Нынче Клёна отвоевала себе право приходить в лекарскую. Как бы ни сновали выучи, как бы ни были заняты креффы, но даже им требовались сон и отдых. Девушка набирала на поварне корзину еды и относила в башню целителей. А там собирала дурно пахнувшие, отвратительные на вид, грязные простыни и повязки. Не брезговала, не морщилась. Стирала, полоскала, кипятила, сушила. Всё молча, с выражением сурового сосредоточения на лице. Вон оно как вышло: решила не плакать, а теперь, видать, и улыбаться разучилась.

С подругами Клёна не виделась. После за́утрока спешила на занятия к Ольсту, где прилежно училась грамоте, чертя палочкой на вощёной доске и складывая резы в слова. После урока помогала на поварне, затем несла лекарям обеденную трапезу, забирала горшки из-под утренней снеди и новую стирку.

Фебра она видела лишь мельком, и то всего несколько раз. Туда, где лежал израненный вой, девушку не пускали, да она и не смела проситься. Хорошо хоть так дозволяли приходить.

Ихтор осунулся за эти дни. Словно высох. Клёна догадывалась: целительство даётся ему тяжко. Израненный сторожевик был настолько плох, что саму жизнь в нём удерживали силой. А в жилу он никак не шёл. Так и повис между бытием и небытием.

Через несколько дней после того, как Клёна сожгла материну шаль, в мыльню, где девушка стирала кровавые повязки, заглянула ходящая, которую привезли в Цитадель вместе с Фебром. Волчица зашла в душную, туманную от пара залу со словами:

– Вот ты где! А я ищу!

– Ищешь? – Клёна вытерла со лба испарину. – Зачем?

– Узнать хотела, как тот охотник.

– Плохо, – ответила девушка, отложив в сторону отжатую холстину. – И не там, и не здесь.

Ходящая кивнула задумчиво, а потом спросила:

– Проводишь меня к тому, кто его лечит?

– Это ты у главы спрашивай. Я тут не распоряжаюсь, – сказала Клёна, после чего подняла с осклизлой лавки кадку с мокрыми тряпками и вышла в раздевальню.

Спиной девушка ощущала задумчивый взгляд волчицы.

Сызнова они встретились к вечеру. Клёна принесла целителям трапезу, и первой, кого увидела, войдя в башню, была ходящая. Она стояла рядом с Клесхом и что-то говорила внимательно слушавшему её Ихтору.

Мужчины оглянулись, услышав, что входная дверь хлопнула. Клёна вопросительно поглядела на отчима: можно пройти или нет? Он кивнул. Тогда девушка пристроила корзинку на краю стола и взялась накрывать, краем уха прислушиваясь к словам волчицы.

– Отними ему ногу. Она гниёт. Оставишь – не выживет.

Ихтор качал головой.

– Отнимем – всё одно умрёт. Не перетерпит. Пойми ты это. А травами дурманить нельзя. Сердце едва бьётся.

– Да он у меня на сломанных ногах две седмицы по лесу брёл! – в сердцах воскликнула ходящая. – И добрёл! Надо хотя бы попробовать.

Целитель перевёл взгляд на главу.

– Парень умирает. Ежели ногу оставить, не жилец уж точно. Ежели отнять, может, выдюжит, – спокойно сказал Клесх и закончил: – Попытаемся. Мара, когда?

Ходящая задумалась.

– На рассвете лучше всего. Выспаться надо. Ввечеру за такое только дураки берутся. Да и целитель ваш аж шатается. – Она кивнула на Ихтора. – Того гляди, помрёт раньше, чем тот, кого лечит.

Клёна выставила на стол снедь, молча забрала бадью с окровавленными повязками и вышла, будто всё происходящее её никак не касалось. И только на крыльце привалилась спиной к щербатой каменной стене башни, силясь объять страшную мысль: завтра утром. Всё решится завтра утром.

Зря она сожгла материну шаль так рано.

* * *

Поздно вечером в дверь Клёниного покойчика поскреблись. Девушка отложила дощечку с писа́лом и сказала:

– Заходи.

Она думала, это кто-то из подружек: Нелюба с опухшим от слёз лицом или ощущавшая вину за отсутствие скорбей Цвета. Но на пороге стояла ходящая.

– Тебя ведь Клёной зовут? – спросила волчица, входя в каморку. – Я заметила, как ты прислушивалась к разговору. Слышала, как колотилось твоё сердце. Ты любишь этого охотника.

Мара не спрашивала, а утверждала, потому Клёна не стала кивать.

Диковинная гостья закрыла дверь и сказала негромко:

– Он ослеп на левый глаз и оглох на одно ухо. Он вряд ли когда-то сможет сызнова взять в правую руку оружие. А поутру ему ещё и ногу отнимут. Ежели он выживет, это будет хуже смерти.

– Жизнь не может быть хуже смерти, – ответила Клёна. – Он ратоборец. И знает цену жизни.

Мара усмехнулась.

– Иная жизнь хуже смерти.

Девушка нахмурилась.

– Зачем ты мне это говоришь?

Ходящая опустилась рядом с ней на скамью и спросила вкрадчиво:

– Хочешь, чтоб он остался цел и невредим? Молод, хорош собой, здоров? Чтоб его раны исцелились?

Эти вопросы не требовали ответа, поэтому Клёна сызнова промолчала. Она ждала продолжения.

– Здешние осенённые почему-то думают, что наилучшее для Фебра – остаться человеком. Пусть полуслепым и полуглухим калекой, но человеком. Ежели твой жених начнёт обращаться, его упокоят. Но посмотри на меня. Разве я чудовище? Я хожу, говорю. Я такая же, как ты.

Взгляд Клёны застыл, как вода в полынье, стал холодным, тёмным.

– Зачем ты пришла? – спросила она.

– Затем, что твой разум не затуманен ненавистью. В нём живёт любовь. Ты способна принять верное решение, – ответила ходящая.

– Он станет волком?

– Да. Ну и что? – с вызовом спросила Мара. – Он осенённый. Он будет помнить всё: и тебя, и Цитадель, и свою жизнь. Его раны исцелятся. Он будет здоров, как прежде, даже станет ещё сильнее. Он не будет бояться дневного света. Вы сможете быть вместе, понимаешь? Отчего все здесь хотят оставить его коротать остаток века немощным калекой? По-твоему, после всего пережитого он заслуживает такой доли?

Клёна рывком поднялась со скамьи.

– Уходи.

Мара покачала головой.

– Подумай, девочка. Хорошо подумай.

– Уходи.

Волчица тоже встала и пристально посмотрела на собеседницу.

– Почему ты отказываешься?

Девушка глядела на неё угрюмо и враждебно:

– Он человек. Человеком родился, человеком жил и человеком же умрёт. Он не станет пить людскую кровь.

– Далась вам эта кровь! – выругалась ходящая. – Что на ней свет клином сошёлся? Её и надо-то – три глотка в луну! Так нет же, развели причитания! Я тебе говорю: живой он будет, здоровый. Нешто во всём свете нет никого, кто дал бы ему три глотка в луну?

Она вперила в девушку пронзительный взгляд.

– Уходи! – упрямо повторила Клёна.

Мара досадливо топнула ногой и направилась прочь, однако у самой двери, не оборачиваясь, сказала:

– Думай, дурёха. Хорошенько думай. В полночь приду. Может, всё-таки возьмут в тебе верх не злоба и ненависть, кои вами владеют, но разум. И любовь.

Хлопнула дверь. Клёна медленно опустилась обратно на лавку.

Что делать?

К отцу бежать жаловаться? К Ихтору?

Соглашаться?

Всем сердцем девушка хотела, чтобы Фебр был здоров. Ежели бы волчица предложила ей самой оборотнем стать, чтобы он исцелился, ни мгновения бы не раздумывала. Ежели бы ей надо было ногу отнять, чтобы у него новая выросла, тоже согласилась бы без страха. Отдала бы и очи свои, и острый слух, и крепость тела… Но ничего этого сделать было нельзя. А требовалось от неё принять решение за того, за кого она не имела права решать. За обережника. За ратоборца, которому мановением Клёниной руки грозило стать ходящим, с коими сам он бился.

Девушка заметалась по покойчику.

В голове медленно распускались пунцовые цветы боли. Кровь грохотала в висках, усугубляя мучение.

Что делать? Как быть?

И до полуночи ещё так долго!

* * *

Клёна в одной исподней рубахе сжалась на лавке, обхватив руками колени. В очаге потрескивал огонь. За окном повисла темнота. Было тихо. Так тихо, словно никого в целом свете не осталось. Словно за толстыми каменными стенами царила лишь непроглядная ночь.

Мысли будто оцепенели. Следовало принять решение. Но можно ли решать за другого человека? Есть ли у неё такое право? И сумеет ли она потом жить, зная, что распорядилась по своему хотению чужой судьбой?

Девушка запустила руки в волосы и уткнулась лбом в колени. Хранители ведают, сколько она сидела так, слушая потрескивание дров в очаге. Но когда в дверь постучали, Клёна мгновенно вскинулась.

Мара стояла на пороге и смотрела вопросительно. По её лицу Клёна видела: ходящая знает, какое решение принято. Знает. И пришла лишь за тем, чтоб услышать его, а взамен попросить о какой-то ответной услуге.

– Ну что? – тихо спросила волчица. – Отважилась?

Хозяйка покойчика кивнула.

– Да.

– Умница. Одевайся, идём.

Клёна зябко обхватила себя за плечи и, переступив босыми ногами на студёном полу, спросила:

– Куда?

Ходящая удивилась.

– В лекарскую, куда ж ещё? Да не топчись ты на месте, времени мало!

Волчица к чему-то прислушивалась и выглядела до крайности обеспокоенной.

– Зачем в лекарскую? – спросила Клёна.

У Мары лопнуло терпение, она зашипела:

– Что ты словно варёная! Собирайся!

– Я никуда не пойду, – ответила девушка и даже сделала несколько шагов назад.

Вытянутые, приподнятые к вискам глаза волчицы наполнились изумлением.

– Ты не хочешь, чтоб он поправился? – насмешливо спросила она.

Клёна не стала врать.

– Хочу! Больше всего на свете хочу! Но ежели ты попытаешься его обратить, я всё расскажу обережникам.

Мара фыркнула и смерила её снисходительным, притворно-ласковым взглядом. Так иная мать смотрит на любимое, расшалившееся при гостях чадо: вроде душа просит розгами паршивца выдрать, а при людях не сорвёшься. Волчица явно ждала, что Клёна вот-вот перестанет ломаться, отринет доводы разума и послушается голоса сердца, а не дождавшись, терпеливо, но с проскальзывающим в голосе гневом спросила:

– Ты хоть понимаешь, дурёха, на что обрекаешь мужика? Ещё по осени он на двух ногах ходил, двумя глазами глядел, двумя ушами слышал, двумя руками меч держал. А весну встретит немощным калекой…

– Уходи. – Клёна указала докучливой гостье на дверь. – Он родился человеком. Человеком и умрёт. Это не ты и не я так решили, а жизнь распорядилась. Ты – волчица. Он – человек. И ходящим не станет. Умрёт ли, выживет ли, но будет так, как Хранители ему урядили. Не ты и не я. Хранители. Поняла?

Ходящая на удивление смягчилась. Звериный огонёк в глазах погас, и даже черты лица сделались милее.

– Ну хватит, – сказала она. – Раскричалась. Не умрёт. А коли умрёт, так уж всяко не завтра. Как ты решила, так пускай и случится. Тебе с этим жить.

И, не проронив больше ни слова, Мара вышла. Хлопнула дверь. Клёна осталась одна. Трясясь, словно в лихорадке, она упала на лавку, накрылась с головой одеялом и ещё долго-долго лежала без сна, думая о том, что ей и вправду придётся жить со своим решением. Она пыталась осмыслить, какие чувства будит в ней это осознание, и наконец поняла: горечь, страх, беспомощность… Но не сожаление.

* * *

Мара вышла в пустой коридор и постояла в полумраке, раздражённо притопывая. А ведь казалось: получится! Девчонка в той самой поре, когда за любовь ничего не жалко: ни чести, ни совести, ни здоровья, ни сил. Потому что первая она, любовь эта, а оттого кажется единственной на всю оставшуюся жизнь. Вот только цена первой любви – полушка, потому что хоть горит она чисто да ярко, но сгорает быстро и всегда дотла. Впрочем, с Клёной вышло иначе.

Мара уже достигла всхода, когда от тёмной стены отделилась стремительная тень. Волчицу ухватили за косу, стиснув волосы на затылке железным хватом.

– Ну рассказывай, краса ненаглядная, куда девку зазывала?

– Ай!

Оборотница дёрнулась, но высвободиться не смогла: охотник вцепился, словно клещами, а потом рывком развернул её к себе. Мара зашипела, вцепилась обидчику в запястье. Голос главы Цитадели она узнала, только не могла понять, как человек настиг её незамеченным. Она его не учуяла! Казалось, будто кто-то идёт следом, однако, сколько ни озиралась, никого не углядела.

– Надо тебя, как братца, в каземате закрыть, – сказал Клесх.

– Надо – закрой!

Он потащил её за собой, нимало не беспокоясь о том, что причиняет боль. Мара, выгибаясь, бежала следом, цеплялась за его руки и рычала.

В тёмный покой её зашвырнули, как щенка: пролетела от двери едва не до окна. Лишь звериная ловкость позволила устоять на ногах. Вспыхнуло выжигающее глаза голубое сияние. Мара зашипела, закрывая ладонями лицо. Светлая коса растрепалась и почти распалась. Спутанные волосы торчали теперь во все стороны.

– Рассказывай, – приказал глава.

Ходящая стояла, вжавшись лопатками в стену, и смотрела затравленно. Она обдумывала, что сказать, как себя повести… А потом улыбнулась, пригладила волосы и спросила миролюбиво:

– Как ты так подкрался, что я не услышала и не учуяла?

Охотник молчал. Только взгляд его потяжелел.

– Я предложила… помощь.

Волчица вздохнула и всмотрелась в лицо человека, надеясь, что он заговорит, и у неё появится возможность уловить в его голосе злость, недоумение, гнев – то, что позволит правильно повести беседу.

Но он молчал. Ничего. Стена.

– Фебр умрёт, – наконец сказала Мара. – Или останется калекой. И то и другое плохо. Он молодой, сильный. Зачем рубить на корню? Я предложила его обратить. Тогда те раны, которые мы нанесли, заживут.

Ходящая смиренно ждала гнева собеседника. И даже была к нему готова, но вопрос охотника заставил её растеряться.

– Что сказала на это Клёна?

Волчица хлопнула глазищами.

– Отказалась.

Вопреки здравому смыслу на лице Клесха промелькнуло удовлетворение. Мара с опозданием поняла, что зря таилась и кралась. Он ожидал от пленницы козней. Наверняка приказал за ней смотреть. Приставил кого-то. Мало ли людей в Цитадели? И у всех глаза! А её сбивают слишком похожие и резкие запахи: железа, камня, мужского пота, пыли, сырости, иссохшего дерева и дыма…

Волколачка затравленно посмотрела на человека.

– Я не хотела ему зла.

Глава ничего не ответил. В его взгляде не было ни самодовольства, ни насмешки. Мёртвая пустошь.

– Ты говорила, нужно выспаться, – сказал он наконец. – Вот ложись и спи. Завтра поглядим, на что ты способна.

С этими словами охотник вышел. Мара услышала, как он коснулся ладонью двери. Сквозь узкие щели покойчик тут же озарило короткой вспышкой ослепляющего голубого света.

Запер.

Ноги пленницы подогнулись, и она с размаху села на голую лавку. Не тронул… Вся жизнь перед глазами промелькнула. Однако же досадно, что ничего не получилось, что Клёна заупрямилась.

Увечья Фебра страшны, а значит, его дальнейшее житьё будет весьма плачевным. Жалко. Ведь и вправду хотела спасти. А вышло вон как.

Лют, пожалуй, за такое до костей обгложет…