В последние седмицы Нэд казался себе глубоким стариком. Будто разом навалились все прожитые годы, коих он до этой поры не чувствовал. Тошно и муторно сделалось. А в чём причина, поди разберись.

Нынче же он вдруг понял. Ратоборцы, коих посадник знал поимённо и помнил ещё выучами, жили предстоящей битвой: собирались в путь, готовились к сшибке. Но собирал их не он. Не он вёл. Со дня на день вои покинут крепость. А он останется здесь вместе со стариками, бабами, подлетками, служками и калеками.

Вся жизнь его миновала. Да видел ли он жизнь-то, сидючи в своём покое и из весны в весну набираясь спеси?

А вот Клесх иной. Его-то чин управителя крепости ни жирком не затянул, ни властолюбием не наделил. Как был ремни да жилы, так и остался. Лишь взгляд острее и тяжелее стал, да речь отрывистее. И сколь ни пытался Нэд юлить сам перед собой, что-де ещё не вечер, да только видно было: не ослабит Клесх десницу ни через весну, ни через два десятка вёсен. Не засидится в крепости, не обрюзгнет от безделья. Он и последние-то месяцы оттого лишь тут маялся, что готовил ратоборцев, стягивал силы. А воротится – и через день, небось, по городам да весям отправится: глядеть, как блюдутся указы Цитадели.

Тяжко и трудно давалось Нэду это понимание. Тяжко и трудно было свыкаться с мыслью, что самый зряшный, по его разумению, выуч превзошёл всех наставников вместе взятых. Что не прожёг он бездельно и бездумно ни юность свою, ни молодость, да и зрелость не растратит попусту.

Это у Нэда всё миновало. А для Клесха только начинается, чего б он там себе ни думал.

Да ещё страшило посадника, что вместе с ратоборцами ехала Бьерга. Она ехала. А он оставался. И оттого в сердце свербела злая досада, обида на самого себя.

– Глава, – сипло сказал Нэд, – дозволь с вами…

Понимал, о глупости просит, о несбыточном, о невозможном. Но и смолчать не мог.

Клесх поглядел на Нэда с пониманием. Всё он видел в глазах старого креффа. Каждую мысль. Потому что сам был ратоборцем.

– Знаешь ведь, что откажу, – ответил он. – Знаешь почему. Так давай будто ты не просил, а я не отказал.

Нэд грустно усмехнулся.

– Давай.

Едва он договорил, как открылась дверь. В горницу потянулись вои. Один, другой, третий, десятый…

Кто постарше, занимали лавки, молодые устраивались на полу. От избытка чёрной одёжи и непривычно бородатых рож Нэду стало вовсе тоскливо. Впрочем, он с собой совладал.

– Мира вам, обережники.

– Мира, – отозвались вразнобой мужчины.

Много же их! Рискует Клесх. Города и веси оголил. Из Гродны всех воев забрал…

За ратоборцами вошли колдуны: Донатос, Бьерга, Тамир, Лашта, Велеш. Лекарей ещё не было. Впрочем, пока рассаживались наузники, уж и они подоспели. Первым проковылял Ильд, следом лекари из сторожевых троек, Руста, Ихтор и его старший выуч Любор. Последними шли Койра и Рэм. Эти-то пни старые куда?

В покое стало тесно.

– Ну, все, что ли? – спросил Клесх.

Ему ответили согласным гудением.

– Тогда начнём.

Он чертил прямо на стене белым мягким камнем. Ратоборцы слушали, лишь иногда отзываясь, ежели имели что сказать.

А как глава закончил, загудели, заспорили. Иной раз вскакивали, подходили к начертанному и до хрипоты лаялись, что-то доказывая или опровергая. Клесх слушал всех, всем давал высказаться.

– Эдак-то всё ладно, – сказал Ольст, показывая на белые линии. – Но вон ту телегу лучше сдвинуть.

– Там болотина и прутняк густой, – возразил густым басом Дарен. – Некуда сдвигать.

– Может, в другую сторону? – спросил кто-то из сторожевиков. – Ближе к дальнему ряду.

– А дуру? Дуру ты куда собрался сажать? Туда, что ли? – спросил злой Лашта упёршегося Дарена. – Нам круг обережный на версту чертить?

– Надо будет, и на версту начертите! – пробасил в ответ Дарен.

– Да начертить-то начертим! – тут же встряла Бьерга. – А силищи где столько взять, чтоб удержать, а? Мы тебя ратиться не учим? Вот и ты не лезь. Слушай лучше, чего говорят. Не впусте ж болтают!

Клесх смотрел на неровный рисунок на стене, на разгорячённых, отстаивающих каждый своё обережников, слушал споры и молчал. А когда все вдоволь налаялись и наконец смолкли, сказал:

– Понял я вас. Всех услышал. Делать же будем так…

Глава взял в руку камень и начал подправлять рисунок.

Глядели молча. А потом Донатос, до сей поры не проронивший ни слова, нарушив тишину, сказал:

– Хоть кто-то у нас с головой вместо репы на плечах.

Бьерга хмыкнула.

Все уж думали, что дело оговорено, но с полу вдруг встал Ихторов выуч и сказал:

– Глава, целителей надо по трём телегам рассадить. Тут. – Он указал на рисунок. – Тут и тут.

Клесх задумчиво посмотрел и кивнул.

– Молодец.

Любор сел, спиной чувствуя взгляд наставника, но когда обернулся, Ихтор лишь провёл рукой по лбу. Молодой лекарь всё понял: рукавом стёр выступивший пот. И пить захотелось смертельно.

* * *

От потухшего очага веяло холодом. Ветер швырял в ставни потоки воды. Гром грохотал так, словно в небесах над Цитаделью сталкивались огромные валуны. Первая весенняя гроза… Устроиться бы нынче возле камелька да слушать мурлыканье кошки…

Увы, покойчик, который Ихтор за минувшие вёсны привык считать домом, был пуст и неуютен. Будто бы и вовсе не обжит.

Целитель сел на лавку, запустил ладони в волосы. Устал. И будто не хватает чего-то. Не понять только чего. Словно душа уснула.

Скоро в путь. Надо проверить: всего ли в достатке. Скарб в дорогу собрали, но лишний раз перечесть не помешает. Выспаться, опять же. Выучам оставить уроков, чтобы не маялись со скуки. Хотя их Рэм с Койрой возьмут в оборот. А Ольст и Нэд будут гонять ратоборцев. Только у колдунов за главных остаются старшие выучи. Но им уже можно доверить молодших. Там один Лаштин Хабор чего стоит. Что по силище, что по норову. Мимо него и мышь не прошмыгнёт, не то что ленивый подлеток.

Ещё бы, конечно…

В дверь поскреблись. Ихтор вздрогнул. Он отвык от этого звука.

Лекарь помедлил, но всё-таки поднялся и потянул тяжёлую створку. Вышло больше по привычке, нежели осмысленно.

Рыжая кошка смотрела на него янтарными глазами.

– Зачем пришла? – спросил Ихтор.

Она зажмурилась.

– Зачем? – повторил он.

Огняна и допрежь несколько раз приходила. И неизменно в обличье кошки, будто надеялась, что так ему проще окажется её впустить. Но для него она больше не была кошкой. И от этого обережнику было муторно. А почему – Ихтор не хотел и вдумываться. То ли не мог простить обмана, то ли страдал от уязвлённого самолюбия, то ли… Хотя чего уж самому себе врать? Просто всё было: стыд его душил, мучительный и горький.

С полу ходящая поднялась в обличье человека, сказала:

– Ты устал. Бледный вон, аж прозрачный.

– А ты никак пожалеть пришла? – спросил Ихтор.

Ему было мукой даже просто смотреть на неё, не то что слушать.

– Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – спросила Огняна сердито и зло. – Чего я тебе сделала?

Целитель растерялся. Он не умел объясняться с девками. Как-то допрежь не доводилось. Поэтому он искренне надеялся, что Огняна примет его молчаливое отчуждение и перестанет искать встречи.

– Бегаешь от меня, будто обманутая невеста! – продолжала наседать ходящая. – Я за ним! Он от меня! Я ему слово! Он – молчок! А отощал-то как! Будто орясина. – Так и не дождавшись приглашения, девушка сама вошла в покойчик и захлопнула дверь. – Ну, отвечай! Значит, на Мару ты сердца не держишь за то, что она иного племени. Ей веришь. А от меня, как от скаженной, шарахаешься! Ты…

– Огняна, – перебил он её. – Уходи. И не приходи больше.

– Почему? – В ней словно разом погасло пламя, даже рыжина волос поблекла. – Почему?

– Потому что я человек. А ты нет.

Ходящая застыла, будто он надавал ей пощёчин, и спросила с горечью:

– А в чём разница? В том, что я могу перекинуться зверем, а ты нет?

Ихтор усмехнулся.

– В чём разница, я только что сказал.

– Ах так! – Девушка рассердилась. – Скажи об этом Ясне, которая плакала дни напролёт, покуда не воротился Славен! Маре скажи, которая на себе тащила в Цитадель полуживого охотника, а потом ещё выхаживать его помогла! И на себя промеж дела погляди. Что вытаращился? Погляди, погляди! Хотя бы и одним глазом. Чем ты лучше? Тем, что кровь тебе не нужна? Это, знаешь ли, дело случая. Могло бы быть и наоборот. Что бы ты тогда говорил?

– Не знаю, – спокойно ответил Ихтор. – Ничего, наверное, не говорил бы.

Огняна покачала головой.

– Вы упрямы, как малые дети. Все до одного тут. Упрямы.

Обережник молчал. Не знал, что сказать. И правда, почему он её гонит? Как девка разобиженная. Но… стыд. Стыд, досада, уязвлённая гордость. Обманывала… Столько времени обманывала! Всяким его видела. И не открылась бы, не случись беда со Светлой. Так и ходил бы он дальше в дураках. Так и не узнал бы, что она рядом. Так и искал бы её в каждой женщине. Но не находил. Ей ведь всё равно было. Раскрылась, лишь беду близкой по крови почуяв! Тогда зачем нынче пришла? Зачем, ежели не верила с первого дня?

Вот чего ей просто не живётся? Чего ей надо от него? И почему не нужно было этого раньше?

Стоило бы, конечно, обо всём этом спросить. Но Ихтора не волновали ответы: он и так всё знал. И всё понимал. Им взаправду лучше не видеться и не знаться. Потому на её гневную отповедь он сказал только:

– Огняна, мы все до единого тут обережники. Нас учили убивать таких, как ты. Защищать от вас людей. Ты это знала. Оттого и скрывалась.

Ходящая горько покачала головой.

– Помнишь, я говорила, что мужская стать не в красоте? А тут и тут.

Она легонько коснулась ладонью его груди и потянулась к голове.

Ихтор отстранился.

– Так вот. С умом у тебя всё ладно. А в груди пусто. Ошиблась я, – закончила Огняна, развернулась и вышла.

Дверь закрылась. Ихтор сызнова опустился на лавку. Ему казалось, что там, где его коснулась тёплая ладонь, тело онемело. Так холодно вдруг стало. А потом всё сызнова сделалось как прежде: ни стужи, ни боли, ни сожалений.

Людям свойственно думать, будто жизнь – чреда бесконечных испытаний. Нет. Жизнь – чреда непрестанных перемен. И ты или меняешься вместе с ней, или ей противостоишь.

Ихтор не умел меняться. А противостоять Цитадель учила смолоду.