Серый с тремя матёрыми из ближней стаи наблюдали за людьми. Путников в обозе было всего два десятка. Именно столько насчитали отправленные вперёд волки.

Два десятка людей и с ними трое охотников. Обозники чувствовали себя в безопасности. Но Серый знал: они зря столь беспечны. Кровососы притаились шагах в пятидесяти. С ними и остальные матёрые из ближней стаи. Ждут.

Дело надо сделать, покуда спящие не опомнились.

Волколак напряжённо вдыхал летний воздух. К запаху людей, лошадей, пота, дыма и стряпни примешивался тонкий, особенный запах родной крови. Светла… Он не видел её, но чуял. Она там, среди этих людей. Лют не солгал.

Серый, крадучись, двинулся вперёд, отыскивая преграду, закрывающую путь ходящим в ночи. Где-то совсем рядом… Вот она!

Он застыл как вкопанный. Сызнова принюхался и перекинулся в человека. Коснулся подрагивающими от нетерпения пальцами обережной черты. Неистовый дар полыхал в крови, искал выхода.

Заклятье охотника рассы́палось бледными болотными искрами. Вот и всё. Люди, ждите. Мы идём. Как вкусно вы пахнете! Светла, дура, где ты?

Спавшая в крытом возке Светла встрепенулась. Отыскала взглядом сидящего рядом Донатоса, стиснула его руку. Колдун посмотрел на дурочку вопросительно. Она в ответ лишь улыбнулась. Но в этой улыбке сквозила такая тоска, что ему стало не по себе. Девушка вдруг потянулась к нему, обняла, прижалась тесно-тесно.

А через мгновение тишину ночи разорвал волчий вой.

Донатос отцепил от себя скаженную и передал её устроившемуся с ними Стреженю, радоньскому ратоборцу. Светла не сопротивлялась, лишь смотрела на обережников огромными испуганными глазищами.

За долгие дни пути Светла привыкла к сопутчикам и знала поимённо тех, кто ехал в одном с нею возке: Стрежень, Гляд, Сней. Но нынче она увидела, как мгновенно они переменились. Как их спокойные допрежь лица сделались жестокими, напряжёнными. Услышала, как часто и отрывисто забились их сердца… В этот миг девушке стало страшно. Очень страшно.

Сней поднялся и отбросил с телеги полог. Весенняя ночь была полна сотен пряных запахов, но среди них Светла разобрала один, самый родной и близкий. Тот же миг девушка отстранилась от Стреженя, запрокинула голову и завыла, захлёбываясь от ужаса, отчаяния и непоправимости того, что началось.

Он сперва услышал её, а потом и увидел. В одном из возков. Там, за беспорядочно расставленными телегами, его сестра билась в руках крепкого мужика. Серый ринулся к ней, ведь обережная черта больше не была преградой…

Лесана вскочила в полный рост. Рядом с ней стоял и спокойно наблюдал за происходящим Клесх. Они устроились в середине обоза, откуда хорошо было видно всю поляну.

Четверо огромных волков ринулись через разорванную обережную черту. Самый здоровый понёсся вперёд, а трое остальных кинулись к ближайшим телегам, в которых «спали люди».

Из повозок навстречу хищникам с пронзительным криком выпрыгнули шестеро ратоборцев. Сквозь яростные вспышки дара Лесана заметила, как несколько человек метнулись от брошенных подвод к могучим деревьям, росшим по краям становища.

Над чащобой взвился леденящий душу вой. На поляну чёрным потоком устремилась волчья стая. Со своего места Лесана видела, как обережники тянут за уздцы хрипящих лошадей, разводят стоящие в беспорядке телеги. Волки устремились в освободившуюся брешь. Кони, вроде и привычные к запаху зверя, всё же испугались. Несколько хищников отделились от общего потока, бросились вслед за людьми. Испуганно заржала и рванула в сторону кобыла, на спину которой взлетел зверь.

Сверкнул в темноте голубым росчерком дар. Визг. Хрип. Серые тени покатились в разные стороны. Во тьме не различить людей и зверей. Всё смешалось.

Лют шёл в числе последних волков. Не осенённых. Тех, кого Серый взял с собой только за силу и злобу. Когда стая ринулась вперёд, с поляны уже неслись крики, рычание и хрип.

Оборотень оглянулся. Кровососы поспешно сбрасывали заплечники и вовсе не торопились следом. Лют мысленно усмехнулся. Знать, неспроста несло от их котомок луком. Отбивали запах. Впрочем, чего они там тащили, его уже не волновало.

На краю поляны Лют поотстал от остальных и метнулся в сторону. Над ухом просвистела стрела. Он припал к земле и на брюхе пополз к перевёрнутой телеге.

Остро пахло кровью, по́том и страхом.

Она была рядом! Он чуял её запах, а потом услышал крик. На мгновенье Серый забыл обо всём. Она близко…

– Све-е-етла-а-а!

Он перекинулся в человека и тот же миг осознал, что попал в засаду, что его ждали и готовы были встретить.

Дикая хмельная ярость подступила к горлу.

– Све-е-ете-е-ел! – раздался протяжный, полный тоски крик сестры.

С выставленных по краям поляны телег сдёрнули пологи, напитанные отбивающим запах отваром. Тот же миг занялись политые маслом и переложенные соломой дрова. Повозки вспыхнули разом и жарко. Ратоборцы, отступая к длинному ряду возков, разбрасывали горсти металлических колючек.

Стая, уже целиком втянувшаяся на поляну, устремилась к людям. Звери длинными прыжками мчались к добыче, но вдруг утратили прыть, покатились кубарем, визжа, хрипя, крутясь, не понимая, что случилось. Тот же миг на них посыпался град стрел. Они летели одна за другой, оставляя в воздухе яркие голубые вспышки.

Елец, вспотевший, запыхавшийся, с окровавленным мечом в руке, вспрыгнул на телегу к Лесане и, хватая лук, крикнул:

– Ну, Торень! Приеду – расцелую!

Лесана бросила стрелу к тетиве и застыла, отыскивая цель. Костры полыхали так ярко, что на поляне сделалось светло, как днём. Неподалёку завыл зверь. Протяжно и тоскливо. Обережница узнала этот вой. Хотя допрежь и не думала, что сможет отличить зов одного волка от другого.

– Донатос, закрывайте черту, – услышала она спокойный приказ Клесха.

А стоявшие на телегах ратоборцы размеренно метали стрелы в мечущихся хищников.

Серый налетел на Черту. Да. На Черту. Повозки в центре поляны, откуда его звала Светла, оказались обнесены ещё одним обережным кругом. Нерушимым, словно стены Цитадели. Охотники забрасывали стаю стрелами. Подобраться к людям было невозможно. Сестра закричала надрывно, с отчаянием.

Серый рухнул на колени и протянул руки к невидимой преграде… По плечу чиркнула стрела. Плевать. Сила сопротивлялась силе, но Серый не зря был вожаком, не зря столько дней подпитывал свой яростный дар кровью как простых людей, так и осенённых. Черта полыхнула пронзительной зеленью и рассыпалась затухающими искрами. Он уничтожил препону, толком даже не почуяв усилия.

Одуревшая от боли, злобы и ярости стая кинулась к повозкам.

Донатос краем глаза видел происходящее на поляне.

Клесх слетел с телеги навстречу одному из щерившихся хищников. Меч со свистом опустился, отсекая голову с раззявленной клыкастой пастью.

Скаженная выгибалась в руках Стреженя и простирала руки туда, где катались по земле сцепившиеся звери и люди.

– Све-е-ете-е-ел! Све-е-ете-е-ел!!!

– Велеш, повдоль поляны за обозом! – крикнул Донатос бывшему выучу. – Тяни мне навстречу!

Парень спрыгнул с телеги, взмахом руки увлекая за собой Ельца.

Бьерга и Лашта тянули линию за повозками, щедро отдавая силу. Донатос со взмыленным Дареном кинулись на другую сторону. Мало круг замкнуть, его ещё надо удержать, чтобы втянувшиеся на поляну звери не смогли утечь назад в чащу.

Будто разгадав намерения обережников, несколько ещё не одуревших от запаха крови волков пронзительно завыли из-за телег, из самой гущи боя, пытаясь отозвать всех, кого ещё возможно, обратно в лес. Около полудюжины услышавших этот призыв зверей пустились наутёк в надежде скрыться от неминуемой смерти. Они неслись единственным доступным им путём: обратно на гать. Неслись, напарываясь на железные колючки, не чувствуя боли и мечтая лишь об одном – спастись!

Хищники скрылись в темноте, а через миг со стороны болота раздались пронзительный визг, хрип и вой. Это кровососы встретили своих «подельников».

Среди волков на поляне началась свалка. С деревьев их хладнокровно отстреливали занявшие засидки ратоборцы. Земля под лапами оказалась усеяна железными колючками. Свободным оставался только проход к телегам, да и с тех сыпались и сыпались стрелы.

Одуревшие от боли и ярости хищники рванули на верную смерть. Навстречу им с возков спрыгивали всё новые и новые ратоборцы. Свистели мечи. Вонзались стрелы. Вспышки дара разлетались искрами, ослепляя и заставляя оборотней метаться всё шибче и шибче.

Серый одним длинным прыжком преодолел расстояние до телеги, на которой билась в руках охотника Светла. Рядом с ней дар оборотня клокотал так жарко, будто под кожу насыпали раскалённых углей. Небрежным ударом лапы Серый отшвырнул одного из охотников, перекрывших ему путь к сестре.

Другой тем временем спрыгнул с возка, увлекая за собой кричащую Светлу. Третий кинулся напереём волку. Серый погрёб его под собой, смяв, как сухостой, и бросился следом за сестрой. Он почти настиг её, когда дорогу ему заступил кто-то, пахнущий очень знакомо… Оборотень вспомнил запах мало́го, которого пришлось убить вместе с детьми кровососов.

Человек не боялся. И дар в нём клокотал так же яростно, как в супротивнике. Серый прыгнул. Охотник шагнул навстречу.

Светла продолжала вырываться из рук крепкого мужика, но когда оборотень и человек ринулись в схватку, замерла и, срывая голос, закричала:

– Та-а-ами-и-ир!!!

* * *

Колдун вынырнул из чёрной пустоты в сияющую огнями, кричащую от боли и рычащую от ярости ночь. Он сидел в своём возке и не мог понять, где находится и что творится вокруг. Лишь чувствовал: кто-то ходит рядом, смотрит из темноты чащобы на кипящую схватку.

Тамир выбрался из телеги и всмотрелся в непроглядный мрак раскинувшегося за поляной леса. Мимо носились хрипевшие звери, свистели и вонзались в землю стрелы. Но всё это будто подёрнулось пеленой, показалось лишь отголосками, а не живой кипящей битвой.

Сердце сжалось и затрепетало. Тамир походкой слепца побрёл вперёд. Сзади кто-то истошно кричал. Колдун не повернулся. Его дёрнули за руку, но он незряче высвободился. Мимо, обдав лицо горячим ветром, просвистела стрела. Рядом визжали и рычали хищники. Тамир не обращал внимания. Вспышки дара и яркое пламя полыхающих телег превратили ночь зеленника́ в яркий день. Но ветви кустарников, узкие листья ракиты, растущий по берегам болота осот – всё это казалось нарисованным углём.

В груди всколыхнулась застарелая боль. Она поднялась из сердца к горлу и застряла там, душа стон. На окраине поляны, возле перевёрнутой телеги, кто-то стоял на коленях. Тамир узнал Волынца. Навий склонился над растерзанным воем, положил прозрачные ладони на его бескровный лоб.

– Он погиб! – В голосе Волынца причудливо слились скорбь и безразличие. – Они всегда погибают. А я не могу помочь. Я пытаюсь. Но они погибают.

Навий вскинул глаза на колдуна.

Под этим усталым, полным безнадёжности взглядом Тамир почувствовал, как его собственная душа с треском рвётся и, словно холстина, расползается на две части, обнажая прячущуюся внутри пустоту.

Колдун протянул руки к неупокоенному духу.

– Поди.

Волынец, бледный и усталый, поднялся с колен. Из непроглядно-чёрных, словно дыры, глаз текли слёзы.

– Я прихожу отпустить всякого. Но кто отпустит меня?

– Друже, – тихо отозвался Ивор. – Друже… искал ведь тебя.

Защитная реза полыхнула болью, и будто холодная вода выплеснулась через неё из тела. Тут же сделалось жарко. Сил в ногах не осталось.

Колдун пошатнулся, рухнул на колени. И в тот же миг увидел прямо перед собой две полупрозрачных тени, стоящие друг против друга.

– Заплутал я, – негромко прошелестел Ивор. – Искал тебя. Весну, другую. И не помню сколько ещё. Что же сперва не шёл ты, а как пришёл, бросил нас?

– Виноват я, – пошатнувшись, ответила тень, бывшая некогда Волынцом. – Повернуть бы вспять…

У Тамира кружилась голова, по жилам будто растеклось расплавленное серебро. Он не слушал, о чём эти двое толкуют. Знал лишь одно: нет ничего гаже неупокоенной нави. Потому немеющей рукой потянул из-за пояса нож и вонзил его в землю. Вспомнил, что без крови ничего не выйдет. Даже не протерев клинок, вскрыл запястье. Кровь потекла обжигающим ручьём.

Шатаясь, колдун пополз вокруг навьих, бормоча заклинание. Казалось: руда льётся слишком уж быстро. Сзади зарычал волк. Тамир не обернулся. Круг надо замкнуть прежде, чем обезумевшая навь сызнова исчезнет.

За спиной что-то проорали. Краем глаза обережник увидел взметнувшегося с края поляны хищника. А через миг в заросли ракиты покатился рычаще-визжащий клубок звериных тел.

Какой же бесконечный круг! Когда Тамир наконец замкнул его и начал читать отходной заговор, показалось, будто вместе с даром, кровью и силами из тела уходит сама жизнь.

Навьи неотрывно глядели друг другу в чёрные провалы глаз. Наузник не знал, видят они хоть что-то или нет, но слышал их голоса, зыбкие, словно огонь на ветру, звучащие будто из далёкого далека́:

– Прощения лишь дай мне… Виноват я… И нет вины этой горше…

– Прощаю, друже. Прощаю…

Слова рассыпа́лись, превращаясь в шорох ветра, в шум деревьев, в шелест травы… Навьи сплелись бесплотными руками. Их тени слабо сияли в темноте ночи.

– Отпускаю вас с ми… ром… – прохрипел Тамир, слабеющей рукой дочерчивая последнюю резу.

Он ещё успел подумать: вряд ли допрежь за-ради отпущения двух неприкаянных душ лилось столько крови, сколько было пролито нынче ночью на этой поляне. А потом перед глазами всё закрутилось. Ослепительная вспышка дара брызнула искрами.

Тамир с облегчением улыбнулся и упал лицом вниз.

* * *

Клесха будто накрыло волной, огромной, как волны Злого моря, на берегах которого он вырос. Здоровенный волк обрушил на противника всю мощь своего дара.

Допрежь не доводилось Клесху видывать этакой силищи у ходящего.

Обережник рухнул на колени, прогибаясь в пояснице. Зверь погрёб его под собой и… налетел мягким брюхом на острое железо, взревел, рванулся прочь. Но в этот миг на спину ему стрелой взлетел новый противник, жёсткой рукой вцепился в загривок, вынуждая ходящего запрокинуть голову.

Удар ладонью по широкой грудине не причинил Серому боли. Но его яростный, неистовый дар вдруг потух, словно залитый водой костёр. Оборотень захрипел, а подмятый противник всё вонзал и вонзал в него нож. Тяжёлые звериные челюсти сомкнулись, дробя человеку кости.

Справа раздался пронзительный девичий крик. Серый понял, что это заходится от ужаса Светла… А через миг ночь разлетелась на осколки, и он обмяк. Потому что калёное железо, раз за разом впивавшееся в плоть, наконец-то достигло сердца.