В лунном свете матёрый, окружённый неистово лающими щенками, казался невозмутимым и оттого ещё более грозным и страшным. Волкодавы и боялись, и злились. Толкались, жались друг к дружке задами, но тут же наступали и звонко брехали.

Зверь лениво огрызался, щёлкал страшными зубами. Щенки отпрыгивали, но вопреки ужасу опять кидались, рычали, хрипели, припадали на лапы. Волк терпел. Он терпел звонкий лай, от которого закладывало уши. Терпел, когда один из псят, осмелев, попытался сцапать зубами пушистый хвост. Терпел, когда двое других напрыгивали с разных сторон. Терпел, беззлобно порыкивал и косился на девушку в чёрном, стоявшую возле старой берёзы. Девушка была неразличима в полумраке, лишь лицо её в лунном свете казалось белым, словно ледяным. Волк ждал, когда она отзовёт собак, и глядел едва не с мольбой. Щенки ему надоели.

Наконец девушка отошла от дерева. Она уже собиралась кликнуть псят, но в этот миг один из осмелевших волкодавов цапнул-таки матёрого за хвост.

Лют, не ожидавший такой прыти, дёрнулся, обернулся к щенку и не столько от истинной злобы, сколько от досады рявкнул. Лязгнули тяжёлые челюсти. По лесу разнёсся отрывистый гулкий рык.

Щенок застыл, парализованный ужасом. Задние лапы у него расползлись, и из-под них растеклась в лунном свете позорная лужица. Малыш заскулил, да так и остался дрожать, не в силах даже порскнуть в сторону, убежать от опасности.

Остальные с визгом рассыпались по сторонам.

Подбежав к псёнышу, Лесана поняла: красивый крепкий щенок в славного пса уже не вырастет. Страх перекорёжил его: малыш трясся, дрожал, лапы его не держали.

– Зачем ты так? – Обережница обернулась к Люту. – Тебе же их учить, а не портить дали.

Ходящий злобно огрызнулся, отчего щенок испуганно заскулил на руках у своей заступницы.

– Ах ты! – Девушка хлестнула волка раскрытой ладонью по носу.

Зверь оскалился и предостерегающе зарычал.

– Скотина глупая! – выругалась Лесана и пошла назад, к дереву, возле которого стояла.

Коротким свистом она подозвала остальных. Обрадованные псята сбежались к ней, лезли под руки, тыкались носами и лизали пальцы, вымаливая прощения за бесславную схватку. Щенки будто говорили: «Мы не виноваты. Он вон какой огромный. И страшный. А мы маленькие. Но ты же видела: мы были очень храбрые. Ведь правда? Мы старались и совсем-совсем не боялись! Хотя у него зубы. Большие такие. Острые. Но мы же смелые, да?»

– Да-да, – отвечала им девушка. – Молодцы, молодцы.

Тут, в трети версты от строящегося детинца, она учила щенков брать след и догонять волка.

Обережница гладила псят, ласкала, как умела, утешала. Ей было жаль их. Против обычного хищника то будут славные бойцы, но против оборотня… Один его запах подавлял их отвагу и волю, заставлял трепетать от ужаса. А после случившегося вряд ли Будя когда-нибудь возьмёт след ходящего и поведёт по нему ратоборца… Лесану брала досада. Щенки ведь! Зачем Лют так их напугал?

Когда она вернулась к месту стычки, волк лежал с закрытыми глазами в тени кустов бузины.

– Вставай! – приказала девушка. – Чего разлёгся?

Он даже ухом не повёл.

– Эй! – Она потянула за ошейник.

Голова оборотня безвольно дёрнулась, как у дохлого. Он не удостоил осенённую даже взглядом.

– Лют! – позвала Лесана. – Перекидывайся. Ты чего?

И сызнова потянула, на этот раз за холку. Он мотнул башкой, высвобождаясь. Поднялся, отошёл ещё на несколько шагов и сызнова улёгся.

– Лют?

Обережница растерялась. Ей было известно, как помешать волколаку перекинуться обратно в человека. Но как вынудить его принять людское обличье, она не знала. Поэтому сердито пристегнула пленника на шлею и даже хлестнула по заду, вынуждая подняться и идти обратно.

Щенки осмелели. Все, кроме Буди. Тот по-прежнему жался к ноге человека и мелко-мелко дрожал. Порченый. А остальные резво трусили следом, хотя и держались на почтительном отдалении от оборотня.

Воротившись на подворье сторожевиков, девушка загнала собак на псарню, решив завтра же пристроить куда-нибудь негодного теперь к охотничьей работе Будю.

Лют всё это время по-прежнему безучастно лежал возле крыльца.

– Перекидывайся, – велела обережница. – Или оставлю здесь до утра.

Волколак сделал вид, что не слышит. Не подставил шею. Не повернулся. Добро!

Лесана пожала плечами. Навредить он никому не сможет, в человека перекинуться – тоже. Так что пусть лежит, ежели хочет. Сам придёт.

Но он не пришёл. Утром, когда она спохватилась, что его нет, и спустилась вниз, Лют распластался за дровяником, едва не зарывшись носом в землю, чтобы хоть как-то спрятать глаза от яркого солнца. Из-под крепко зажмуренных век катились слёзы.

– Вот же ты! – с досадой проговорила девушка, завязывая ему глаза. – Перекидывайся.

Она потянулась к пряжке ошейника, но оборотень глухо рыкнул. Обережница отступила. Ишь какой обидчивый! Сызнова пришлось ей уйти ни с чем.

Вечером Лесана окончательно поняла, что не дождётся от пленника смирения, и скрепя сердце пошла на уговоры. Он уже сутки не ел и не пил. Только лежал бревном, не поднимая головы.

– Хватит! – решительно сказала осенённая, сняв с оборотня науз. – Перекидывайся.

Он не пошевелился.

Что делать? Опять вздеть ошейник и оставить лежать? Завтра им ехать. Как повезёшь в обозе волка? По всему выходило: придётся увещевать.

– Лют, пожалуйста, – с трудом проговорила девушка. – Нам отправляться поутру. Ну прости меня, не знаю за что! Перекинься. Я не хочу делать тебе больно, но ежели ты продолжишь артачиться, придётся.

Он не повернул головы.

– Я не тороплю. – Обережница поднялась на ноги. – Соберись с мыслями. Полежи ещё, подумай, и сам поймёшь, что ходить человеком гораздо лучше, чем получить вожжами поперёк хребта. Я пока на крыльце подожду. А ты поразмысли. Ты неглупый, поймёшь, что к чему.

Она развернулась уйти, но не успела сделать даже двух шагов, как сзади её сгребли под локти и оторвали от земли.

Лесана ударила его. Со всей силы. А он с такой же злобой отшвырнул её аккурат в ворох соломы, заготовленной для замены подстилки в хлеву. Ворох оказался жидкий: девушка, хоть и извернулась с кошачьей ловкостью, всё одно ушиблась.

А в следующую секунду Лют навис над ней, дёрнул вверх и зашипел в лицо:

– Никогда! Слышишь? Никогда не смей бить по носу! Это больно и… и… унизительно! Никогда!

Лесана на миг испугалась. Не того, что он нападёт. Вот ещё! Чего-то другого испугалась. Сама не поняла, чего именно. Не то непривычной ярости в его отсвечивающих звериной зеленью глазах, не то исказившего лицо гнева, не то того, как его колотило и трясло, словно в лихорадке.

– Никогда!

Лесана стряхнула его руки.

– Чего орёшь? Я не глухая!

Получилось грубо.

Лют замолчал. Потом усмехнулся. Поднял с земли, прихваченной ночным морозцем, ошейник, безропотно шагнул к обережнице. Лесана застегнула науз, отметив про себя, что ударила пленника чересчур сильно: он теперь даже ступал тяжело и заметно перекашивался на левый бок.

– Иди мыться. Завтра в дорогу. А от тебя псиной за версту прёт. Отвар в бане. Натрёшься, чтоб не разило.

Волколак молча похромал куда велено.

А наутро, когда Лесана сызнова облачилась в бабий наряд, её «брат» был по-прежнему угрюм и неразговорчив. Впрочем, девушку это не тронуло. Тамир беспокоил её гораздо сильнее, чем уязвлённая Лютова гордость.

* * *

Как сказал бы Донатос: «У дурака и беды дурацкие». И был бы прав.

Тамир вдруг понял, что скучает по наставнику. По отцу не скучал, даже помнил его смутно: высокий, крепко сбитый мужик с копной чёрных с проседью волос, натруженными огромными руками и похожим на орлиный клюв носом. Нос ему перебили ещё в раннем детстве, во время игры в ба́бки[16]. Отец говорил: кровища хлестала так, что он захлёбывался и рыдал, боясь умереть.

Смешно.

И тут же поселилась в душе неясная тревога. Понимание, что ли. Не был его отец ни высоким, ни крепким. И горбинки на носу у него не водилось.

Тамир растерянно пытался вспомнить ежели не лицо, то хоть имя, чтобы унять гнетущее смятение. Память отзывалась медленно и неохотно… Кое-как всплыло в мыслях только собственное отчество – Стро́кович. От этого стало чуточку спокойнее.

Повозка катилась и катилась по лесу. Деревья мелькали. Пахло весной. Айлиша любила весну…

– Лесана? – негромко позвал колдун.

– Что? – отозвалась обережница.

– Кто такая Айлиша? – спросил Тамир, стыдясь, что не помнит чего-то очень важного.

Во взгляде девушки отразилась бесконечная тоска, и она шёпотом ответила:

– Училась вместе с нами. На лекарку. Ты любил её. Хотел жениться. Но она умерла.

Колдун задумался, неосознанно погладил то место, где под рубахой скрывалась начертанная на теле реза, и попросил:

– Расскажи.

Было видно, что рассказывать ей не хочется, но она всё так же шёпотом заговорила:

– Учёба тяжко ей давалась. Да и к обычаям Цитадели всё никак не могла привыкнуть, смириться. А потом… умерла.

– Хворала? – спросил наузник.

В глазах Лесаны задрожали слёзы. Она сморгнула их и сказала отчего-то с трудом:

– Хворала.

Тамир кивнул. Ему было неловко. Он не испытывал ни грусти, ни горя, ни скорби. Он ведь не помнил эту девушку, а оттого и сожалеть о своей утрате не мог.

– Я забываю, Лесана, – признался он честно. – То, что давно было, забываю. А ежели чего помню, так оно чужое всё. Не моё. Ты подновляй резу, коли я запамятую.

Прошлое и впрямь подёрнулось туманной дымкой, но настоящее Тамир помнил отчётливо. Лишь иногда какими-то урывками. Это неправильно. Не по-людски. Взять хоть стариков: они помнят молодость и юность, но напрочь забывают минувший день. У него же всё иначе.

Каждое утро, умываясь, обережник читал на воду наговор, усмиряющий навь. Знал: долго так продолжаться не может. Но ещё знал, что до зеленника́ продержится. А дальше… креффам решать.

Ивор больше не пытался вырваться, подчинить его себе. Однако присутствие чужака Тамир чувствовал каждый миг. Иногда ему казалось, будто он гость в собственном теле. Иногда – что истинный хозяин. Воспоминания сплетались. Боль и тоска ушли, им на смену заступило беспокойство.

– Мне всё кажется, я что-то позабыл. Кого-то мне будто надо отыскать. Но не помню кого…

Лесана обняла его за плечи, задыхаясь от боли. Той самой боли, которая никак не связана с телесной хворобой, но от которой в груди вскипает неодолимая му́ка. И трудно сделать вдох, трудно говорить. Только горечь слёз комком становится в горле, и не протолкнуть тот ком ни питьём, ни яством, лишь рыданиями.

Но обережники не плачут. Не умеют.

Лесана видела, как меняется Тамир. То были страшные перемены. Тем страшные, что заметить их мог лишь тот, кто хорошо его знал. Колдун был всё так же молод и крепок. Не убавилось в движениях его и голосе решительности. Всё так же ярко горел в нём дар. Но в глазах нет-нет да мелькала детская растерянность, словно оказался он внезапно один в чужих людях и не понимал, как очутился среди них и что теперь должен делать.

В такие моменты Лесане хотелось вцепиться ему в плечи, уткнуться лбом в твёрдую грудь и разрыдаться по-бабьи в голос.

Но обережники не плачут. Не умеют.

Лют с ней почти не разговаривал. Все долгие дни пути он был угрюм и молчалив. Но слушался беспрекословно, а оттого, как и Тамир, был не похож на себя самого. От них обоих Лесане делалось так тошно, что хоть в петлю лезь.

Поэтому, когда обоз остановился на ночлег, девушка вызвалась сходить к ручью за водой. Отговаривать её не стали. Мало ли зачем девке к воде надо? Пусть идёт. Уж одну-то бадью точно донесёт, не переломится. И она отправилась, чтобы хоть оборот побыть одной.

Ручей оказался узкий, а вода в нём ржаво-рыжей, с коричневыми рыхлыми сгустками ила по берегам и узловатыми корнями сосен, темнеющими на дне.

Лесана смотрела, как журчат и переливаются водные дорожки, как высохшая, похожая на лыко трава колышется в потоке и как меняется узор песка на дне. А потом её толкнули между лопаток, и она полетела кубарем, запутавшись в подоле.

Обережница вскочила мгновенно. Выучка-то даже в бабьем наряде никуда не делась.

Напротив стоял мужчина и смотрел исподлобья. Он не предпринимал попыток напасть, но был готов в любой момент отразить удар.

– Скажи Люту: Мара ушла из стаи, наделав беды. Ищут её по всему лесу.

Обронил и исчез. Только серая шкура мелькнула среди деревьев. А Лесана застыла, словно пригвождённая.