Однажды он открыл глаза и увидел над собой что-то огромное, серое.

Над ним возвышался здоровенный зверь. Мягкое брюхо было близко, только руку протяни.

Фебр лежал и равнодушно смотрел в темноту. Где-то рядом крались хищники. Они шли на запах. Они злились. Они хотели есть. Мерцали в полумраке огоньки голодных глаз.

Шерсть вдоль хребта огромной волчицы стояла дыбом, переливалась зелёными искрами. Оборотница переступала с лапы на лапу, глядела злобно и жадно. Лязгнули острые зубы. Утробный рык разнёсся над чащей. Волчица ясно давала понять, что расставаться со своей добычей не собирается.

Серые тени испуганно шарахнулись за деревья: противник был велик и страшен. Но голод сильнее страха, а враг, как бы ни был силён и свиреп, рано или поздно устанет. Поэтому хищники не отступят. Они будут ждать. И вот тогда…

– Эй! – Волчица обернулась женщиной, упала на колени и встряхнула безжизненно лежащего человека. – Поднимайся! Их слишком много! Надо идти. Давай!

Она лихорадочно оглядывалась и коротко взмахивала рукой, когда кто-то из оголодавших хищников подступал ближе. Зелёное сияние таяло в воздухе.

Оборотница вздёрнула Фебра с земли, забросила его руку себе на плечо и крепко ухватила за пояс. Однако ноги не держали обережника. И он повис на волколачке.

– Давай! – прохрипела она. – Это дикие. Скоро рассвет, они отстанут… Только иди. Хранителей ради иди упырина лохматая!

– Куда?

Он споткнулся, потому что правая нога подкосилась, полыхнув свирепой болью. Сломана.

Женщина не слушала. Она лихорадочно озиралась, рассыпала в стороны бледные искры дара и волочила на себе спутника, тяжело, со свистом дыша.

– Больше… не могу…

Обережник оступился, вскрикнул и упал бы ничком, но сильные руки удержали его, помогли мягко осесть на землю.

Всё вокруг кружилось и ходило ходуном.

– А ну вставай! – Его сызнова потянули вверх, вынуждая подняться. – Вставай, скотина ленивая!

Чёрные тени подступали всё ближе.

– Не могу…

Фебр повисал на ходящей. Безвольный, едва живой.

Глухое рычание. Волчица встала между человеком и крадущимися хищниками. Фебр понимал: от него пахнет кровью и изъязвлённой плотью. Преследователи чуют слабость добычи. Значит, будут загонять, принуждая идти и идти, чтобы жертва выбилась из сил. Диких слишком много, а одна осенённая не сможет сдержать безумную голодную стаю, опьянённую близостью вожделенной трапезы. Скорее бы рассвет, Хранители!

Волколачка краем глаза следила, как обережник стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрел на свои изувеченные ладони. Он знал, о чём она думала: нашёл, мол, время раны рассматривать! Тем паче один глаз всё равно незряч. Волчица яростно лязгнула челюстями. Дикий, подошедший слишком близко, отпрянул на полшага, а после начал медленно обходить противницу по крутой дуге. Он уже подобрался для прыжка, когда чащу озарило слабое сияние…

Звери взвизгнули, шарахнулись в сторону. Волчица же оглянулась и зашипела от боли.

Фебр смотрел в пустоту, а с кончиков подрагивающих пальцев к локтям бежали бледные голубые искры дара.

Ходящая отвернулась от слепящих сполохов, торопливо перекинулась и сызнова вздёрнула спутника на ноги. Не побоялась ведь, что ударит, вышибет из неё дух.

– Дохлятина такая! – ругалась волчица. – Да переставляй же ты ноги!

Он не мог идти, только висел на ней весь потный, надсадно дышащий, не понимающий ничего… Как дар-то ещё теплился?

Дикие боязливо крались следом. Они поняли, что добыча может сопротивляться, и сызнова взялись выжидать. Впусте. Небо над лесом наконец-то начало бледнеть…

Оборотница опрокинулась на землю. Обережник рухнул рядом, как подрубленное дерево. Она приложила голову к его груди и тут же зашарила руками по измождённому, изуродованному телу, зашептала:

– Нет-нет-нет-нет-нет… Рано, рано, РАНО!!!

Сызнова ударила ладонью туда, куда била все эти дни.

От середины его груди по телу стремительными потоками хлынуло зелёное сияние.

Впрочем, плававший в полубреду Фебр ничего не почувствовал. Только краем угасающего сознания успел понять, что его ждут очередной чёрный провал и холод, похожий на смерть.

* * *

– Как тебя зовут? – спросила женщина, когда он сызнова пришёл в себя. – Помнишь?

Нынче, несмотря на яркое ласковое солнце, он особенно сильно мёрз и не хотел говорить.

– Вспоминай!

Он без интереса смотрел на свои изъязвлённые безобразными ранами руки.

– Это важно. Иначе смерть.

Он честно пытался сделать, как она просит. Он не хотел умирать. Но не помнил.

Пощёчина. Вторая. Он к ним уже привык. Вспышки зелёного света перед глазами. А потом огненный шквал полыхнувшей по всему телу уже позабытой боли. Внезапной, страшной.

– Вспоминай! – рычала ему в лицо волколачка. – Вспоминай, как тебя зовут! Вспоминай, кто ты!!!

Звериные глаза полыхали гневом.

– Фебр, – прохрипел он. – Обережник.

Тот же миг боль отступила.

– Фебр. – Женщина обняла его голову, которая только что едва не взорвалась от страдания. – Чш-ш-ш…

Он с облегчением закрыл глаза. Он помнит.

– Теперь идём.

Обережник послушно поднялся.

Женщина свела вместе ладони. Меж её пальцев полыхнула зелёная искра. Ручеёк бледного в свете дня сияния стёк на раскисшую лесную землю. Во все стороны побежали мерцающие волны дара, разглаживающие лунки следов и уносящиеся дальше в чащу.

Человек равнодушно стоял и смотрел на это, покуда в его израненную ладонь не ткнулась носом огромная волчица. Только тогда он словно очнулся и крепко вцепился хищнице в холку. Зверь потрусил вперёд. Его спутник деревянной походкой пошёл рядом.