Клесх заглянул в лекарскую. Ихтора там не оказалось. Возле Фебра сидел на лавке Руста, снимал повязки, собираясь промыть раны травяным настоем.

– Гниёт, – сказал целитель, увидев вошедшего. – Чего только ни делали! А ты о нём справиться пришёл или?..

– И о нём тоже. – Глава задумчиво смотрел на чёрного от побоев ратоборца: нос перебит, губы – кровяная корка, глаза заплыли. – Ногу его покажи.

Руста отбросил с нагого тела покрывало.

– Смотри, коли любопытно.

Разверстая плоть, розовые края раны и осколки белой кости в месиве тёмного рыхлого мяса – такой была правая голень Фебра, когда его подобрали в лесу. Нынче кость, как могли, вправили, плоть стянули и зашили. Но рана, как говорили целители, «зацвела» – вспухла от гноя. И сколько ни чистили её, не заживала. А по венам потянулись вверх тёмные токи.

– Отнимать по бедро будете или по колено? – спросил Клесх.

Руста пожал плечами.

– Как Ихтор скажет, так и отнимем. Он говорит: по колено. Я бы до бедра отпахал. Толку от культи никакого.

Клесх смерил целителя мрачным взглядом.

– У тебя на руке пять пальцев. Что лучше: один отнять или всю ладонь по запястье?

Лекарь дёрнул плечом.

– Пальцы мои целые. А его нога – нет. Ну, отнимет Ихтор гнильё по колено, а плоть дальше цвести пойдёт. И что? Сызнова мучить? Уж лучше одним разом.

– От парня и так мало что осталось, – ответил Клесх. – А тебе волю дай, ты по подбородок всё отнимешь, чтоб его не мучить.

Лекарь развёл руками.

– Ты спросил, я ответил. Чего ещё? Ихтор хочет за культю со здравым смыслом пободаться. Ну, коли так, я перечить не стану. Ихтор надо мной старший. Не я над ним.

– За это Фебр Хранителей до смертного часа будет благодарить, – хмыкнул глава.

Руста зыркнул на него исподлобья и ответил, с трудом сдерживая гнев:

– Так ещё поглядеть надо: поднимется ли он, чтоб их благодарить.

– Поднимется, – спокойно, почти равнодушно сказал Клесх. – Иначе на кой ты здесь? За Ихторовой спиной сиживать?

Рыжий крефф хотел, видать, по привычке огрызнуться, но вовремя вспомнил, кто перед ним, и прикусил язык.

– Да, и вот ещё что, – сказал уже от двери глава. – Отвар твой своё дело делает: запахи путает. Вари. – Руста кивнул, а Клесх потёр шею под воротом рубахи, поморщился и с сожалением добавил: – Но липкий, скотина… будто мёдом намазали.

– Покумекаю ещё, – буркнул в ответ лекарь. – Но ежели не придумаю ничего, поте́рпите. Вам главное, чтоб зверь не учуял. Он и не чует. А о другом уговору не было.

– Теперь есть, – сказал глава и закончил: – К зеленнику́ сделай всё по уму, а не как обычно.

Дверь в лекарскую закрылась.

Руста тихо выругался сквозь зубы. Он не любил нового главу. Не любил, не понимал, не принимал. Подчинялся из одной лишь вбитой в каждого обережника выучки.

Знал он, что пожиты́м креффам Клесх и его решения тоже не по сердцу: договаривается с ходящими, позволяет им жить в Цитадели… Однако ни Рэм, ни Койра, ни Ильд никогда не обсуждали смотрителя крепости. Всё примерялись хрычи, всё оценивали, всё взвешивали. И помалкивали.

Прямодушный, бесхитростный Дарен, в отличие от стариков, не таился. Так и говорил Клесху: мол, больно мягок ты к ночным тварям, больно возлюбил их. Но резкий нрав креффа ратоборцев, как и отходчивость, знали все, а потому недовольство Дарена не почиталось за мятеж. Он говорил, что думал, но делал, что велено. А вот скрытному Русте, напротив, переступить через своё молчаливое неудовольствие и покориться воле нового главы было тяжелее.

Вот и теперь целитель скрипнул зубами, призвав всю волю, чтобы подавить глухое раздражение, которое поднялось в груди после короткого разговора с Клесхом.

* * *

Нынешнее утро в Цитадели выдалось суматошное.

Ни послушники лекарей, ни их наставники на трапезу не явились. У Клёны от этого нехорошо засосало под ложечкой.

Тётка Матрела качала головой, собирая в корзину кое-какую снедь. А потом подозвала Клёну и велела:

– Отнеси в башню целителей. Да скажи: пусть ребят хоть после урока пришлют. Покормлю. Со вчера ведь не евши.

Девушка кивнула, подхватила корзинку и была такова. Сердце её билось часто-часто, и от горького предчувствия холодело в груди.

Башня целителей оказалась полна народу, как муравейник муравьями. Допрежь не доводилось Клёне видеть здесь разом столько послушников. Не протолкнуться! В лекарской было тесно от старших выучей. Все серьёзные, сосредоточенные, каждый при деле: кто рвал на повязки чистые холстины, кто калил на огне ножи, кто в кипящем котле вываривал железные иглы…

На гостью с её корзиной даже не взглянули. Клёна растерянно осмотрелась. И ткнуться-то ей со своей ношей некуда. Да и не до еды тут всем! Зря Матрела собирала и хлеб, и сыр, и мясо. Никто здесь не голоден. А ежели и голоден, то в работе этого не чувствует.

За спинами выучеников девушка разглядела отца. Кое-как протолкнувшись вперёд, Клёна тронула Клесха за локоть.

– Меня Матрела прислала, – робко сказала девушка, покосившись на лавку, где должен был лежать Фебр.

Лавка оказалась пуста.

От ужаса и страшной догадки свело судорогой горло.

– Не до трапезничанья нам, – ответил глава. – Нынче другие хлопоты. Ихтор Фебру ногу отнимать будет.

Жив!

Клёне показалось, словно что-то тяжёлое упало с её плеч, перестало придавливать к земле. Даже дышать стало легче.

Отчим смотрел внимательно. От него не укрылись ни испуг, ни тревога в её взгляде.

– Пойти хочешь? – уточнил он.

Клёна вскинула на него широко распахнувшиеся глаза. Как догадался?

Клесх терпеливо ждал ответа. И девушка поняла: в этот самый миг он признаёт её желание быть той, кем она хочет. Не нуждающимся в опеке ребёнком, но взрослой женщиной, способной принимать решения и готовой разделить его труд. Нынче глава давал ей это право и не собирался более его лишать. А от неё в ответ на доверие требовалось помнить, что за глупые порывы будет совсем иной спрос. Потому на вопрос Клёна ответила не сразу. Конечно, душа рвалась! Хотелось быть там, где Фебр, хотелось знать, что с ним делают, хотелось не томиться в безвестности, но…

– Нет. Боюсь помешать, – ответила девушка.

Она ведь и вправду могла с непривычки поплыть рассудком и рухнуть без памяти. До неё ли будет целителям? Потому, как ни надрывалось сердце, Клёна сделала над собой усилие и прислушалась к здравому смыслу.

Отчим повернулся к одному из старших ребят.

– Спускайтесь. Ихтору скажи: я следом приду.

Юноша кивнул, подхватил рукой в толстой войлочной рукавице котелок с кипятком и вышел. Остальные потянулись следом. В лекарской стало пусто и тихо.

Клесх повернулся к дочери.

– Он может умереть. Будь к этому готова.

Клёна опустила голову и глухо ответила:

– Буду.

Отчим не сказал больше ни слова.

Когда дверь лекарской хлопнула, девушка огляделась. Просторная зала показалась ей домом, внезапно лишившимся хозяев, брошенным и осиротевшим: на скамье – сенник со смятой волглой простынёй, на столах – горшки из-под настоев и отваров, в бадье – бурые комья грязных повязок…

Клёна засучила рукава, взяла стоящую в углу корзину и принялась складывать в неё всё, что нуждалось в стирке.

Ожидание тянется быстрее, ежели не сидеть без дела.