и прочее добро, которое мертвецам без надобности.

Видать, потому Зван и не отказал в помощи Маре, пришедшей к нему с полумёртвым охотником на загривке. Потому и нынче не промолчал: рассказал, как Дивен, скрывая следы, помог бедовой девке протащить пленника сперва путаными подземными тропами Переходов, а потом через Горячий Ключ.

Ныне Лют кожей ощущал задумчивый взгляд Звана. Оборотень понимал, что вожак кровососов принимает какое-то решение, но расспрашивать не стал. Захочет – скажет. Так и вышло.

Когда доели, Зван негромко молвил:

– Лют, ты это… Ежели там жарко придётся, не вздумай назад бежать.

Оборотень поглядел на него внимательно. В голубых глазах промелькнуло насмешливое понимание. Он ничего не сказал. Просто кивнул.

До старой гати оставалась ночь пути.

* * *

Тамир проснулся зябким утром. Его заботливо укрыли войлоком и подложили под голову свёрнутую свиту. Но шея всё одно затекла.

Заря ещё только занималась. Между деревьев висел туман. Колдун потёр руками лицо и сел. Привычным движением дёрнул ворот рубахи, вытянул из-за пояса нож. Подновил резу. Внутри билось и кричало чужое безумие. Сознание двоилось, изматывало душу тоской и ожиданием. Нутро будто бы мелко-мелко дрожало от напряжения.

Тамир понимал: и тоска, и ожидание – не его. Но уже не помнил, чьи. Он давно не мог отделить себя от чужака, завладевшего его телом, памятью и разумом.

Рассудок мутился. Сердце стискивали не то страх, не то предвкушение. Реза под рубахой вспыхивала болью. Эта боль, такая живая, такая острая, смешивалась с тоской, отчаянием и страхом. Страхом открыть глаза ине помнить ни самого себя, ни прежнюю жизнь.

Зияющей чёрной дырой была его душа. И в эту бездонную пропасть без следа канули все до единого воспоминания. Иногда что-то будто бы пыталось воззвать из темноты, достучаться в сердце. Но как обережник ни силился уразуметь, постигнуть… Впусте. Темнота оставалась темнотой, а боль – болью.

Он нёс в себе эту боль и чувствовал себя сосудом, наполненным до краёв, или рекой в половодье, готовой выйти из берегов. Рекой, да. Тогда ведь тоже случилось половодье. И его несло, качало на волнах…

Тамир закрыл лицо ладонями. Хранители! Прекратите эту муку! Каждый новый день отхватывал от души кусок, который сжирала сидящая в теле колдуна навь. Питалась она не кровью. Питалась она памятью, силами сердца, всем тем, что делает человека человеком: уроками прошлого, страданием, радостью, горечью, печалью… Сжирала без остатка, оставляя после себя мёртвую стынь.

Тамир выбрался из телеги, стараясь не разбудить Лесану. Сегодня он помнил её. Смутно, но помнил. Недавно в Цитадели она спала рядом, прижимаясь к нему горячим живым телом. Это не будило ничего плотского. Просто было тепло.

Чёрное кострище ещё хранило жар присыпанных золой углей. Колдун разворошил их и стал складывать влажные от росы дрова.

Он озяб. И хотел согреться. Вдруг плечи обхватили сзади две тонкие руки.

Ивор в теле колдуна вскинулся, но не смог уйти в чёрную пустоту чужой памяти.

– Чш-ш-ш… – ласково зашептали на ухо. – Слышишь меня? Слушай… я тебе помогу. Иным тут помочь нельзя. А тебе по силам.

Навь в человечьем теле затрепетала, забилась.

– Не бойся. Недолго осталось. Потерпи…

Девушка села рядом, поглядела переливчатыми глазами.

– Путь иных короток. Твой же долог был и страшен. Я понимаю. Я ведь сумасшедшая. Как ты. Спи… Я позову.

Она держала его за руки и улыбалась. С её пальцев в застуженное тело Тамира лилось утешительное тепло.

А что было потом, он не запомнил. Словно чёрная завеса опустилась на глаза.

* * *

К старой гати подъехали, когда солнце перевалило за полдень. Клесх махнул рукой, мол, останавливаемся. Обоз, неспешно катившийся по лесной дороге, замер.

Поляна перед гатью была вытянутая и неровная, как блин у нерадивой хозяйки. Болото же по краям заросло густым прутняком.

– Тпру-у-у! – осадил лошадей Стрежень и закричал: – Чего раскорячились? Плотней, плотней бери!

Со стороны казалось: обычная дорожная суета. Восемь телег плотным рядом замерли вдоль обочины, отсекая гать от лесной чащи. Иначе такой змеище тут было и не разместиться. Два крытых возка въехали на поляну и застыли по краям. Остальные пять подвод оставили абы как, без порядка. Зато с гати, как ни гляди, не усмотришь, что за ними делается.

– Эге-е-ей! – тут же заорал Дарен кому-то из «торгового люда». – Кресень, по дрова ступайте, покуда не стемнело. Да кусты немного потяпайте. Гать-то, почитай, с осени не подновлялась.

Будто обычной жизнью жил обоз.

Люди разбрелись, занявшись всяк своим делом. Кто-то обустраивал кострище, кто-то отправился за водой. Елец с Чётом чистили лошадей, запряжённых в малые повозки, стоявшие ближе всего к гати. Донатос, словно радуясь возможности размять ноги, пустился обходить место привала. Бьерга вместе с несколькими дружинниками чистила лук и репу, готовилась варить похлёбку.

Клесх, как положено обозному ратоборцу, обносил телеги оградительной чертой. Воротился Лашта, ходивший якобы проверить гать да помочь рубившим прутняк ребятам. А на деле чертивший внутри обманного обережного круга настоящий, но не замкнутый. Там в нужный оборот будут ждать колдуны. Чего? Того же, чего все тут ждут, невольно подобравшись и морально изготовившись к схватке.

Один Тамир был равнодушен к происходящему. Он, кутаясь в войлок, сидел возле костра, молчал и глядел на огонь. У всех и без того хватало хлопот, поэтому парня не трогали, не донимали разговорами, хотя Донатос нет-нет да посматривал настороженно в его сторону.

Стемнело, как показалось Лесане, слишком быстро. Ночь не опустилась, а прямо-таки пала на лес. Обережница почувствовала, как захолодело нутро. Ей было страшно.

Поели уже в потёмках. И так же в потёмках разбрелись по своим возкам.

Лес был тих и безмятежен.