В каменной зале, куда её привёл глава Цитадели, было холодно. Ярко горели светцы. На длинном столе, застеленном чистой рогожей, лежало истощённое, чёрное от побоев и ран, нагое тело.

Послушники стояли вдоль стен и заворожённо смотрели на холодно мерцающие пилы, ножи и сцепы, разложенные поверх небелёной холстины.

Наставники целителей в кожаных фартуках с закатанными рукавами рубах были похожи не то на мясников, не то на кузнецов.

Фебра напоили какой-то настойкой, чтобы унять озноб и лихорадку. И теперь он лежал безучастный ко всему и медленно водил по сторонам мутными глазами, словно пытался отыскать хоть одно знакомое лицо.

Мара с любопытством посмотрела на троих стариков, устроившихся неподалёку и жадно наблюдавших за ней и главой.

– Ишь, сколько вас тут! – весело сказала ходящая. – Я до стольких и считать не умею.

Клесх ничего не ответил, только взял её за локоть и подвёл к столу, на котором лежал израненный ратоборец.

– Делай, что обещала.

Мара посмотрела на одноглазого целителя. Ей казалось сомнительным, что калека может быть хоть как-то полезен в подобном деле. Рыжий лекарь вызывал у неё куда больше доверия: очи целы, да и сам помоложе. Однако, по всему судя, главным среди этих двоих был всё же одноглазый, поэтому волчица обратилась к нему:

– Когда я дар отпущу, он одеревенеет. Будто умрёт. Даже сердце станет через раз трепыхаться. Вот тогда и отсекай. Ну и что ты там ещё будешь делать, делай. Как скажешь, я руку отниму, и он очнётся. Но учти, ему станет больно. Очень больно.

– Не станет, – сказал Руста.

– Сколько дар держать сможешь? – спросил Ихтор.

Девушка задумалась на миг, а потом ответила:

– Оборота три. Мы шли долго. Истощилась я. Другой раз смогла бы хоть до вечера. Нынче нет.

Лекарь кивнул.

Мара склонилась над Фебром и заглянула в мутные от боли и сонных трав глаза.

– Эх ты, уродище патлатое… – прошептала она и мягко провела рукой по лицу охотника.

В светлых глазах промелькнуло узнавание.

– Как тебя зовут, помнишь? – тихо-тихо спросила Мара.

Сухие потрескавшиеся губы шевельнулись.

– Фебр.

Волчица положила руку на его потный лоб, провела от бровей к волосам, стирая испарину.

– Держись уж, не помирай. Рано! – С этими словами ходящая положила вторую руку на бедро охотника. Тонкие пальцы бледно сияли. – Режь, – сказала Мара, поворачиваясь к Ихтору. – Он ничего не почувствует. И крови не будет. Режь смело.

Она сбилась со счёту, сколько раз меняли лучины, поддерживая яркий свет. Много. Очень много. Её ладони отяжелели, сделались будто каменные. Ходящая казалась себе руслом реки, по которому ледяной поток дара перетекал в тело человека.

Девушка отрешённо наблюдала за работой целителей. Изуродованное лицо Ихтора было сосредоточенным, ожесточённым, а движения – скупыми и точными. На лбу и висках высыпала испарина. Кто-то из молодших это заметил, подбежал, вытер холстиной и тут же отступил обратно к стене. Двое ребят постарше следили, чтобы света было в достатке. Ещё один забирал со стола ненужные более ножи и пилы, вдевал в прокалённые иглы тонкие жилки, подавал их по первому приказу целителей…

Мара была уверена, что за стенами крепости уже глубокая ночь. Впрочем, думалось об этом как-то отрешённо. Мир застыл. Разум и тело оцепенели. Сила текла от сердца к ладоням.

– Вест, – позвал Ихтор напряжённо наблюдавшего за работой наставника старшего послушника. – Твой черёд.

Невысокий юноша тут же шагнул вперёд и положил ладони на культю ратоборца. С рук полилось ослепительное сияние, от которого у Мары на глаза мгновенно навернулись слёзы. Она зажмурилась. Но слёзы лились и лились ручьями.

Выучи сменяли друг друга один за одним. Казалось, это никогда не закончится. От запахов камня, гниющей плоти, человечьего пота, дыма и сырости кружилась голова. Хотелось спать.

– Всё, – сказал кто-то. – Убирай руки.

Мара узнала голос главы и с облегчением отняла ледяные ладони от лежащего на столе человека. Тот дышал едва слышно, как в глубоком сне. Разомкнув глаза, волчица увидела обессиливших послушников и Ихтора с Рустой. Бледные от усталости лекари осматривали дело своих рук. Рядом стояли старики. Один из них, с жидкой бородёнкой и блестящей лысиной, близоруко прищурился и, ткнув пальцем, сказал:

– Тут вот скривил.

– Скривил, – покаянно признал Ихтор. – Но иначе не получалось.

– Ничего, заживёт, – проскрипел другой старик, седой и сухонький. – Работа ладная. Никто бы лучше не смог. Разве что Майрико. Да и то вряд ли. Теперь главное – не упустить парня. Нынче ночью я с ним посижу. Седмицу будем настоями опаивать, чтоб в жилу пошёл. А там поглядим.

Остальные покивали.

Мара на негнущихся ногах обошла стол и посмотрела на то, что обсуждали охотники.

Ногу Фебру укоротили до колена. Культю обтянули срезанной с бедра кожей, зашили. Раны, которым полагалось отекать, гнить и исходить сукровицей, затянулись тонкой блестящей кожицей, будто больную плоть отсекли не ныне, а несколько седмиц назад. Как же дар гореть должен, чтобы сотворить такое?

Не пожалела Цитадель сил своих целителей. Что могли, всё отдали бесполезному теперь для стаи вою… Зачем старались?

Однако Мара с любопытством оглядывала работу людей, обходила стол с лежащим на нём человеком то так, то эдак. Она даже не заметила, как тихо стало в зале, как удивлённо и настороженно смотрели на неё охотники.

– Как ты это сделал? – спросила волколачка Ихтора и кончиком указательного пальца осторожно коснулась розового рубца. – Я не верила, что получится. – В её голосе звучало неподдельное восхищение. А потом она подняла глаза на целителя: – Научить можешь?

Ихтор поглядел на неё со смешанным выражением недоумения и растерянности.

Ходящая усмехнулась.

– Да ладно уж, не отвечай. Поняла я. – Она повернулась к главе и сказала устало: – Ну, веди девицу в темницу, а то ноги подкашиваются.

Клесх усмехнулся.

– Идём.