– Родненький, страшно мне! – Светла, заливаясь слезами, повисла на Донатосе.

Наузник скрипнул зубами – так ему надоела дура.

Выла она, как всегда, с душою и самозабвением. Вот как отыскала в мертвецкой «Света своего ясного», тот же миг бросилась на шею и заголосила, словно по покойнику, захлёбываясь от горя и бессвязно лопоча. А что, почему – поди пойми.

Донатос стоял, разведя в стороны руки, в одной из которых держал пилу, а в другой – щипцы.

Послушники недоуменно переглядывались. Лишь Зоран, оказавшийся самым сообразительным из всех, подскочил, перенял у наставника железки и протянул тряпку вытереть руки.

Донатос кое-как перевесил скаженную на выуча, асам отправился к рукомойнику. Светла же взялась орошать слезами растерянного парня. Тот поглаживал её по трясущимся плечам, а сам глядел на креффа с мольбой. Наконец наставник подошёл, забрал дуру обратно и повёл прочь, сказал только через плечо послушникам:

– Зоран продолжит. Приду проверю. Ежели что не так, шкуры со всех поспускаю.

С этим далеко не самым светлым обещанием колдун и покинул мертвецкую, уводя под руки скаженную.

– Ой, родненький! Ой, родненький! – причитала та, повисая на спутнике.

Увы, понять, с чего Светлу так пробрало на рыдания, было невозможно.

В каменном переходе колдун наткнулся на одного из служек. Тот, увидев его, обрадовался и выпалил:

– Господине, глава просил тебя прийти.

Донатос мысленно выругался. Хотел было оторвать воющую девку и спровадить куда-нибудь, но та вцепилась как клещ.

– С тобой пойду!

А у самой в глазах слёзы, лицо опухшее, нос красный…

Наузник сжалился.

– Иди. Но чтоб тихо! Не то в три шеи вытолкаю.

Она закивала.

В покое Клесха уже ходила из угла в угол Бьерга. Подле окна сидел озадаченный Нэд, рядом с которым устроился Лашта, а в стороне от всех – Тамир.

Донатос сперва и не признал бывшего выученика: тот осунулся, седины в волосах стало больше, чем смоли. Даже глядел он нынче с бесконечной усталостью, но отчего-то на собственные руки, будто были они не его, с детства привычные, а чужие, незнакомые.

– Ишь ты! – Наузник оторвал от себя всхлипывающую Светлу, силком усадил на лавку. – Что за сборище?

Тамир растерянно посмотрел на наставника и медленно сказал:

– Говорили тут однажды, будто навь упокоить можно, мёртвую душу к живому телу привязав.

Колдун, которого скаженная без устали дёргала за запястье, тоже сел, отпихнул от себя её руку и ответил:

– Я на память покуда не жалуюсь. И чего?

– А того! – Бьерга тот же миг опалила его взглядом. – Выуч твой всё сделал, как наставник велел! Ты совсем ума лишился, а?

Донатос и без того был не в духе. Да ещё скулёж дуры бередил душу, мешал думать. А от этакого натиска колдун вовсе опешил.

– Охолонись! – рявкнул он. – У вас, баб, день, что ли, сегодня какой особенный? Как не в себе все.

От этих слов Светла заскулила ещё жалобнее, уткнулась носом в коленки.

А колдун продолжил:

– Разоралась она тут! Ничего я ему не велел! – Донатос повернулся к своему выучу. – Как был дураком, так и остался! Чего на этот раз учудил?

– А то и учудил, что ты завещал. Ты ж сам сказал, что то средство единственное! – тут же разозлился Нэд.

– Хватит! – не выдержал Клесх. – Как ни соберёшь вас, только и лаетесь.

В покое воцарилась звенящая тишина. Даже Светла перестала всхлипывать и подвывать.

Глава повернулся к Донатосу.

– В выуча твоего навь перетекла. Да так и прижилась. Тамир, покуда в уме ясном был, запер её резой. Но сам из-за этого стал, как сосуд порожний. Что делать нам теперь?

Донатос подошёл к бывшему выучу, отвернул ворот рубахи, поглядел на резу.

– Родненький, ты не тронь его! – запричитала во весь голос Светла. – Злобный он!

Колдун, не обращая внимания на слова дурочки, посмотрел на Тамира и спросил:

– Меня узнаешь? Как зовут, не забыл?

Было видно: парень всеми силами пытается воскресить в памяти имя наставника. Увы, его усилия оказались тщетны.

– Я так скажу, – сухо начал Донатос. – Мёртвому в живом не место. Это всем тут ясно. Одного надо с миром упокоить, другого с миром отпустить, ибо ни на что он после такого годен не будет. Навь из него силу тянет. Сила иссякнет, держать мёртвую душу в теле будет нечему. Тут и помрёт.

Светла заплакала.

– Родненький! Да разве ж можно так? Да что ж ты говоришь-то такое? Ты погляди, он же живой! И тот, другой, тоже. Устал он просто, душу надорвал. Его не упокоить надо, ему мир надо воротить!

– Мир воротить? – задумчиво переспросил Клесх. – Понять бы ещё как…

Светла, зарыдав ещё пуще, всплеснула руками.

– Да откуда ж я знаю! Это только он сказать может!

– Душу неотпущенную на земле всегда нужда какая-то держит, – сказал вдруг глухо Тамир. – Навь потому к живому тянется, что дело у неё к тем, кто остался, есть.

– И какая нужда у Ивора? – насмешливо спросил Лашта.

– Он… ищет кого-то, – с усилием ответил Тамир.

– Ха! – Нэд хлопнул себя по колену. – А то мы не знали будто! Небось того, второго, и ищет. Как его звали-то, а?

– Волынец, – ответила Бьерга. – Оно, конечно, складно всё. Но откуда нам ему добыть этого Волынца? Ты вот знаешь, где он? И я не знаю.

– Дак сам найдёт, раз у него до этого Волынца дело есть, – сказал Донатос.

Клесх усмехнулся.

– То-то я гляжу, который уж век ищет.

В этот миг Тамир пересушенным сиплым голосом произнёс:

– Я прихожу отпустить всякого, но кто отпустит меня?

Колдуны переглянулись.

– Может, поговорить с ним? – задумчиво спросил Лашта.

Донатос покачал головой.

– Как ты с ним поговоришь? Начнёшь даром взывать – убьёшь парня. Только ежели Ивор этот сам к нам потянется. А он вон молчит. Кажет лишь то, что от Тамира осталось.

Слова эти прозвучали резко и безжалостно.

– Навь на кровь тянется, – негромко произнесла Бьерга. – На живую. На дар приходит. А скитается всегда поблизости от того места, где сгибла.

– Ещё не легче, – ответил Лашта.

А Светла будто в ответ на эти слова сызнова разрыдалась.

– Ты-то чего всё воешь? – спросил Донатос с досадой.

– Жалко мне вас… – ответила дурочка. – Лихое дело задумали.

Обережники переглянулись.

* * *

В Цитадели сделалось многолюдно. Матреле допрежь не приходилось готовить на такую ораву мужчин, каждый из которых ел за троих.

Стряпухи, служки и молодшие выучи, приставленные в помощь на поварню, сбились с ног. Только и делали, что жарили, парили, тушили, томили, чистили, перебирали…

В мыльнях тоже хватало хлопот: наноси на всех воды, натопи печи… Да ещё пришлось спешно готовить ученическое крыло: прибирать покойчики, набивать соломой тюфяки, таскать дрова на истоп.

Ожила крепость. Такой стала, какой не бывала допрежь. Всюду или парни, или мужики крепкие. Куда ни пойдёшь, на воя наткнёшься. Девки из приживалок расцвели. Одно дело – выучи, которые так заняты, что с ними и словом обмолвиться не успеваешь. И совсем другое – неженатые взрослые парни, томящиеся со скуки.

Правда, мужики без дела – напасть похуже татей. Но то ежели простые мужики. А тут обережники. От них лиха не будет и обиды тоже. Вот и прихорашивались девушки, и улыбались чаще обыкновенного. Хмурые ходили лишь Лела, которая вовсе будто не умела радоваться, и Нелюба, радоваться разучившаяся. Приехал Ильгар. Столкнулись они во дворе. Ратоборец будто даже обрадовался, сказал: «Здравствуй». Девушка же ответила заносчиво, мол, мира в дому. И дальше пошла. Думала, остановит, удержит. А обережник только проводил взглядом и в другую сторону отправился. И гордячка проревела на плече у Клёны весь вечер.

Жалко её было, сил нет! Да только ведь и у самой Клёны с любовью не ладилось. Впрочем, она о том помалкивала. Стыдно было.

А через несколько дней в Цитадель прибыли последние обозы с ратоборцами. Стало ещё шумнее, ещё веселее. Мужикам молодым раздолье: поесть, отоспаться… Служкам же и приживалам – новые хлопоты.

Закружилась Клёна. То одно, то другое. Ни присесть некогда, ни закручиниться. Но о Фебре она продолжала думать каждый день, каждый оборот. Вот только поплакать, душу в тоске отвести не получалось. Спать валилась чуть живая от усталости.

Однажды она шла в кузню, несла мясницкий тесак, на лезвии которого появилась кривая зазубрина. Матрела наказала попросить железных дел мастера зазубрину убрать, а тесак наточить. Возле кузни оказалось многолюдно.

Клёна сробела. Одни мужики! Не обидят, конечно, но ведь всё одно насмешники. Впрочем, обережникам было не до неё. Они передавали из рук в руки железные колючки, разглядывали их, проверяли пальцами на остроту, смеялись.

– Это кто ж выдумал такое? – подбросив железку на ладони, спросил молодой темноволосый колдун с отчаянно прозрачными, будто слепыми глазами.

– Торень! – отозвался подмастерье кузнеца. – Светом белым клянусь, он. Пришёл к главе и давай железкой этой трясти, мол, а ежели б конь наступил?

Обережники хохотали.

– А глава? – сызнова спросил черноволосый колдун.

– А что глава? – весело отозвался подмастерье. – Глава дуболомов высечь велел, а потом накрутить таких железок два мешка. Вот и крутят без сна и отдыха. Хотя какой им отдых? Всё одно на задницы присесть не могут!

И сызнова взрыв хохота.

Клёна не поняла, чему они так веселятся, протиснулась между широкими спинами, чувствуя себя совсем маленькой, и отдала подмастерью тесак.

Мужчины затихли. Глядели с любопытством. А девушка боялась, что теперь вместо Тореня и каких-то дуболомов начнут смеяться над ней, такой тоненькой, но с огромным тяжёлым ножом. Нет, промолчали. А когда она уже возвращалась, её догнал тот самый колдун с глазами настолько белыми, что они казались незрячими.

– Постой, красавица, – сказал он с улыбкой.

Клёна строго поглядела на него.

– Что?

– Давай помогу, – предложил он.

Девушка прижала тесак к груди, словно незнакомый обережник хотел отнять его силой, и помотала головой.

– Не надо. Сама.

– Так я ведь помочь только, – сказал он и добавил, будто в объяснение: – Тошно.

– Сама, – упрямо повторила Клёна, развернулась и почти бегом направилась прочь.

Сызнова они увиделись возле башни целителей, куда Клёну отправила Матрела отнести Русте и хворому вою трапезу. Рыжий лекарь уж который день без остановки готовил чёрный, как дёготь, зловонный отвар, а потом сливал его в бочонок, источавший смрад чуть не на версту вокруг.

Фебр сидел на лавке возле крыльца, а подле него давешний колдун. Увидев девушку, черноволосый заулыбался, но она в ответ поглядела сурово и обратилась к Фебру:

– Меня… Матрела прислала. Поесть вам с Рустой передала…

Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она сама нарушила собственное обещание не ходить к нему, покуда не позовёт.

– Спасибо, птаха, – ответил Фебр.

Колдун, сидевший рядом с ним, промолчал, но глядел тепло.

Клёна смутилась и заторопилась. Отнесла корзину наверх, после чего ушла, не оглядываясь.

Велеш повернулся к другу и сказал с восхищением:

– Красивая какая! Тебе вот обед в корзинке носит, а мне не дозволила себя даже до поварни проводить.

Ратоборец кивнул.

– Она с характером.

Колдун хмыкнул.

– А не из-за неё ли Нурлиса тебя козлом безногим называет?

– Чего?

Будь у Фебра обе ноги целы, вскочил бы как ужаленный, а так лишь подпрыгнул слегка.

Велеш усмехнулся и хлопнул друга по плечу.

– Повезло тебе, что бабка нынче редко из каморки своей выползает. Не то наслушался бы. Она едва не каждому встречному рассказывает, как ты, «козёл безногий», над девочкой измываешься. И добавляет, мол, видать, Ихтор тебе вместе с ногой ещё кой-чего оттяпал.

У Фебра на скулах обозначились желваки.

А Велеш беззлобно рассмеялся.

– Ну уж осерчал. Не держи за душой. Не тебя одного она полощет. Меня увидела, говорит: «У-у-у, страхолюдина рыбьеглазая, опять ты тут?» Аж от сердца отлегло. Я ведь думал, померла.

– Помрёт она, – усмехнулся Фебр. – Как же.