Руська нынче удрал от дядьки Донатоса, ибо наставник, вместо того чтобы взять паренька в мертвецкую, заставил его зубрить заклинание. Да ещё такое заковыристое, что язык стешешь, покуда выговоришь. Одним словом, моро́ка. Вот мальчонок и улизнул незаметно, едва крефф отвернулся к старшим послушникам.

Те, конечно, видели Руськину выходку. Видел и Зоран, нарочно приставленный следить за молодшим. Но никто паренька не выдал. Пожалели. А Руська по дурости-то сперва убёг, а потом уж подумал: ведь Зорана наставник, пожалуй, высечет за недосмотр.

От этой запоздалой мысли сделалось горько и гадко на душе. Так горько и так гадко, что он не пошёл привычно охотиться на воро́н, а отправился на конюшню. Ибо во всём свете только один человек мог понять и разделить его тоску. Уж кто-то, а Торень умел тосковать со знанием дела.

Русай не прогадал. Конюх сидел на узкой скамье возле старой клети, в коей хранили овёс для лошадей, и, скорбно вздыхая, вертел в пальцах какую-то железку.

– Пришёл? – безрадостно спросил Торень. – Ой, горемыка… Одни кости да глаза во все стороны торчат.

Руська решил не сбивать мужика с горестного расположения духа, а потому не стал уточнять, каким образом глаза могут торчать во все стороны. Вместо пустопорожней болтовни он просто сел рядом с Торенем и тоже пригорюнился.

– Вот, погляди, – со вздохом предложил конюх. – Это вот что? Я тебя спрашиваю, а?

Мальчик поглядел. В руках у собеседника оказалась ржавая железная колючка.

– Не знаешь? – спросил Торень, хотя и без того ответ был очевиден. – А я тебе скажу. – Он ещё раз покрутил колючку перед глазами и возвестил: – Два гвоздя это, промеж собой перекрученные. Опять кузнецовы подмастерья дурью мерились. Во дворе валялось. Я и наступил. Уж не знаю, коим чудом стопу до кости не пропорол. Сапог, видать, спас. Но я-то ладно, хотя сапог и жалко… А ежели б лошадь? Чего молчишь? Тебя спрашиваю.

– Ногу бы сбедила, – ответил паренёк.

– Тьфу! – согласился конюх и сказал: – К главе пойду. Пусть хоть всех их рядком к столбам привяжет и высечет. Умнее будут.

Он поднялся и, прихрамывая, направился к главному жилу. Руська проводил Тореня взглядом и понуро поднялся с лавки. Надо возвращаться. Но совестно-то как…

В этот миг кто-то цепко ухватил его за ухо.

– Ах ты, щегол! – Раздался знакомый родной голос, в котором нынче не было и тени теплоты. – Я только на порог, а мне тут же сказывают, что братец мой в лодыри подался. Почему не на уроке?

Руська ойкнул и виновато поглядел на сестру, словно железными клещами стискивавшую пальцами его ухо. Была она злющая и осунувшаяся. Ни радости в глазах, ни улыбки на лице. И взгляд колючий.

– Ежели ещё раз из-за тебя старшим нагорит, – пригрозила Лесана, – привяжу к столбу, спущу порты и лично кнутом так отстегаю, что на зад две седмицы не присядешь. Понял?

У Руськи на глаза навернулись слёзы обиды и вины. Он испуганно кивнул, потому что допрежь не видал сестру такой чужой и суровой.

– Тут тебе не деревенские забавы, – продолжала она, ведя меньшого за ухо через двор. – Привезли вежеству вразумляться, вот и вразумляйся, нахалёнок.

Паренёк сглатывал слёзы, но молчал. Не спорил, не хныкал, не пытался оправдываться. Понимал: права сестрица. Ну и ещё боялся, конечно, твёрдость её руки на собственном заду испытать.

– Бегом к наставнику! – велела Лесана, отвесив ему напоследок звонкую затрещину.

Руська нёсся в казематы, тёр горящее ухо и думал о несправедливости бытия: только приехала, а уже наябедничали…

А Лесана проводила братца взглядом и развернулась, чтобы отправиться наконец в свой покой, а оттуда – в мыльню. Но вдруг заметила то, чего допрежь во дворе крепости не было.

Возле входа в башню целителей появилась крепкая деревянная скамья. И нынче на ней сидел смутно знакомый Лесане истощённый мужчина с короткими не то выгоревшими, не то седыми волосами. Чёрная одёжа ратоборца только усиливала его и без того пугающую бледность. Девушка неуверенно шагнула вперёд, страшась узнать и в то же время боясь обознаться.

Он смотрел, как она приближается. Но в светлых глазах не было узнавания. Лесана поняла: он плохо видит. Да и узнать её непросто. Как и его. Лишь когда она приблизилась настолько, что их разделял всего десяток шагов, мужчина удивлённо качнул головой, а потом спросил с недоверием:

– Лесана?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Я не признал, – ответил ратоборец и похлопал ладонью по лавке, приглашая обережницу сесть.

Та опустилась рядом с ним, устало прижалась затылком к острому плечу и прикрыла глаза. На душе было пусто-пусто.

– Как ты? – спросил он.

– Хорошо, – ответила она. – А ты?

– Что со мной станется? – Фебр улыбнулся и тихо добавил: – У тебя глаза мёртвые…

Лесана хмыкнула.

– Зато на душе спокойно.

Некоторое время они молчали. Девушка не знала, что говорить, что спрашивать. Да и нужно ли?

– Хорошо, что ты не сгибла, – сказал обережник. – Я боялся. Всё-таки девка.

Она неопределённо повела плечом. Нашёл, мол, чего бояться.

– Лесана, – тихо позвал он.

– Что?

– Мне до сих пор жаль, что тогда… – Фебр не стал договаривать.

Девушка и так поняла. Ответила:

– Мне тоже.

Хранители! Кто ж знал, что будет так тяжко обоим? Он жив. И она тоже жива. Но тайная нить, которая, как казалось Лесане, все эти годы тянулась меж ними от сердца к сердцу, оборвалась. Почему она не почувствовала? Ведь эта нить оборвалась ещё тогда, когда юная послушница смотрела из окна северной башни в спину уезжавшему вершнику.

Мужчины – не глупые девки. Они умеют смиряться с неизбежностью. Они не носят в сердце из года в год воспоминания о прошедшем, не голубят их, не лелеют, вырывают с кровью и прижигают забвением, чтобы не болело, не дёргало. Ибо возврата нет. И не будет. Никогда.

Он понимал это, когда пришёл в её покойчик проститься. Понимал, что всё закончилось. Навсегда. И ничего больше не будет между ними, кроме общей памяти. Только она, дурёха, ещё на что-то надеялась в силу своей девичьей глупости. А ежели вдуматься, что ему было хранить в душе? Несколько весенних седмиц, когда сердца замирали от счастья, а тела горели от жажды?

Что он о ней знал, кроме того, что она приехала в Цитадель несговорённой невестой с нежным телом и длинными косами?

Что она знала о нём, кроме того, что он стал послушником на несколько вёсен раньше?

Хранители! Да любила ли она его?

Страшно было осознавать это. Боль сомнений раздирала душу. Любила ли Лесана когда-нибудь Фебра или ей лишь нравилось греться от его огня, видеть своё отражение в его глазах? Весна, весна… Тогда ещё вёсны имели смысл. Кровь закипала в жилах, будоражила. И хотелось забыться, хоть на оборот сбежать от каменного холода Цитадели. Спрятаться в кольце тёплых сильных рук, чувствовать не боль, а нежность.

Почему всё так глупо и половинно в их жизни? Почему, ежели любить, то лишь на короткий срок? А потом выдернуть из кровоточащего сердца, из памяти, из души. Чтобы ничего не осталось. Только пустота.

Она ведь оплакала его уже. Простилась. И вот он рядом. Живой. И не узнал её. А она не узнала его. И нет в его глазах ни боли, ни горечи, ничего, кроме спокойного тепла. Увы! Так смотрят на давнего знакомого, о коем сохранили добрую память и нынче рады встрече. Сердце его не замерло.

Внезапно Лесане стало жаль и его, и себя, и ту далёкую пьянящую весну, которая, не окажись в их жизни страшной предначертанности, могла бы стать чем-то большим, чем короткой передышкой в чреде нескончаемых лишений.

– Фебр. – Лесана повернулась к нему, коснулась бледной щеки. – Ежели бы я могла… хоть слова найти… чтоб сказать…

Она смешалась, не зная, как объяснить, что была счастлива, очень счастлива с ним. Что благодарна ему за то счастье. Что ни о чём не жалеет и ни в чём его не винит.

На его бледных губах отразилась тень улыбки.

Обережница покачала головой, досадуя на своё косноязычие, а потом спросила:

– Ты любил меня? Скажи, любил?

Он медленно кивнул. В его глазах была грусть. Но не было тоски.

Должно быть, ту Лесану он и вправду любил. И помнил. А эту, новую, не узнавал… Да разве в том лишь дело? Больно, всегда больно отпускать из сердца первую любовь. Но какой бы скоротечной и пылкой она ни была, какой бы сильной и глубокой ни казалась – это лишь тень, лишь слабый отголосок настоящего чувства. Тем и памятна. Да только будет ли что новое? У него? У неё? Смешно.

Фебр взял девушку за руку. Его холодная ладонь была покрыта тонкими шрамами от ножа и неровными уродливыми рубцами.

Лесана думала о том, как их переменила жизнь. Перемолола кровавыми жерновами. Ничего не оставила от них прежних. Ни лиц, ни тел, ни душ, ни сердец. И вот они сидели рядом, два пустых сосуда, и каждому сызнова хотелось наполниться теплом. Тем самым теплом, которое согрело их будто не четыре весны, а целую вечность назад! Но нынче им нечем было поделиться. Нечего отдать друг другу, кроме разве что воспоминаний.

Хоть сто раз скажи слово «мёд», а слаще на губах не станет.

Она жалела его, а он её. Так, как может жалеть лишь тот, кто понимает и знает цену переменам, кто видел иное: девушку с высокой полной грудью, ясными очами и толстыми косами, юношу широкоплечего и сильного, с открытой улыбкой и глазами, в которых отражалось весеннее солнце. Как сильно всё изменилось.

– Лесана?!

Она распахнула глаза.

Напротив, улыбаясь, стояла Клёна.

– Ты приехала?! – Она повисла на обережнице. – Нынче?

Клёна расцвела за эту весну. Красота её стала взрослее и строже. Куда-то делась юношеская угловатость, без следа пропала робкая застенчивость. Она поправилась, на щеках сызнова расцвёл румянец. И что-то изменилось в ней. Что-то… Лесана не могла понять. Видела лишь, как сильно девушка стала похожа на мать. Неуловимой переменой черт и выражением глаз, поворотом головы и улыбкой. Нелегко, должно быть, Клесху подмечать это сходство.

– Фебр. – Клёна посмотрела на ратоборца. – Ихтор уже разрешил тебе выходить? Я и не знала.

Лесана перевела взгляд на обережника и… сердце её на миг замерло. Потому что не было в его глазах той пустоты, которую она видела в них ещё несколько мгновений назад. Он и сам, наверное, покуда не осознал случившееся, не почувствовал. Но Лесана заметила. Она помнила этот взгляд. Почти так же давно-давно, четыре весны назад, Фебр смотрел на неё. Почти… Но даже тогда не было в его взгляде такой щемящей нежности.

Глупая. Неужели она не видит?

– Я рада, что тебе лучше, – сказала ему Клёна.

А Лесана заметила промелькнувшую в её взгляде грусть. Так мать смотрит на своё повзрослевшее дитя: с любовью, гордостью и тоской, понимая, что не удержишь уже рядом, придётся отпустить рано или поздно, хотя сердце противится.

– Спасибо, птаха, – с улыбкой ответил Фебр и больше ничего не добавил.

Лесане вдруг стало тепло на душе. Будто это ей он улыбался, будто с ней не решался говорить.

– Ты ведь придёшь ко мне? – Клёна посмотрела на подругу. – Придёшь нынче?

– Приду. – Обережница кивнула и добавила: – Я тебе гостинцев привезла.

Девушка почему-то засмущалась, порозовела и заторопилась.

– Я пойду, а то меня Матрела в кузню отрядила, ножи наточенные забрать.

Лесана улыбнулась.

– Иди, иди.

Клёна ушла слишком поспешно, словно сбежала.

А обережница повернулась к Фебру. Он старательно не глядел в сторону ушедшей, будто дал себе какой-то глупый зарок.

Лесана порылась в висящем на поясе кошеле и вытянула на свет подарок бродского сереброкузнеца Стогнева. Тронула Фебра за плечо, а когда он перевёл на неё взгляд, вложила кольцо ему в ладонь, улыбнулась и сказала:

– Держи силок на птичку.

Ратоборец смотрел удивлённо, ибо по-прежнему не понимал того, что для Лесаны стало очевидно.

– Она очень хорошая. Не обижай её.

Фебр горько усмехнулся.

– Она-то хорошая. Я теперь не шибко хорош. – Он указал взглядом на пустую штанину. – Я обидел её, Лесана. Сильно обидел. Когда ещё ходил на двух ногах.

Обережница покачала головой. Она поняла, что он хотел сказать: обидел девку, когда был полон сил и хорош собой, а нынче, став немощным калекой…

– Так не обижай сызнова, – ответила она на это. – Уйми гордость-то. Отдай кольцо.

Фебр с сомнением покосился на украшение. А Лесана сызнова прижалась затылком к его плечу.

– Ты её не любишь? Или себя? – наконец спросила она.

– Себя.

Девушка улыбнулась и поднялась со скамьи.

– Что она в тебе, дураке таком, нашла? Вот бы понять. Ладно, пойду хоть помоюсь с дороги. А ты думай, думай… Да не о себе. О ней думай.

Фебр улыбнулся в ответ. И на этот раз в его улыбке не было прежней грусти.

– Как сильно ты изменилась, – сызнова сказал он.

Лесана вздохнула.

– А вот наставник и… сопутчик прежний в один голос твердили, что я живу и не умнею.

Ратоборец покачал головой.

– Это они любя.

Девушка усмехнулась.

– Ну да. Особенно второй. Кольцо не потеряй.

Сказала и ушла.

И на душе было легко-легко.

* * *

По чести говоря, Люту крупно повезло. Собственно, отсутствие дара у него щедро окупалось редкостной удачливостью. Во всяком случае, дураки именно так и считали. Лют дураком не был и цену своей удаче знал. Там, где осенённый мог отбиться одним лишь даром, ему приходилось смекать и исхитряться.

Стая Серого, особенно ближняя, приняла недавнего полонянина сперва настороженно, а потом брезгливо. Но обвинить Люта им было не в чем, потому оборотни лишь глумливо ухмылялись. Как же! С его-то гордыней да попасться девке, а потом повсюду таскаться за ней на поводке, ещё и травлю псами терпеть…

Один из переярков нарочито брезгливо фыркнул, когда Лют проходил мимо.

Оборотень замер. Медленно повернулся на звук. Из полумрака на него насмешливо смотрели жёлтые звериные глаза. Лют шагнул вперёд, наклонился и, узнав молодшего из осенённых ближней стаи, спросил:

– В носу свербит, чадо?

Тот в ответ зевнул во всю пасть, показав чёрное нёбо и розовый язык.

– Перекидывайся, – приказал Лют.

В стае его положение было выше, чем у этого переярка. Лют хоть и не осенённый, но вожак. С вожаком, ежели не имеешь видов на его место, приходилось считаться. Этому юнцу становиться вожаком стаи Люта было пока не по зубам, да и без надобности. Таким припадочным милее по лесу носиться, людей жрать да волчиц драть. Но ежели Мара не вернётся, обязательно сыщется тот, кто захочет помериться с Лютом силой. А значит, нельзя выказывать слабость. Слабый гибнет первым. Надо тянуть время и ждать возвращения сестры.

Переярок встряхнулся, перекидываясь, и поднялся с каменного пола пещеры. Парнем он оказался долговязым, на полголовы выше Люта, нескладным, узким в кости, мосластым.

– Иди спроси вожака, подтверждает ли он моё право тебя убить? – ровным голосом сказал Лют. – Ты осенённый, но выказываешь неуважение. За это полагается схватка.

Парень испуганно стрельнул глазами в сторону дружков. Те растерянно переглядывались, понимая, что товарищу, как ни крути, нагорит.

Дурной нрав Люта знали все. Он был не самым сильным в стае, а не так давно ещё и охромел, но сумасбродства в нём хватало на двоих. Драться он умел и любил.

Его противник понимал, что ежели идти испрашивать разрешения на сшибку, то вожак обязательно полюбопытствует, с чего всё началось. А когда узнает, Лют будет в своём праве. Значит, зачинщику не разрешат использовать дар. А без дара он супротивника одолеет вряд ли: тот хоть и колченогий, но крепче, хитрее и старше.

И вот ведь досада: Серый глаза на оскорбление не закроет. Допусти он в стае неправду, остальные начнут роптать…

Вперёд выступил парень чуть постарше и примирительно вскинул руки.

– Он не хотел тебя обидеть. Просто…

Волколаки сызнова переглянулись, подыскивая сколь-нибудь толковую причину.

– А по-моему, хотел, – сказал Лют. – И очень старался.

Он уловил какое-то движение за спиной и даже подобрался для схватки, но учуял троих из своей стаи: Тала, Живу и Надея. Те стали позади, молчаливо поддерживая вожака.

– Нет! – Мосластый тут же оживился, сообразив наконец, что, ежели и одолеет противника, потом всё одно перехватит от Серого. – Прости. Задурил.

Лют внимательно поглядел на него и сказал:

– Считай, в долгу.

– В долгу, – кивнул тот.

На том и разошлись. Драться Люту не хотелось. Плечо ему хоть и поправили, но всё одно рубец дёргало, словно нарыв. Не скоро ещё заживёт. Ежели бы этот щуплый недоумок вспомнил про рану, то понял бы, что одержать верх в схватке ему по силам. Но он не вспомнил.

Тал покачал головой, спросил:

– Зачем тебе такой должник? От него проку, как от лишая на заднице.

– Пригодится, – ответил Лют, пожав плечами, и добавил: – Он осенённый.

Все вместе они двинулись вглубь пещеры. Лют знал: за ним теперь глядят. Наблюдают, слушают. И хотя его рассказ подтверждали видоки, вожак ещё не скоро ослабит призор. Опять же Мара…

Нужно подумать.

Серый скоро уведёт ближнюю стаю охотиться. Перед походом на гать осенённым нужно набраться сил и лютости. Требуется лишь выждать.

Как же рану дёргает!

Лют перекинулся, ибо в зверином обличье страдание переносить было легче, и улёгся на мелкое крошево камней, прижался горящей от боли спиной к холодному валуну, закрыл глаза. В стае хорошо. Всё просто и понятно. Но чего-то будто не хватает. Наверное, как раз человеческих сложностей. У людей интересно. И постоянно что-то новое. Такое, от чего раз за разом диву даёшься.

Почему-то вспомнился Смир и его отдарок за найденный перстень – круглая железка. Лют тогда не понял, чего это, но ежели дают – бери. Зачем отказываться, когда от сердца? Потом узнал, что такие железки назывались деньгами. Он не понимал ценности кругляша. Не умел отличать серебро от меди. Да и зачем бы? Он отдал его, не жалея, за бусы. Наверняка это было много. У торговца от радости сердце аж в пляс пошло. А ещё он вспотел. Впрочем, Лют не чувствовал себя обманутым. На что бы ещё ему тратиться?

Волколак мысленно усмехнулся. Деньги… Удобно. По-хорошему нет нужды нападать на обозы да тащить на своём горбу по лесным тропам добычу. Проще вытрясти из обозных купцов эти маленькие железки. И нести их легче, и выручить за них можно больше. Сам Лют считал несусветной глупостью менять толковые вещи на железные кругляши, но ежели так принято…

Непонятного у людей было много. Взять хоть торжище. Съезжаются со всех концов, из разных городов и весей, меняют одно на другое. И у каждой семьи своё добро опричь других. А так, чтоб общее на деревню, не встретишь… Разве что тын. Лесана говорила: даже деньги не у всякого водятся. Однако же те, у кого они есть, расстаются со своими железками легко и без расстройства. Люту вон вообще за найденный перстень подарили. А Лесане, к слову, перепало кольцо. И за что? За спасение обычной девчонки. А по-хорошему, в чём заслуга? Всего-то не дала сожрать.

Лют зевнул.

Хм… А ведь можно напасть на обоз, стянуть с телеги кого из странников, а потом его вроде как «спасти» и воротить назад, к вящей радости спутников. А награду за «спасение» поделить между всеми участниками. Нет. Не пойдёт. Надо крепко собой владеть, чтоб не загрызть. Этак не удержишься, и всё насмарку. А то и стрелу от охотника схлопочешь. Хотя даже не то важно. Важно другое: затея глупая, потому как одноразовая. Люди ведь не дураки. Ну раз обманешь, два, может, даже три, но на четвёртый точно получишь мечом поперёк хребта. Значит, не следует и браться.

Стоило подумать о мече, как сызнова заныла оставленная ножом рана. Лют теснее вжался в холодный камень.

Надо так, чтоб без лишней опасности. Вот ежели поразмыслить, чем волк хуже обережника? Иной раз даже и получше. Его странствие с людьми тому подтверждение. А ведь обозы охотники водят за деньги, Лесана говорила. Но что, ежели обоз поведёт не обережник, а волколак? Хотя нет. Напади упыри, от волка будет мало проку. Но ежели на пару? У охотника, конечно, дар, но у зверя нюх и слух острее. Да и среди оборотней хватает осенённых, которые не боятся солнечного света.

Цитадель, как успел понять Лют, хоть и стоит крепко, но рук у неё не с избытком. И вполне можно повернуть к обоюдной пользе кое-какие дела. А можно и не поворачивать… Но у людей есть молоко. Молоко – это хорошо. Им можно выкармливать детёнышей даже в самый голодный и трудный год. Лют пил молоко, когда ездил вместе с обережниками по городам и весям. Дрянь редкая. Но новорождённым ведь не втолкуешь, что надобно есть мясо.

Мысли ворочались всё медленнее, всё труднее. Да ещё сызнова вспомнилась Лесана. Как она пахла… У него внутри всё замирало от этого запаха! И никак не вязались вместе колючий нелюдимый нрав, женский сладкий запах и сухое, будто из одних жил свитое тело. Ну и бестолковая она ещё Хранители прости! Вот иной раз вовсе дура дурой. Хоть прямо в глаза что скажи – не поймёт. А уж коли намёками… Вовек не дождёшься. Но так пахнет… Что вот с ней делать?

Лют прикрыл глаза. Спать. Спа-а-ать…