Серый лежал, заложив руки за голову, и смотрел в небо. Лесная земля, мягкая и прохладная, ласкала нагое тело. Рядом, уткнувшись носом ему под мышку, дремала довольная волчица.

Женщины. Они всегда тянутся к сильному. Их не пугает опасность, потому что они по глупости думают, будто могут её приручить. Чем сильнее мужчина, тем сильнее их любопытство и желание. И каждой грезится, что именно она станет владычицей.

Серому не нужны были владычицы. Он брал любую из волчиц и легко заменял новой, чтобы ни одна не испытывала превосходства над остальными. Впрочем, несмотря на такое непостоянство, детей у вожака было наперечёт. Выживших вовсе на пальцах одной руки можно сосчитать. Это хорошо. Дети много едят.

По счастью, волчицы могли понести только во время гона. В иные луны они хоть и охотно предавались телесным радостям, но не тяжелели. Иначе выводок Серого обожрал бы всю стаю. Атак их было то ли трое, то ли четверо. Он не помнил точно. Ему приносили, показывали. Дети как дети. Все одинаковые: сморщенные, красные и орут.

Он не отличил бы одного от другого, а своего от чужого. Ежели только по запаху, ибо младенцы пахли отцом. Но и к пищащим свёрткам, и к их матерям Серый утрачивал интерес, как только они отходили на несколько шагов. Он быстро уставал от женщин. От детей же быстрее вдвойне. А от женщин с детьми приходил в тоску и ярость мгновенно. За ним это уже заметили.

Наконец Серому надоело лежать. Он поднялся, перешагнул через спящую девку и перекинулся. В лесу пахло весной. Такой вкусный, честный запах. Светла любила весну. Хорошо, что скоро они сызнова будут вместе: он, Светла, весна…

Двадцать осенённых волков из ближней стаи. Десять обычных, но крепких и сильных, которых поведёт Лют. Ещё десятерых он отправит вперёд. И десять осенённых кровососов во главе со Званом. Того пятьдесят.

Мало какая девка может похвастаться, что ради неё поднялась черна́ толпа[26] мужиков. Хотя какие ей, дуре, мужики? Ей бы шишек, веток, черепков. Ну да этого добра в Переходах необеримо. Пусть забавляется. Лишь бы тут. С ним. Рядом.

Она, конечно, будет смешить его. И в сердце проснётся давно забытая детская нежность. Но он уже сейчас знал, что эта нежность всколыхнётся ненадолго. Потом её потеснит привычная досада, а затем и злость. Потому что Светла будет смотреть с обожающей лаской, лопотать всякую чушь… Пускай. Это всё потом. Он уже дал зарок, что не ударит её. Пальцем не тронет. Ну, ежели только совсем допечёт…

Ему на холку легла мягкая рука. Нагая девушка стояла рядом и смотрела на волка. Он дёрнул головой, сбрасывая её ладонь, и глухо рыкнул. Она прижала руки к полной груди.

Испугалась. Хорошо. Женщины должны бояться. Только страх делает их покорными.

Серый перекинулся обратно в человека и поманил волчицу к себе. Та хоть и с опаской, но подошла. Вожак указал взглядом на землю. Девушка послушно опустилась. С Марой было интереснее. Мара не гнушалась просить и торговаться. Ему было забавно ей отказывать и изредка в мелочах уступать. А эта как больная собака. И глаза такие же.

В какой-то миг девка напомнила ему Светлу. И Серый раньше, чем успел осознать, наотмашь ударил её по лицу.

Она не заплакала. И он успокоился.

* * *

За прошедшую седмицу у Клесха побывал каждый из осенённых. О чём они беседовали, местный люд знать не знал.

В Цитадели сделалось суетно. Хлопотали все без отдыха.

На конюшнях готовили возки и телеги, проверяли, крепки ли, не подведут ли в пути. Натягивали плотные кожаные пологи, чтобы странники, буде такая нужда, могли укрыться от дождя и солнца.

Матрела собирала обережникам в дорогу снедь: крупы, сало, вяленое мясо, остатки солёных грибов.

А столь нелюбимую Клёной Лелу поставили месить хлебы.

– Противная девка, – сказала как-то шёпотом Матрела заглянувшему на поварню Койре. – Ох и заносчивая. Но тесто её любит. Караваи выходят один другого краше. Главное, к ней под руку не лезть, когда опару ставит, не то, так и знай, кислятина чёрствая из печи выйдет…

Старик качал головой, глядя на тонкую и прямую, словно камышинка, девушку.

Клёна с Лелой не разговаривала. Да и никто не разговаривал. Трудов у той нынче было втрое больше привычного. Но хлеб взаправду выходил на загляденье: высокий, с румяной хрустящей корочкой и ноздрястым духовитым мякишем. Запах плыл на всю Цитадель!

К ловкой стряпухе иной раз подступали парни из обережников, кто постарше да посмелее. Только она и с ними бесед не вела. Отодвинет плечом в сторону и дальше идёт. Ребята быстро отстали, к вящей радости других красавиц.

Заходила на поварню и Лесана, помочь чем умела. Сидеть без дела было тошно, ратиться с парнями – того тошнее. А чем ещё заняться? Не девок же по тёмным углам тискать!

Нынче пекли пироги. Матрела расстаралась, захотела побаловать на дорожку воев, коим со дня на день предстояло покинуть Цитадель.

Лесана понесла лакомство Фебру. Думала, и Клёна пойдёт, но та, покраснев, отнекалась. Ох, дела сердечные… Лесане и тепло было, и смешно, и сладко за подругой, томящейся от надежды, наблюдать.

Фебра она заприметила, спускаясь с высокого крыльца поварни. Лекари наконец-то разрешили ратоборцу ходить, да и костыль ему сколотили вполне сносный. Рядом с обережником неторопливо прохаживалась стройная девушка с длиннющей светлой косой.

Когда обережница подошла поближе, незнакомка принюхалась и обрадовалась:

– Ой, пироги! Ты ведь пироги несёшь, красавица, да?

Лисьи глаза были полны лукавства. А лицо показалось смутно знакомым. С чего бы?

– Правда, что ли? – Фебр тоже обрадовался.

Видать, с исцелением в нём пробуждалось вполне объяснимое желание есть почаще.

Лесана улыбнулась и сняла с блюда полотенце. Пироги засияли на солнце румяными маслянистыми боками. Загляденье!

Светловолосая девушка, не дожидаясь приглашения, сразу же сцапала пирожок и взялась жевать.

– Вкусно… Вы вкусно едите.

«Вы вкусно едите…»

– Как тебя зовут? – со смутным предчувствием спросила Лесана незнакомку.

– Мара, – легко ответила та.

«Так вот ты какая…» – подумала обережница, но в следующий миг её окликнули, прервав размышления.

– Лесанка! Лесанка!

Она обернулась, гадая, кто это так надрывается. Со стороны ученического крыла быстро шёл Велеш. Он улыбался, и в светлых глазах отражалась неприкрытая радость от встречи. Зимой они виделись лишь мельком и не успели даже толком поговорить.

– Велеш!

Лесана помахала рукой, а когда он приблизился, протянула блюдо с пирогами.

Колдун ухватил лакомство и тут же с улыбкой спросил:

– Ты нароком меня пирогами встречаешь?

Лесана грустно улыбнулась, а потом зачем-то брякнула:

– А Милад сгиб…

Улыбка сошла с лица Велеша, словно её и не было.

– Знаю, – ответил колдун.

Внезапно горло у Лесаны сжалось, отказываясь пропускать воздух. Вспомнилось, как они все вместе пробирались к старой клети, набитой до отказа купеческими товарами, и как потом, сидя на полу на старых тканках, делили наворованные пряники и вяленую рыбу.

Один из них замучен до смерти. Другой изуродован. Третий как будто цел. Ну и она, четвёртая, вроде бы тоже. А ежели задуматься? Да поглубже посмотреть? Что от них, прежних, сохранилось?

Вот помрачневший Велеш жуёт пирожок. Вот Фебр, бледный и тощий, не шибко уверенно опирающийся на костыль. Вот она сама, доска, а не девка. И будто бы им троим повезло – живы. И будто бы каждый беззаботен. А в душу глянешь – чернота там, пустота, юность сгибшая и ожидание грядущей сшибки, в которой неизвестно ещё, уцелеешь или нет.

– Лесана? – сызнова окликнули её, но как-то неуверенно, с робкой надеждой в голосе.

Так окликают давнего знакомого, с которым не виделись много-много вёсен, и оттого боятся обознаться.

Обережница сызнова оглянулась. Чуть поодаль стоял полуседой незнакомец. Кряжистый и широкоплечий. Одет он был просто, почти бедно.

– Ты Лесана? – уточнил мужчина с неверием.

Обережница растерянно кивнула.

– Дозволь с глазу на глаз переговорить.

Изумлённая Лесана приблизилась к нему, по-прежнему держа в руках блюдо с последним пирогом.

– Угощайся, – предложила она незнакомцу и не удержалась, спросила: – А ты кто? Не припомню, чтоб виделись.

Он с улыбкой взял пирожок.

– Звать меня Дивеном. Пришёл я к главе вашему. Но услышал, как тот темноволосый тебя окликнул.

– Дык, а от меня тебе что надо? – по-прежнему ничего не понимая, спросила Лесана. – Помощь какая?

Мужчина смотрел на неё слишком уж пристально, будто старался запомнить или, наоборот, вспомнить, а потом сказал ни с того ни с сего:

– Вы не очень с сестрой похожи.

Лесана усмехнулась. Ещё бы! Стояна – красавица в теле, с румянцем во всю щёку, с косами, лентами, серьгами…

– Я тут принёс тебе кое-что, – продолжил мужчина. – Она просила передать, ежели встречу. Передать и поблагодарить.

Он порылся в своём заплечнике и достал вязаные носки.

Лесана взяла, с недоумением разглядывая. Связаны крепко и ладно. Плотные, тёплые. Но зачем бы Стояне передавать ей носки, да ещё с незнакомым пожитым мужиком? Девушка уже была готова задать рвавшиеся с языка вопросы, когда Дивен сказал:

– Благодарствуй. За жену. За сына. За то, что не дала им сгибнуть, за то, что вывела и отпустила. Исполать тебе, охотница.

Просторный двор Цитадели покачнулся у Лесаны перед глазами.

Она застыла, одной рукой нелепо прижимая к груди вязаные носки, а другой держа пустое блюдо. И гулкое эхо сказанных слов разлеталось в голове на осколки: «Исполать тебе, охотница».

* * *

Дивен провёл у Клесха больше оборота.

О чём говорили, Лесана не ведала. Она лишь проводила ходящего до покоев главы. Что сказать – не знала, что спросить наипаче. Просто прижимала к сердцу Зорянкин подарок. А потом ждала под дверью. Перебирала пальцами петли плотной вязки, пропускала работу в руках, гладила. Сама не понимала, что хочет нащупать или постигнуть.

Тепло родных рук? Да какие же они родные, ежели Зорянка ни имени своего, ни сестру не помнила? Но коли так, зачем этот подарок? Ничего в нём особенного нет. Носки и носки. Сколько их, таких же в точности, сношено, перевязано или вовсе выброшено? Эти были разве что колючие. Обережница пригляделась к пряже. Шерсть волчья! Ну конечно, откуда у кровососов взяться овцам или козам?

Потеха.

Но в горле ком, который мешает смеяться.

Открылась дверь. Из покоя главы вышел Дивен, а следом и сам Клесх. Он кивнул поспешно вставшей с узкой лавки Лесане, сказал:

– Проводи его переночевать к Славену, а назавтра выведи из крепости.

Девушка кивнула.

Они шли узкими переходами. Дивен молчал.

В какой-то момент Лесана не выдержала, остановилась и обернулась.

– Скажи, как вы назвали… ну… мальчика?

Девушка никак не могла заставить себя посмотреть ходящему в глаза и потому глядела мимо, куда-то в сторону.

Во взгляде мужчины промелькнула улыбка.

– Радош.

Не зная, что на это ответить, Лесана только кивнула и двинулась дальше.

Славена с женой поселили в старых людских за кузней. На кровососа вздели науз. Заклинание наговорили на обыкновенный оберег. Со стороны привеска как привеска, а чем на деле была эта привеска, знали только осенённые. Они же раз в луну кровососа и кормили. Ни злобы, ни небрежения к нему никто не питал. К тому же ходящий оказался ловок в изготовлении стрел и луков. Тем и занимался. Делал на совесть. Оружие у него выходило ладное, крепкое, послушное. Ратоборцы оценили. Славена уважали за умелые руки. Однако близкой дружбы с ним по-прежнему никто из осенённых не водил, а людей он сторонился сам.

Ясна же в крепости пообвыклась. Было ей тут по сердцу: народу много, есть с кем поговорить. Всё веселее, чем одним на заимке куковать.

Да и обжились они хорошо: старая людская, конечно, стояла опричь, но оттого тут было спокойнее и тише. На первом ярусе Славен обустроил мастерскую, а на втором его жена потихоньку обихаживала два покойчика. Лесана как-то заглядывала в гости тогда и отметила, что Ясна обладала редким умением создавать вокруг себя тепло, уют и красоту.

– Славен! – позвала обережница, сунувшись в мастерскую.

– Чего?

Он как раз собирался занево́лить лук[27], но, увидев её, работу отложил.

– Вот… привела к тебе… переночевать.

Лесане было неловко, но лицо Славена озарила искренняя улыбка.

– Дивен!

Мужчины обнялись. У девушки отлегло от сердца. Она уже собралась незаметно уйти, но в этот миг Дивен обернулся и сказал:

– Благодарствуй.

Лесана отвела глаза.

– Не на чем.

А сама всё понять не могла: отчего на душе так погано?

Утром, едва рассвело, она пришла за Дивеном. Он ждал, сидя на пороге. Старый заплечник лежал рядом.

Обережница кивнула.

– Идём.

Мужчина поднялся.

В молчании миновали кузню. Лесана спиной чувствовала взгляд ходящего, понимала, что он ждёт от неё хоть каких-то слов, однако упрямо молчала. Не было у неё слов. Горечь была. Стыд был. Глухая боль в сердце тоже была. А слов – ни единого. Возле конюшен кровосос удержал девушку за локоть.

– Охотница, послушай…

Она поглядела на него с мукой.

– Что?

– Слада… Зорянка то бишь, не так давно дочку родила.

Лесана молчала. В груди жгло и пекло, а горло словно стиснули ледяной ладонью. Зачем он ей это говорит? Что ей за дело до их детей? Захотелось вырваться. Захотелось развернуться и уйти. Только бы не слышать и не знать. Забыть и эту встречу, и весь давешний разговор. А носки треклятые сжечь! Носков у неё нет, что ли?!

И ещё горше становилось от понимания: пожитой Дивен догадывается обо всех её малодушных мыслях. И стыд душил сильнее.

– Назвали Лесаной, – мягко сказал ходящий, ничем не выказав обиды или досады. – Так твоя сестра решила.

Обережница застыла, опять глядя куда-то сквозь мужчину, а потом хрипло ответила:

– Дай ей Хранители счастья не так скудно.

Круто развернулась и пошла дальше.

У ворот они расстались. Лесана перевела Дивена через Черту, и он отправился к лесу. Девушка некоторое время смотрела ходящему в спину, а потом вдруг с горечью поняла, что не догадалась передать сестре никакого отдарка.